Лимит трассы

Будильник не зазвонил, или я его проебал сквозь сон, но это не имело никакого значения, потому что солнце уже выжигало глаза через неплотно задернутые шторы в спальне. Голова была тяжелой, будто её набили мокрым песком, и первым же ощущением после пробуждения стала тупая пульсация в висках. Я перевернулся на спину, чувствуя, как влажная от пота простыня липнет к коже, и уставился в белый потолок. Зачем вообще вставать? Этот вопрос всплывал каждое утро с завидной регулярностью, особенно после того пиздеца, который творился в команде последние три недели. В груди стоял привычный ком, который не удавалось ни проглотить, ни запить водой, он просто жил там, давил на легкие, мешал сделать нормальный глубокий вдох. Я провел рукой по лицу. Надо побриться. Надо встать, выпить этот протеиновый коктейль, поехать в зал, улыбнуться Андреа, сделать вид, что я в порядке, я мотивирован, в конце концов, я гонщик «Феррари», а не кусок дерьма, который не может удержать машину на трассе. Телефон на тумбочке мигнул экраном. Я потянулся за ним, хотя знал, что ничего хорошего там не увижу. В общем чате пилотов висело сорок непрочитанных сообщений. Ландо, судя по всему, снова страдал бессонницей и спамил какими-то тупыми мемами про отмененные круги. Ландо: Кто-нибудь видел, что они наворотили с поребриками в Варианте Альта? Они там совсем ебнулись? Ландо: [Изображение] Джордж: Это обсуждали на брифинге. Ты спал? Ландо: Я медитировал. Алекс: Ты храпел. Я пролистнул переписку, не вчитываясь. Палец замер над именем Макса в списке контактов. Он ничего не писал в общий чат. Макс вообще редко там появлялся, если дело не касалось каких-то организационных вопросов или если его не тэгали напрямую. Последний раз мы общались лично в Майами, перекинулись парой фраз о деградации шин, и он выглядел так, будто ему абсолютно похуй на всё вокруг, кроме его машины. Везет ублюдку. У него под жопой ракета, а у меня красный трактор, который пытается меня убить в каждом третьем повороте. Если даже Льюис с его опытом не мог заставить это шасси работать, что уж говорить обо мне. Я отбросил телефон и все-таки заставил себя сесть на кровати. Ноги коснулись холодного пола. В квартире было тихо. Раньше я любил эту тишину, она давала отдых после рева моторов и криков инженеров в радио, но теперь давила на уши. Я прошел на кухню, на автомате сунул капсулу в кофемашину и нажал кнопку. Жужжание аппарата немного разбавило мертвую атмосферу. Пока кофе наливался в чашку, я подошел к панорамному окну. Внизу жило Монако. Яхты покачивались в порту, маленькие человечки суетились, машины ползли по дорогам. Красиво. Дорого. Бессмысленно. Если я сейчас открою окно, перелезу через перила и шагну вперед, сколько времени понадобится, чтобы новость разлетелась по миру? Секунд тридцать? Меньше? «Шарль Леклер, надежда Скудерии, размазался по асфальту в Монте-Карло». Звучит как заголовок для La Gazzetta dello Sport. Я усмехнулся своим мыслям, сделал глоток горячего кофе, обжигая язык. Нет, я не сделаю этого. Мама расстроится. Артур не поймет. Да и контракт разрывать посмертно — слишком много бумажной волокиты для менеджмента. Телефон в руке завибрировал, вырывая меня из ступора. Андреа. — Да? — хрипло ответил я, даже не прочистив горло. — Ты где? Мы договаривались в девять. Сейчас девять пятнадцать. Ты забыл, что у нас сегодня кардио и шея? — Я проспал. Буду через полчаса. — Шарль, соберись. До Имолы меньше недели. Тебе нужно быть в форме. — Я в форме. Просто проспал, — не еби мне мозг с утра пораньше. Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Кинул телефон на столешницу так сильно, что тот проехал по поверхности и чуть не свалился на пол. Ярость вспыхнула мгновенно, как спичка, и так же быстро погасла, оставив после себя только усталость. Я допил кофе залпом, поморщившись от горечи, и пошел в ванную. Душ затянулся на непозволительно долгое время. Горячая вода била по затылку и плечам. Мышцы ныли. Каждая гонка выматывала не столько физически, сколько морально, но тело всё равно помнило перегрузки. Я смотрел, как вода стекает по груди, по животу, уходит в слив. Смывает пот, но не смывает это ощущение грязи и неудачи, которое прилипло ко мне второй кожей. Я намылил мочалку и прошелся ей по уже красным предплечьям. Когда я вышел из дома, вовсю палило солнце. Я сел в свою черную «Феррари», которая несмотря на отсутствие красного всё равно была слишком заметной. Люди оборачивались. Кто-то достал телефон, чтобы сфотографировать. Я натянул кепку ниже на глаза и вдавил педаль газа, лишь бы побыстрее скрыться от этих взглядов. Они видят героя. Они видят принца Монако. Они не видят, что внутри у этого принца пустота размером с черную дыру. В зале Андреа гонял без жалости. И это было хорошо. Физическая боль заглушала мысли. Когда держишь вес на шее, пытаясь не сломать позвоночник, или когда бежишь на дорожке до привкуса крови во рту, у тебя нет времени думать о том, что твоя жизнь катится по наклонной. — Еще пять повторений, давай! Не халтурь! — орал Андреа, нависая надо мной. Я стиснул зубы. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Металлический груз с грохотом опустился. Я сполз с сиденья, тяжело дыша и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Неплохо, — кивнул Андреа, протягивая мне бутылку с водой и полотенце. — Но, Шарль, выглядишь ты… — он не закончил. — Ты спишь вообще? — Сплю, — соврал я, вытирая лицо. — Просто устал. Сезон тяжелый. — Он только начался, по сути. Если ты сейчас сгоришь, что будет к Абу-Даби? — Я не сгорю. Я ушел в раздевалку, не желая продолжать этот разговор. После душа я переоделся в свежую футболку и джинсы, чувствуя приятную усталость в теле. Единственное время, когда я ощущал себя хотя бы немного живым, наступало после изнурительной тренировки. Вернувшись домой, я бесцельно слонялся по комнатам. Есть не хотелось. Играть на фортепиано не было настроения — я садился за инструмент, нажимал пару клавиш, слышал печальный звук и тут же закрывал крышку. Музыка сейчас только усугубляла состояние. Мне нужно было что-то другое, что требует полной концентрации, но не предполагает физического присутствия людей. Я зашел в комнату с симулятором. Включил компьютер, гудение кулеров наполнило пространство. Три монитора вспыхнули, освещая полутемное помещение синеватым светом. Я сел в ковш, привычным движением подогнал педали. Руль лег в руки как влитой. Здесь всё легко: ошибаешься, нажимаешь кнопку «рестарт». Жаль, в жизни такой нет. Я запустил iRacing. Просто покататься, без стрима. Не хотелось видеть комментарии, отвечать на дурацкие вопросы фанатов про мой любимый цвет. Спойлер: любой, кроме красного. Я выбрал трассу в Спа, проехал пару кругов, вкатываясь. Времена были так себе. Концентрация плавала. В наушниках запищал Discord, в углу монитора загорелся значок уведомления. Кто-то зашел в мою приватную комнату на сервере. MaxVerstappen присоединился к сессии. Что он тут делает? У него же свободные дни, он должен быть где-нибудь на яхте, или, не знаю, что там делают чемпионы мира в свободное время. Полируют свои кубки? В чате игры появилось сообщение. MaxVerstappen: Спа? Серьезно? Ты решил убиться в Красной воде? Я усмехнулся. Типичный Макс. Сразу по делу и с поддевкой. Charles_Leclerc: Тренируюсь обгонять тебя, когда у меня будет нормальная машина. MaxVerstappen: Удачи с этим. Заходи в дискорд, мне скучно ездить с ботами. Я колебался секунду. Говорить с кем-то не хотелось, но Макс не из тех людей, кто станет докапываться. Я надел гарнитуру и кликнул по каналу. — Ты будто марафон бежал, — раздался в наушниках спокойный голос Макса с характерным голландским акцентом. — Я только из зала, — ответил я, поправляя микрофон. — А ты чего не отдыхаешь? — Я отдыхаю. Ты на каком сетапе едешь? Стандартный? — Да, я не заморачивался. Просто зашел круги понаматывать. — Я скину тебе свой. У тебя заднюю ось срывает в «Автобусной остановке». — Ты следил за мной? — Я просто зашел на сервер и увидел твои времена. Они дерьмовые, Шарль. — Спасибо за честность. — Всегда пожалуйста. Лови. В чате звякнуло уведомление о передаче файла. Я скачал настройки, применил их. Макс выехал из боксов на виртуальной трассе, я пристроился за ним. Мы начали молча наматывать круги. Звук моторов в ушах иногда прерывался редкими комментариями Макса. Было странно успокаивающе. Я следовал за его задним крылом, удерживаясь в слипстриме. Макс ехал идеально, чисто, каждый круг в одну и ту же десятую. Я пытался соответствовать, но мысли всё равно уплывали. Вчерашний разговор с Вассёром возник в памяти. «Нам нужно больше стабильности». Дайте мне машину, у которой не отваливается гидравлика, и я дам вам стабильность. На входе в «Ле-Комб» я перетормозил, машину дернуло, и я улетел в гравий, смачно врезавшись в барьер. Руль вырвало из рук, фидбэк больно ударил по пальцам. — Блядь! — выкрикнул я, ударив кулаком по столу. — Ты перегрел резину, — Макс был невозмутим. — Два круга назад ты заблокировал колеса в первом повороте, образовалась проплешина. Ты должен был это почувствовать. — Я почувствовал. Я просто… отвлекся. — В гонках ты тоже отвлекаешься? — Макс, я не на работе. Повисла пауза. Я нажал кнопку возврата в боксы. Машина восстановилась, механики снова засуетились вокруг нее. Я сидел, глядя на экран, и чувствовал, как злость подступает к горлу. Даже в этой сраной игре я не могу быть идеальным. — Что-то случилось? — вдруг спросил Макс. Тон изменился. — Или это всё еще из-за Майами? — Всё нормально. Просто устал. Не выспался. — Ты всегда говоришь, что устал. Но сейчас ты даже водишь как уставший. Это опасно. — Я знаю. Я не хотел развивать эту тему. Боялся, что если начну говорить, то вывалю на него всё то дерьмо, что копилось месяцами. Например, как отреагирует Макс, если я скажу ему, что ненавижу просыпаться по утрам? Или что боюсь садиться в болид, потому что не доверяю ему. Максу это не нужно. Мы соперники, коллеги. Мы, может, приятели, которые играют в игры, но не друзья, которым плачутся в жилетку. — Слушай, — Макс снова заговорил, прерывая мои мысли. — Я буду в Монако завтра вечером. У меня там съемки, так что, если хочешь, можем пересечься. Или просто погонять в симе у тебя, если лень выходить. Макс предлагает встретиться? Обычно инициатором каких-то тусовок был Ландо или Пьер. Макс всегда держался особняком, предпочитая компанию своих котов. — Ты хочешь прийти ко мне? — переспросил я, чувствуя себя идиотом. — Ну, у тебя же нормальный риг стоит? Или ты играешь на геймпаде? — Иди ты. У меня лучший риг в Монако. — Вот и проверим. Я захвачу пиво. Ты пьешь пиво? Я невольно хмыкнул. Уголок губ дернулся вверх. — Пью. Иногда. — Окей. Тогда завтра в восемь. Скинь мне локацию, я не помню, в каком именно доме ты живешь. — Договорились. Макс вышел из игры и голосового канала так же внезапно, как и появился. Я остался сидеть в тишине, глядя на пустой трек на экране. В груди что-то шевельнулось. Скорее всего, удивление. И, может, крошечное облегчение от того, что завтра вечером не придется сидеть одному и смотреть в стену. Вечер прошел в тумане. Я заказал еду, поковырял вилкой салат, выбросил половину. Смотрел какой-то сериал, даже не вникая в сюжет. Спать лег рано, но сон не шел. Я ворочался, сбивал простыни. В голове крутились мысли о предстоящей встрече. О чем нам говорить? Мы никогда не обсуждали что-то, кроме гонок. Вдруг будет неловкое молчание? Вдруг он увидит, в каком состоянии моя квартира? Я огляделся в темноте. Вроде чисто, клининг был вчера. Ощущение бардака было внутри меня. На следующий день я проснулся с тем же тяжелым чувством, но теперь к нему примешалась тревога. Я снова поехал в зал, отработал программу на автомате. Андреа заметил мою нервозность. — У тебя свидание? — спросил он, когда я уронил гантель. — Что? Нет. С чего ты взял? — Ты дерганый. — Просто Макс заедет вечером. Андреа поднял брови. — Ферстаппен? Вы что, теперь лучшие друзья? — Ему просто скучно. Всё, отстань. Остаток дня я потратил на то, чтобы привести квартиру в вид, пригодный для приема гостей. Убрал разбросанные ноты с пианино. Спрятал толстовку, валявшуюся на диване. Проверил холодильник — там было пусто, за исключением бутылок воды. Пришлось заказать доставку продуктов и пива, раз уж Макс про него говорил. Я купил «Хайнекен», надеясь, что его голландский патриотизм оценит жест, хотя на вкус это было то еще пойло. В восемь вечера домофон звякнул. Я посмотрел на камеру. Макс стоял у входа в подъезд в обычной белой футболке, джинсах и кроссовках. Никакой командной атрибутики «Ред Булл», слава богу. Я нажал кнопку открытия двери. Пока Макс поднимался на лифте, я успел трижды проверить, как выгляжу в зеркале. Черная футболка, спортивные штаны. Домашний вид. Я не пытаюсь произвести впечатление. Звонок в дверь. Я открыл. — Привет, — Макс стоял на пороге, держа в руке крафтовый пакет. — Твой консьерж смотрел на меня так, будто я собираюсь ограбить тебя. — Привет, заходи. Консьерж просто болеет за Хэмилтона, — я отступил, пропуская его внутрь. Макс прошел в прихожую, оглядываясь. — Неплохо. Света много. И тихо. — Это пока соседи сверху не начинают ремонт. Разувайся, тапки там. Он скинул кроссовки, приставил их к стене, оставшись в носках. Видеть Макса у себя в прихожей было… непривычно. Ферстаппен принадлежал паддоку, раскаленному асфальту, вспышкам камер. Там он был без преувеличения машиной для побед в синем комбинезоне. Без шлема и логотипов спонсоров он казался другим человеком, чье присутствие сейчас нарушало вакуум, в котором я восстанавливался после гонок. Мы прошли в гостиную. Макс поставил пакет на кухонный остров. — Я принес немного еды. Не знал, есть ли у тебя что-то. Тут бургеры из того места на углу. — Бургеры? Меня Андреа убьет. — Андреа здесь нет. В желудке предательски екнуло. — Ладно, давай бургеры. Я взял пиво. Мы сели за стол. Разговор сначала клеился с трудом. Мы обсуждали погоду, предстоящий этап в Имоле, новые обновления, которые «Феррари» обещала привезти — и которые, скорее всего, не сработают. Макс ел быстро, с аппетитом, не стесняясь пачкать руки соусом. Я жевал медленно, вкус казался картонным, но я заставлял себя глотать. — Так, — сказал Макс, вытирая руки салфеткой и отпивая пиво. — Показывай свой риг. Если он хуже моего, я буду смеяться. — Пошли. Мы перешли в игровую комнату. Макс оценил оборудование профессиональным взглядом. Потрогал руль, нажал на педали рукой. — Жестковато. Сколько килограмм? — Девяносто. — Хм. У меня сто. Ладно, сойдет. Давай запустим что-нибудь. Кто едет первым? — Садись ты. Покажи мастер-класс. Макс уселся в кресло, подвигался, устраиваясь поудобнее. Я стоял рядом, облокотившись о косяк, и смотрел на его профиль. Было что-то гипнотическое в том, как Макс менялся. Секунду назад он сидел с бургером на кухне, а сейчас его тело напряглось, подстраиваясь под виртуальную перегрузку. Ему пришлось повозиться с настройками: отодвинуть педальный узел дальше, несколько раз с силой вдавить тормоз. Пластик скрипнул, щелкнули фиксаторы. Первый круг прошел грязно. В «Сент-Девот» на экране мелькнул дым от заблокированного колеса. В шикане машину выставило боком, и Максу пришлось резко дернуть руль, чтобы погасить занос. Он пару раз чиркнул колесом по барьеру, оставляя на виртуальной стене черные следы. — Сцепление здесь странное, — прокомментировал он, не отрывая взгляда от экрана. — В реальности в третьем повороте больше держака. — Это игра, Макс. — Симулятор должен быть точным. Слишком много фидбэка на поребриках. Руки устанут через полчаса. — Мне нравится чувствовать машину. — Тебе нравится страдать, я заметил, — бросил он, заканчивая круг. Внутри что-то сжалось, мышцы спины мгновенно напряглись. Он говорил о настройках руля? О силе отдачи, которую я выкрутил на максимум? Я посмотрел на него, но Макс даже не повернул головы. Я хотел огрызнуться, но промолчал. Язык прилип к нёбу. Макс встал с кресла. — Твоя очередь. Попробуй побить мое время. Я сел на его место и взялся за руль там, где только что были его руки. Я поехал. Я старался. Я действительно хотел показать ему, что я быстр. Первый сектор прошел с зеленым временем. Второй — фиолетовый. Я рисковал. В шикане после туннеля я прошел в миллиметре от стены. — Хорошо, — услышал я голос Макса над ухом. Он стоял совсем близко, глядя в монитор через мое плечо. — Не сбрасывай. Держи газ. Инстинкт кричал ударить по тормозу. Траектория была слишком узкой. Я послушался. Машину дернуло, но я отловил её. Пересек финишную черту. Легкие обожгло. Время было лучше, чем у Макса, на три тысячные. — Ха! — выдохнул я, отпуская руль. — Съел? Я резко повернул голову, ожидая увидеть его где-то сбоку. Макс наклонился, уперевшись ладонью в спинку моего сиденья, чтобы разглядеть дельту на дальнем мониторе. Пространства не осталось. Я вжался лопатками в ковш, но отступать было некуда. Передо мной было только его лицо. Без привычного визора шлема оно оказалось слишком близко. — Неплохо для водителя «Феррари», — тихо сказал Макс, глядя мне прямо в глаза. Я сглотнул. В горле пересохло. — Я могу быть быстрым, когда машина позволяет. — Я знаю, что ты быстр, Шарль. Проблема не в скорости. — А в чем? Макс выпрямился. Физическое давление исчезло, сменившись холодом от кондиционера. Макс ничего не ответил. Развернулся и вышел из комнаты. Я остался сидеть. Шум кулеров только усилился. Я посмотрел на пустой дверной проем. Что он увидел? Лишнее движение рулем? Дрожание рук? Я потер лицо ладонями. Кожа горела. Я только что выиграл у него на круге, но чувствовал себя проигравшим. Он зашел на мою территорию, разобрал мой пилотаж одной фразой, бросил диагностику и просто ушел. А я сижу здесь и прокручиваю его слова снова и снова, ищу скрытый смысл, пока он, наверное, просто открывает очередную бутылку пива. Злость на себя мешалась с бессилием. Я хотел встать, пойти за ним, потребовать объяснений, но тело было тяжелым. Я продолжал сидеть, тупо глядя на логотип, пока мысли пожирали остатки спокойствия. Вернулся Макс. В руке темнело стекло бутылки. Мои предположения подтвердились. Макс прошелся по комнате и остановился у окна вне поля моего зрения. — Проблема в том, что ты берешь всё на себя. Пытаешься компенсировать недостатки машины своим героизмом. Перегружаешь переднюю ось, перегружаешь резину, перегружаешь себя. — Легко говорить, когда у тебя «Ред Булл», — огрызнулся я, не поворачиваясь к нему. — Я был в «Торо Россо». Я был в «Ред Булл», когда мы проигрывали «Мерседесу» по секунде. Я знаю, что это такое. Но ты… ты ж как призрак на парадах. Пиксели расплывались перед глазами. Мне нечего было возразить, и от этого внутри жгло еще сильнее. Слова Макса били по больному. — Тебе-то какая разница? — спросил я глухо. — Меньше конкурентов. — Мне скучно выигрывать без борьбы, — хмыкнул Макс. — Мне нужен соперник, а не тот, кто сломался еще до старта. Я резко встал с кресла. В висках стучало. Злость снова накатила волной. — Я не сломался! Ты не имеешь ни малейшего понятия, что творится в моей голове. — Так расскажи, — он развел руками. — Мы здесь одни. Никаких камер, журналистов. Расскажи мне, какого хрена с тобой происходит. Кулаки сжались сами собой. Ногти впились в ладони. Макс поднес бутылку ко рту и сделал глоток. И я вдруг почувствовал дикое желание ударить его. Или заорать. Сделать что-то, что выйдет за рамки протокола. — Я не знаю, — выдохнул я, и силы покинули меня так же внезапно, как и пришли. Я опустился на диванчик, который стоял у стены. — Я просто… я не знаю, зачем я всё это делаю. Я просыпаюсь и хочу, чтобы этот день уже закончился. Я сажусь в машину и боюсь, что подведу всех. Команду, тифози… Отца… — имя застряло в горле комом. — Я устал, Макс. Я чертовски устал. Каждый раз, когда я думаю, что мы выбрались из дерьма, мы падаем еще глубже. Макс молчал. Он подошел и сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я ощутил его присутствие. — Похоже на выгорание, — сказал он просто. — Может, тебе сменить фокус? — На что? — я уставился на свои сцепленные руки. — Гонки — вся моя жизнь. У меня ничего больше нет. Я не врал. Вне кокпита я чувствовал себя полупрозрачным. Без шлема и руля я был просто набором ожиданий других людей. — Это и есть проблема. У тебя должно быть что-то еще. Стримы? Музыка? Девушки? Парни? Я не знаю, — он пожал плечами. — Что-то, что не зависит от времени круга. Я нервно усмехнулся. — Легко сказать. — Нихера не легко. Мне тоже было тяжело в 2018-м. Когда я крашился в каждой гонке и все называли меня «Крэштаппен». Я думал, меня выпрут. Но я научился отключаться. Когда я выхожу из паддока, Формулы не существует. Есть только я и мои близкие. Он повернулся ко мне всем корпусом, и его рука опустилась на мое колено. Первое, что я подумал, — тяжелая. Глупо, пожалуй. Но в тот момент мне показалось, что у Макса правда тяжелая рука. Не знаю, почему я сконцентрировался именно на весе. Не на тепле, не на самом факте прикосновения, который выходил за рамки нашего обычного взаимодействия, а именно на массе. Я уставился на широкое запястье с выступающей косточкой. В голове пронеслась совершенно неуместная мысль: сколько весит его уверенность? Может, поэтому он так быстр? Меня постоянно швыряло из стороны в сторону. Я был легким, меня сдувало ветром надежд. А Макс был тяжелым. Я не сдвинулся ни на миллиметр. Меня трясло изнутри, пробирало ознобом, который я даже не замечал, пока он не коснулся моего колена. В точке контакта, где лежала его ладонь, дрожь прекращалась. — Тебе нужно научиться посылать всё нахуй, Шарль. Искренне. От души. — Научи меня. В ту же секунду давление исчезло. Макс убрал ладонь. Я рефлекторно дернулся, чтобы вернуть ногу в прежнее положение. — Урок первый: допей пиво и перестань думать о стратегии хотя бы на один вечер, — он откинулся на спинку дивана, закидывая ногу на ногу. — Они всё равно проебутся, будешь ты о них думать или нет. Воздух вырвался из легких резким толчком. Я рассмеялся. Согнулся пополам так, что заболели ребра, а из глаз брызнули слезы. Возможно, причиной было державшее меня напряжение, но впервые за долгое время на моем лице была не вымученная улыбка для камер. — Ты ужасный человек, Макс. — Я реалист. Давай, включай что-нибудь другое. У тебя есть колда? Я хочу пристрелить кого-нибудь. Мы просидели до двух ночи. Экран телевизора мигал вспышками взрывов, освещая комнату резким светом. Мы орали друг на друга, забыв о соседях. Меня ни разу не посетила мысль, что завтра утром у меня встреча с тренером. — Слева! Слева! — кричал Макс, вдавливая кнопки геймпада так, будто переключал передачи. — Я вижу! Прикрой меня! Когда нас убивали двенадцатилетние школьники с никами вроде «Killer2013», мы синхронно матерились. Макс ругался на голландском, я переходил на французский, и никакие стюарды не могли оштрафовать нас за брань. На столе образовалось кладбище из пустых зеленых бутылок и скомканных салфеток. На лакированной поверхности блестели жирные пятна от соуса. Мир перестал быть колючим, углы сгладились. Макс сидел на полу с геймпадом на коленях, прислонившись спиной к дивану. Его лицо раскраснелось, волосы растрепались. Шутил он гораздо больше, чем обычно, и смех его был заразительным. — Эй, — он толкнул меня плечом в бедро. — Ты заснул? — Нет. Просто думаю, что ты стреляешь так же агрессивно, как водишь. — А ты кемперишь, будто шины бережешь, — фыркнул он. — Вперед. На телевизоре высветилась кроваво-красная надпись, но мне было плевать на проигрыш. Я откинул голову на спинку дивана. Потолок слегка плыл. Тело, привыкшее к жестким вибрациям, сейчас казалось невесомым. — Всё, — хрипло проговорил Макс. — У меня сейчас глаза вытекут. Он потянулся, позвоночник хрустнул, футболка выбилась из джинсов. Он потер лицо ладонями, смазывая усталость, потом кряхтя поднялся. Я следил за ним снизу вверх. Координация его не подвела, но стол он все-таки задел. Вставать на хотелось, но я заставил себя. Гостей принято провожать. Мы вышли в прихожую. Я прищурился, наблюдая, как Макс пытается попасть ногой в кроссовок. — Тебе такси вызвать? — спросил я, опираясь плечом о косяк. Голова немного кружилась. — Дойду, — Макс выпрямился, одергивая футболку. — Воздух полезен. На секунду его лицо приняло серьезное выражение. Брови сдвинулись, формируя складку на переносице, но мышцы были расслаблены, чтобы удержать эту маску сосредоточенности, и она сползла, оставив только усталую полуулыбку. — Если накроет, пиши. Я не психолог, но нытье выслушать могу. — Я не нытик. — Ты королева драмы. Увидимся в Имоле, — он криво усмехнулся, неаккуратно хлопнул меня по плечу, что пришлось опереться о стену, чтобы не потерять равновесие, и шагнул за порог. Дверь за ним захлопнулась. — Увидимся. Я прижался к двери спиной и закрыл глаза. Мгновенно стало пусто. Не тихо, а именно пусто. Нужно было выпить воды. Я прошел в спальню, упал на кровать прямо в одежде и мгновенно уснул без мучительных раздумий. Следующие несколько дней прошли в суматохе сборов. Чемоданы, перелеты, отели. Тело перемещалось в пространстве, подчиняясь расписанию в календаре, пока мозг работал в режиме энергосбережения. Имола встретила нас ослепительным солнцем и запахом разогретого асфальта. Небо было издевательски голубым без единого облачка, но я помнил слова Макса. «Посылать всё нахуй». Я пытался. В четверг был медиа-день. Бесконечные интервью. Вопросы одни и те же. Что вы ожидаете от уикенда? Что вы можете сказать про обновления? Как вам работается в одной команде с семикратным чемпионом? Я отвечал заученными фразами, улыбался в нужные моменты, кивал. Мой пресс-атташе была довольна. «Ты сегодня отлично держишься, Шарль», — сказала она мне в перерыве. Вечером я столкнулся с Максом в коридоре отеля. Мы жили в одном месте, как и большинство пилотов. Он шел навстречу. Волосы мокрые, на шее висит полотенце, лицо красное. Скорее всего, он был из спортзала. Я собирался на ужин с командой. — Привет, — кивнул он, не до конца останавливаясь, но шаг замедлил. — Привет. Как трек? Ты уже гулял? — Жарко. Придется попотеть. — Тебе полезно. — Не перегрейся до воскресенья, — бросил он через плечо и скрылся в лифте. Я постоял секунду, глядя на цифры этажей, и потряс головой. Уикенд начался сложно. Практики прошли с переменным успехом. Машина вела себя нервно. Обновленное днище, на которое в Маранелло молились последние две недели, работало, но не так, как обещали графики. Карбон скрежетал об асфальт, высекая искры, но скорости это не добавляло. В медленных секциях, вроде «Тозы», нос машины отказывался нырять внутрь. Я поворачивал руль, но передние колеса скользили, теряя зацеп. Приходилось бороться с весом болида, насильно заталкивая его на апексы. Квалификация стала катастрофой. Солнце палило, «Макларены» летели, Макс был близко, а мы… мы тонули. Во второй сессии я выжал из машины всё. Проехал круг на грани, задевая траву колесами. Я думал, этого хватит для десятой позиции, чтобы пройти дальше. — P11, Шарль. Мы выбыли, — голос Брайана в радио звучал виновато. Я ударил руками по рулю. — Принято. Двигатель заглушили. Я вылез из болида. Ноги затекли, запястья болели. Пиастри и Ферстаппен рубились за сотые доли секунды в борьбе за поул. Через пятнадцать минут я в одиночестве смотрел в монитор. Макс стал вторым, уступив Оскару какие-то крохи. Я уже собирался уходить, когда увидел Макса. Он шел с пресс-конференции, на нем всё еще висел комбинезон, расстегнутый до пояса. Он заметил меня в толпе репортеров, на секунду задержался. Подошел. Мы пожали руки. Макс на прощание хлопнул меня по плечу и направился дальше к камерам. После всех дебрифингов, где мы силились понять, почему обновления не сработали, и унизительных оправданий перед прессой в «загоне» я вернулся в свой номер отеля только к десяти вечера. Я был выжат. Адреналин, державший меня в тонусе в течение дня, схлынул, оставив после себя пустоту и ноющую боль в шее. Я заказал обслуживание в номер, не желая спускаться в ресторан и видеть чьи-то лица. Я лежал на кровати и листал инстаграм. Весь интернет анализировал плотность результатов: Пиастри — герой, Ферстаппен — стабилен, Леклер и Хэмилтон — провал Скудерии. Видео нашего с Максом рукопожатия обсуждалось не меньше. Фанаты писали тысячи комментариев. Кто-то видел в этом «поддержку», кто-то — «величайшее уважение», кто-то спамил хэштегом «Лестаппен». Если бы они знали, что мы ели бургеры и играли в Call of Duty пару дней назад. Реальность была куда прозаичнее и страннее, чем они могли себе представить. Экран телефона загорелся входящим сообщением. Макс Ферстаппен: Не спишь? Я удивился. Время близилось к полуночи. Шарль: Нет. Лежу. Пытаюсь понять, как этот трактор вообще поворачивает. Макс Ферстаппен: Я видел твой онборд во второй сессии. Тебя сорвало в «Аква Минерале». Ты рано открылся, слил выход на прямую. Шарль: Ты что, смотрел повтор моего вылета? Тебе заняться нечем? Макс Ферстаппен: Я должен знать своего соперника. Шарль: :) Толкового ответа от меня не последовало. Моя борьба завтра — это трафик, «Альпин» и «Астон Мартин», а не Ферстаппен на первой линии. Сообщение было явно издевкой, хотя, зная прямолинейность Макса, он вряд ли вкладывал двойное дно в свои слова. Я все-таки нашелся. Шарль: Анализируй лучше телеметрию Оскара или Джорджа. Макс Ферстаппен: Оскар был хорош, да. Три сотых. Обидно. Но мне было интересно, где ты. Шарль: Я в заднице, Макс. В чате появилась анимация набора. Три серые точки прыгали чересчур долго для Макса, который обычно писал коротко и по делу. Потом точки исчезли. Я подумал, что он передумал отвечать, но через пару секунд индикатор ввода появился снова. Я успел перебрать в голове кучу вариантов от нравоучений до банального «бывает», пока на экране наконец не высветилось новое сообщение. Макс Ферстаппен: У меня есть бутылка виски. Хорошего. Хочешь зайти? Или ты в режиме перед гонкой? Я посмотрел на дверь. Разум говорил: «Шарль, иди спать, завтра гонка, тебе придется прорываться с середины пелетона». Но та часть меня, которая хотела «послать всё нахуй», уже вставала с кровати. Шарль: Какой номер? Макс Ферстаппен: 304. Это было этажом выше. Я натянул худи, сунул ноги в кеды и вышел в коридор. В отеле было тихо, только где-то гудел пылесос. Я поднялся по лестнице, не став дожидаться лифта. Макс открыл почти сразу. Он был в спортивных шортах и без футболки. Я невольно скользнул взглядом по торсу. Ничего удивительного я там не нашел. Одним словом, гонщик. — Заходи, — он отступил. В его номере было прохладно, кондиционер работал на полную. После душного коридора кожа моментально покрылась мурашками. На невысоком столике стояла бутылка японского виски и два стакана. — Вторая позиция — не повод напиваться, — сказал я, закрывая за собой дверь. — А одиннадцатая? — Туше. Макс разлил янтарную жидкость. Мы сели в кресла у окна. За стеклом была темнота итальянской ночи. — За «Феррари», — поднял тост Макс. — Иди ты, — беззлобно усмехнулся я и чокнулся с ним. Горло обожгло приятным теплом. — Ты действительно думал, где потерял время? — спросил Макс, вытягивая ноги. — Конечно. Это моя работа. Одержимость, как ты бы назвал. — Знаешь, в чем твоя проблема, Шарль? — он покрутил стакан в руке. Кубики льда ударились о стенки мелодичным звоном. — Ты слишком хороший. — Что? — Ты слишком хороший. Ты хочешь, чтобы все были счастливы. Команда, семья. Ты берешь вину на себя, не обвиняешь других, даже когда те облажались, — он поднял глаза от стакана и посмотрел на меня. — Чтобы быть чемпионом, нужно хоть иногда быть эгоистом. — Как ты? Макс поморщился. — Я говорю команде, когда машина — дерьмо. Я могу крикнуть на инженера, если он тупит. Мне плевать, если они обидятся. Главное — результат. А ты… — он сделал большой глоток, кадык на его шее дернулся. — Ты извиняешься, даже когда стратегия была провальной. Я посмотрел на жидкость. Лед уже подтаял, и виски стал мутным. — Я не умею быть другим, Макс. — Можешь. Тот круг сегодня был диким. Но как только ты надеваешь кепку… щелк! — он щелкнул пальцами свободной руки. — И ты снова становишься этим… вежливым мальчиком из Монако. Макс подался вперед, поставив локти на колени. — Перестань быть удобным. В комнате повисла тишина. Алкоголь ударил в голову быстрее, чем я ожидал, на голодный желудок-то. — И что мне сделать? — спросил я тихо. Отводить взгляд я не стал, принимая этот странный вызов. — Наорать на тебя? Разбить стакан? — Сделай то, что ты хочешь. Действительно хочешь. Прямо сейчас без оглядки на последствия. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё окончательно идет трещинами. Вряд ли то было влечением — по крайней мере, я отчаянно пытался убедить себя в этом. Когда тонешь, уже не разбираешь, за что хвататься. Главное, чтобы было за что держаться. Сердце забилось где-то в горле. Что я хочу? Я хотел перестать чувствовать одиночество. Я хотел испытать что-то настоящее, острое, что заглушит эту бесконечную тоску. Макс замер, ожидая моего хода. Я медленно поставил стакан на стол. Встал. Колени подогнулись. Макс тоже поднялся. Мы стояли в полуметре друг от друга. Я подошел ближе, сокращая дистанцию до минимума, и почувствовал тепло, исходящее от его голой кожи. Желание накрыло волной — неожиданно захотелось контакта. Я положил руку ему на шею, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке. Макс не шевельнулся. Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер молча умолял об уничтожении. — Если я это сделаю, мы не сможем сделать вид, что этого не было, — предупредил я и прижался своими губами к его. Дыхание остановилось, внутри что-то лопнуло, а его руки так и остались лежать вдоль тела, даже не шелохнувшись, и в моей голове вспыхнули все красные лампочки разом. Я сошел с ума, потерял здравый смысл, забыл всё, чему меня учили, потому что не было ни одной логичной причины целовать Макса. Я не любил его. Я даже не был уверен, что он мне нравится как человек. Нет, объективно, если смотреть со стороны, Макс был хорош собой в этой своей угловатой прямолинейной манере, но всё это не имело значения. Он мог быть кем угодно. Я не хотел его. Вкус виски на его губах отдавался колючим теплом. Я закрыл глаза, чтобы не видеть его открытых глаз — я был уверен, что он смотрит. В тот момент я ненавидел себя больше всего. Макс точно выставит меня за дверь, и завтра об этом будет знать весь паддок. Карьера закончена. Репутация — в труху. И ради чего? Ради того, чтобы убедиться, что внутри меня всё еще есть нервные окончания? Я усилил нажим, пытаясь вызвать реакцию. Боль. Непонимание. Да хоть бы отвращение. Дай мне что-нибудь, Макс! Почему мне нельзя ощутить хоть что-то, кроме этой удушающей пустоты? Я готовил жалкие слова извинения, когда рваный выдох Макса ударил мне в щеку. И прежде чем я успел осознать, что происходит, его руки схватили меня за талию и притянули к себе. В голове взорвался фейерверк. И стало так тихо, как не было уже давно. Отсутствие мыслей подтолкнуло меня к пропасти, и я, потеряв последние тормоза, вцепился в плечи Макса и толкнул его к стене. Столик рядом жалобно звякнул, бутылка виски опасно качнулась, но устояла. Тишина. Как же я искал эту тишину. Последние месяцы я гонялся за ней, как ненормальный. Нащупывал её на дне бутылки, в реве мотора, в изматывающих тренировках. Прикасался к ней, стоя у окна своей квартиры и глядя на асфальт. И сейчас, прижимаясь пахом к бедру Макса, пока его тяжелое дыхание оставляло ожоги на моей шее, я наконец ощутил ту самую тишину. На секунду так и случилось. Мне показалось, если я растворюсь в нем, то моя боль исчезнет. Он заберет её так же легко, как крадет у меня победы. Но через несколько мгновений что-то надломилось. Я открыл глаза и в отражении окна увидел два силуэта в полутемной комнате отеля. Одному из них через двенадцать часов предстояло снова победить, а другому — снова пытаться не сдохнуть от собственного бессилия. И эта близость не меняла ровным счетом ничего. Я отстранился, чтобы глотнуть воздуха. Мы оба тяжело дышали, глядя друг на друга шальными глазами. Губы Макса были красными и влажными. — Что? — он всё еще крепко держал меня за талию. — Завтра я сяду в болид, — выдохнул я, глядя куда-то ему в ключицу, — и ты всё равно будешь впереди. А я буду бороться с рулем и ненавидеть каждую секунду своей жизни. Макс медленно разжал пальцы. — Ты сам выбираешь это, Шарль. — Нет у меня никакого выбора. В этом-то и проблема, — я сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Ты никогда не поймешь, каково это — тащить на себе историю целой нации и каждый раз проваливаться, — я провел пальцами по лицу, надеясь стереть ощущение его губ. — Ты действительно думал, что пара кругов в симе и стакан виски что-то исправят? — Спасать утопающего… — Я не хочу, — и этим было всё сказано. — Я просто… Я уже не помню, как быть другим. Я смотрел на него и думал: почему он не оттолкнул меня, не рассмеялся? Ему стало жалко меня? Он увидел, как меня трясет, и решил, что бедному Шарлю нужно дать кость? Я пригладил волосы дрожащей рукой. Нужно уходить сейчас, пока мы не наговорили того, о чем пожалеем. Я пошел к двери. На пороге я обернулся. Макс стоял у окна, его силуэт четко выделялся на фоне ночного неба. — Ты счастлив, Макс? Самый глупый вопрос в мире. Я так и не смог понять, зачем спросил. Возможно, в голове еще шумело от алкоголя. Макс задумался. Я боялся, что он скажет какую-нибудь банальность или съязвит. — Я сплю по ночам. Ложусь, закрываю глаза и сплю. Я не знаю, счастье это или нет, но мне достаточно. Я вышел из номера, не прощаясь. Дверь за моей спиной закрылась с негромким щелчком. В кармане завибрировал телефон. Я надеялся… не знаю, на что я надеялся. Но это был просто Андреа. Экран погас, и я покинул отель. До гонки оставалось восемь часов. Воздух был теплым и душным, слабый ветер не приносил облегчения. Я поднял голову. Небо на востоке начинало сереть. Самое отвратительное время суток. Стоило вернуться в номер и попытаться уснуть хотя бы на час. А потом выпить протеин, поехать в зал, улыбнуться Андреа… Стоило быть благодарным за то, что я вообще в элите автоспорта. Я глубоко затянулся нагретым воздухом. Если счастье — это способность закрыть глаза и уснуть, то я проклят. Я смотрел на светлеющую полоску горизонта, которая приближала новый день, и в голове билась одна мысль. Зачем вообще просыпаться?