Холмы и сны

Рейстлин наощупь вплетает гладкие шёлковые ленты в мягкие пушистые кудри, прикрыв усталые глаза. Притихший было эльф напевает одну из колыбельных на непонятном для человеческого слуха языке. – Шалори, Вы были правы в одном, – Даламар гибко поворачивается к нему лицом и смотрит в глаза. Рейстлина пронзают два сапфира, два голубых бриллианта, две дивных сияющих капли росы на берегу заповедной реки, в чьих светлых прозрачных водах не видно дна... – Человек, что сдался на милость пикси, подобен им и не стареет. В Холмах правда нет смерти и боли. И времени тоже нет. Ваше проклятье бессильно. Он выкручивается из его рук и тянется пальцем к его губам, запрещая говорить: – Это наша тайна. Никто не знает. Даже наши братья, старшая кровь, эти выскочки, эти Высшие эльфы... Они не спрашивали. Представляете, Шалори? Они за сотни вех ни разу не подумали, что мы, низшая раса, на что-то годны. Какая нелепость... А фейри никогда никому не признается. Фейри не может лгать, но не обязан говорить правду. Рейстлину кажется, что с каждым тихим торопливым словом, срывающимся со знакомых нежных губ, за его спиной неумолимо закрывается заслон между ними и людьми. Как он только что вплетал ленты в мягкие светлые кудри, так лозы дикого вьюнка плетут ровную сеть-завесу позади, закрывая собой солнечный свет. Высокие луговые травы сплетаются, вырастая выше человеческого роста, пряча тропинку и следы. – Это Ваше спасение, Шалори. В магии, всё, как Вы и говорили, ну почти... – эльф причитает, крепко обхватив его лицо холодными ладонями, и приблизившись вплотную. Только теперь Рейсту ясно видно, что голубые озёра чужих глаз – неживые, мёртвые, застывшие под вечным льдом; – Вы же сами шли за мной. Ели мой хлеб. Пили со мной вино. С каждым мигом, каждой упавшей на дно песочных часов песчинкой, каждым пропущенным биением сердца, мир вокруг мага теряет резкость и краски. Он заваливается вперёд, потеряв опору. – Даламар... – Вы хотели этого. Жаждали избавиться от проклятья. Я выполнил Вашу волю, Учитель. Тьма вокруг сгущается, когда земляной вал закрывает собой вход, и единственный свет впереди исходит из холодных голубых глаз. – Вам больше нет места на земле, Шалафи. Ваш дом – Холмы. Измученное слабое человеческое тело рассыпается прахом из песочных часов. *** – Даламар! – Рейстлин просыпается от разрывающего слабую грудь крика в сбитой постели, дёрнувшись всем телом и чуть не скинув с себя эльфа. Эльфа!.. – Шалафи! – Даламар держится за его занесённую вверх руку, – Шалафи, это сон. Всего лишь сон! Взгляд золотых глаз останавливается на чужом лице, узнавая: потемневшие в ночи, как любые водоёмы, зрачки, и будто намокшие сизые радужки глаз с покрасневшим белком; на одно мгновение приоткрытый рот с кромкой тонких губ. Песок в часах иссякает и возрождается вновь, Рейстлин наконец овладевает собой в полной мере и может ясно увидеть, что... ...Маленький эльф горько плачет, сжавшись и зажмурив глаза. Его всего мелко трясёт, дрожат даже кончики опущенных ушей. – Боги. – Даламар, – Рейстлин торопливо садится в постели, протягивает ему руки для объятий, и эльф прячет мокрое лицо у него на груди. – Я напугал тебя? Прости. Это только сон, один из тех, какими меня вечно мучает Такхизис. Мне следовало уже привыкнуть, а не пугать тебя посреди ночи. – Вы так страшно кричали, – он сбивчиво шепчет между задушенными рыданиями, – Я боялся, что... – Что я скажу непоправимое? Глупости, – Рейстлин нежно целует его в макушку и прижимается носом, – Никакая Тёмная Богиня не заставит меня отказаться от моего эльфа. – Что Вам явилось во сне? – Глупости, Даламар, это не имеет никакого значения, неважно... – Важно, – он перебарывает и себя, и его, отстраняясь, чтоб снова поймать прямой взгляд, – Что Вы видели? Что я Вас предаю? Что завладею Вашей магией? Что? Скажите это сейчас, я прошу Вас. – Что ты запираешь меня в Дальних Холмах. Что все легенды о пикси были правдивы, и всё это время я давно мёртв, многие сотни лет заперт с тобой в фейском кругу, пока там, снаружи, проносятся столетия и мои кости рассыпаются прахом. Рейстлин произносит это вслух, на одном выдохе, и липкий иррациональный холод за грудиной будто бы выходит вместе со словами, вместе с придыханием. От мерзкого сна не остаётся ни следа. Рядом остаётся эльф. Всё такой же живой, любимый и нежный, даже сейчас, когда лицо покраснело от слёз и пошло пятнами. Какой же дурачок... – Я даю слово, этого никогда не случится, – Даламар целует его кисти рук, его ладони, припадает нежными губами к сухой тонкой золотой коже, – Рейстлин, я никогда не заберу твою жизнь, никогда, она только твоя... – И ты тоже мой, – маг вновь прижимает его к своей груди, – Во сне я был согласен остаться в Холмах по своей воле, лишь бы быть с тобой. Глупое откровение, должное утешить и доказать любовь, лишь доводит Даламара до новых слёз. Рейстлин прижимает его ещё ближе, принимаясь шептать: – Ну что ты? Всё прошло, всё, всё, всё, а ты ещё плачешь, – Рейстлин нежно утирает его мокрые щёки, – Ты что? – Но Вам такое снилось! – Всебесцветная любит меня мучать, и в этот раз у неё получилось сжать моё сердце в тиски слезами моего маленького глупенького эльфа. – Но Шалафи... – Это даже не моё подсознание, – он гладит кудрявую голову, прикрыв глаза, – В этот раз Тёмная Госпожа не смогла угадать. Боюсь я совсем другого. – Шалори? – Спи спокойно, обещаю, ничего не случится до самого рассвета. От всего пережитого на Даламара накатывает страшная слабость, но даже так сон не идёт обратно; Рейстлин прячет его от света трёх Лун под одеяло, и эльф засыпает в его объятьях до самого утра. *** Поэты говорят, что Мир спасётся любовью. Далеко, выше белых крыш Палантаса и тёмного шпиля Вайертской Башни, низких облаков и далёких звёзд, застряв меж воплощений и закрытых Врат, Всебесцветная Драконица бессильно зашипела и заскребла когтями. Любовь несовместное соединяет, Любовь открывает любые Врата! В ещё одну тихую ночь небо над Ансалоном не потеряло ни одного созвездия. Любви на Бездну времени мало: Любовь так ужасно на земле занята.