Навсегда вместе

Запах жасмина и хвои — их общий аромат — казалось, заполнил всё пространство светлого зала. Чонгуку 24, он стоит в идеально подогнанном костюме, но внутри он всё тот же десятилетний мальчишка, который когда-то пообещал маленькому Чимину защищать его от всех бед мира. Для Чонгука никогда не существовало выбора. С того самого момента, как он впервые почувствовал едва уловимый шлейф истинности, исходящий от друга детства, его мир сузился до одного человека. Чимин стоял напротив, сияя мягкой улыбкой, а в уголках его глаз дрожали слезы счастья. 24 года ожидания, взросления и совместных мечтаний привели их в эту точку. «Я принимаю тебя не потому, что так распорядилась судьба, — голос Чонгука звучал уверенно, хотя сердце билось в бешеном ритме. — А потому, что за все эти годы я не нашел ни одной причины, чтобы не любить тебя. В горе и в радости, Чимин-а, я буду твоим щитом и твоим домом». Чимин едва заметно кивнул, и в этот миг их связь — невидимая нить истинных — вспыхнула с новой силой, скрепляя союз, который был предрешен еще в детстве. *** В свои 13 лет они попробовали губы друг друга. Этот момент стал для них точкой невозврата. В тринадцать лет мир кажется огромным и пугающим, а чувства — слишком сильными, чтобы уместить их в груди. Небо над Пусаном налилось свинцом. Ветер завывал так сильно, что старые деревья в саду семьи Пак прижимались к земле. Все взрослые были заняты тем, что закрывали окна и убирали садовую мебель, но Чонгук и Чимин, вечно неразлучные, ускользнули на чердак — их тайное убежище. Сквозь щели в старой крыше пробивался запах озона и мокрого асфальта. Внутри было темно, лишь вспышки молний на мгновение заливали комнату холодным белым светом. Чимин сидел на старом матрасе, подтянув колени к подбородку. Его плечи мелко дрожали от очередного раската грома. Чонгук, который уже тогда был чуть шире в плечах, сел рядом. Он не знал, как правильно утешать, но он знал одно: когда Чимину страшно, он должен быть рядом. — Не бойся, — прошептал Чонгук, накрывая ладонь Чимина своей. — Я здесь. Я никуда не уйду. Чимин повернул голову. В полумраке его глаза блестели от непролитых слез. Он смотрел на Чонгука так, будто тот был единственным якорем в этом бушующем мире. В тот момент природа и инстинкты истинных, которые еще только начинали просыпаться, сработали одновременно. Вспышка молнии на мгновение ослепила их. Гром ударил так близко, что дом содрогнулся. Чимин вздрогнул и подался вперед, ища защиты, а Чонгук, повинуясь какому-то древнему зову, подался навстречу. Их губы соприкоснулись — неумело, пугливо, почти невесомо. Соль от слез Чимина и привкус дождя. Ожог, который прошел через всё тело Чонгука, заставляя сердце пропустить удар. Это не был поцелуй из фильмов. Это было столкновение двух душ. В ту секунду тринадцатилетний Чонгук понял: шторм может разрушить весь мир снаружи, но пока он держит Чимина за руку и чувствует его дыхание, он в безопасности. 11 лет спустя... Стоя на алтаре в свои 24, Чонгук смотрел на Чимина и всё еще чувствовал тот самый вкус шторма. Тот детский поцелуй стал фундаментом, на котором они построили свою крепость. — Помнишь чердак? — тихо спросил Чонгук, когда священник закончил говорить, и придвинулся к Чимину для их первого официального поцелуя в качестве супругов. — Я никогда его не забывал, — ответил Чимин, прежде чем их губы снова встретились, теперь уже навсегда. **** 5 лет пролетели как один миг, и вот им уже по восемнадцать. Это был тот самый возраст, когда природа окончательно взяла своё. Они были одержимы друг другом, которая в тринадцать лет лишь мягко покалывала в груди, теперь превратилась в оглушительный резонанс. Ночь была тихой, полной ароматов цветущей вишни, проникающих через открытое окно спальни Чонгука. Родители уехали на выходные, оставив их одних в большом пустом доме. Но тишина была обманчивой: воздух между ними буквально вибрировал от напряжения. Чимин сидел на краю кровати, нервно перебирая пальцами край своей футболки. Он уже не был тем напуганным мальчиком с чердака, но сейчас его била дрожь совсем иного рода. Чонгук подошел и сел позади, осторожно коснувшись носом его шеи. Запах омеги стал густым, манящим, почти осязаемым. — Хён… — голос Чонгука сорвался, стал непривычно низким. — Я боюсь сделать что-то не так. Чимин обернулся, его щеки пылали. — Я тоже боюсь, Чонгуки. Но я хочу, чтобы это был ты. Только ты. Всё было по-настоящему в первый раз. Их движения были скованными, руки иногда путались в одежде, а дыхание сбивалось от избытка чувств. В этом не было глянцевой красоты кино — это была чистая, искренняя неуклюжесть двух людей, которые открывали друг друга заново. Пальцы Чонгука дрожали, когда он касался кожи Чимина, словно боясь сломать это хрупкое совершенство. Каждый вздох, каждый приглушенный стон Чимина становился для Чонгука откровением. Он ориентировался не на опыт (которого не было), а на реакцию истинного. Когда они наконец стали единым целым, мир вокруг перестал существовать. Не было ни времени, ни пространства — только обжигающая близость и пульсация их связи. Это была не просто физика; это была окончательная «сцепка» душ. «Мой», — пронеслось в голове у Чонгука, когда он крепко прижал Чимина к себе, пряча лицо в изгибе его плеча. «Твой», — отозвалось в сердце Чимина, когда он доверчиво расслабился в его руках. Они заснули только под утро, переплетенные руками и ногами, боясь отпустить друг друга даже во сне. В ту ночь они перестали быть просто друзьями детства. Они стали парой, чей союз был скреплен не только судьбой, но и осознанным даром себя друг другу. Стоя у алтаря и произнося клятву, Чонгук смотрел на губы Чимина и вспоминал ту ночь, когда они, восемнадцатилетние и неопытные, пообещали друг другу принадлежать телом и душой. Теперь это обещание стало законом. *** К двадцати двум годам их связь стала настолько острой, они тогда поняли они истинные, что любое вмешательство извне воспринималось как угроза. Именно тогда, на пике молодости и собственничества, они прошли через самое тяжелое испытание. Это началось с глупости. Чонгук, чувствуя себя слишком уверенно в их идеальных отношениях, решил «подогреть» чувства. На одной из вечеринок он специально весь вечер смеялся над шутками какой-то омеги, лишь краем глаза наблюдая за тем, как каменеет лицо Чимина. Он хотел увидеть искру ревности, хотел подтверждения своей власти над сердцем истинного. Но он не учел одного: Чимин не умел проигрывать. Через неделю на университетском фестивале Чимин нанес ответный удар. Он выбрал самого высокого и наглого альфу с факультета спорта. Чонгук издалека наблюдал, как этот парень приобнял Чимина за талию, как его рука собственнически легла на бедро омеги, и как Чимин, закинув голову, весело хохотал, игнорируя тяжелый взгляд своего истинного. Внутри Чонгука что-то оборвалось. Рациональность вылетела в окно, уступив место первобытному инстинкту защиты своего. Он пересек зал за считанные секунды. Чонгук не стал кричать или разбираться. Тяжелый кулак врезался в лицо наглого альфы. Хруст сломанного носа и крики окружающих слились в один гул. Альфа рухнул, заливая пол кровью, а Чонгук, тяжело дыша, схватил Чимина за запястье, сминая кожу до белых пятен. — Пошел. Со мной. Живо, — прорычал он, и его глаза, обычно теплые, стали черными от ярости. Они вылетели на улицу под проливной дождь. Чимин с силой вырвал руку, его трясло от обиды и разочарования. — Ты с ума сошел?! Ты его чуть не убил! — кричал Чимин, вытирая слезы, смешанные с каплями дождя. — А что я должен был делать? Смотреть, как он лапает тебя?! Ты сам этого хотел, Пак Чимин! Ты специально это устроил! — Я?! Это ты начал первым! Ты играешь моими чувствами, как игрушкой! — Чимин задыхался от боли. — Если это и есть твоя «истинная любовь», то мне она не нужна. Между нами всё кончено, Чонгук. Мы расстаемся! Он развернулся и побежал прочь, оставив Чонгука стоять посреди пустого двора. В ту ночь они впервые поняли, что истинность — это не только блаженство, но и разрушительная сила, способная сжечь обоих дотла. Прошло 2 года. Сейчас, в 24, стоя у алтаря, Чонгук нежно сжимает ту самую руку Чимина, которую когда-то грубо хватал. Тот шрам на репутации и неделя, проведенная в разлуке после «расставания», научили их главному: истинные не могут быть друг без друга, но они должны беречь чувства партнера, а не испытывать их на прочность. *** Тот вечер стал для них обоих чертой, за которой кончались детские игры и начиналась взрослая, порой пугающая страсть истинных. Слова Чимина о расставании подействовали на Чонгука как удар током, выбивший все предохранители. Чимин не успел добежать до угла здания. Тяжелые шаги за спиной, рывок — и его буквально оторвали от земли. Чонгук действовал на одних инстинктах, его внутренний альфа требовал немедленно запереть свою омегу, скрыть от чужих глаз и заставить замолчать. — Пусти! Я ненавижу тебя! — кричал Чимин, отбиваясь, но Чонгук лишь сильнее сжал его, таща к своей машине. Он открыл дверь, практически зашвырнул Чимина на заднее сиденье и мгновенно заблокировал замки. Когда Чонгук сам оказался внутри, в тесном пространстве салона стало нечем дышать. Запах альфы — тяжелый, агрессивный, пропитанный яростью и ревностью — заполнил всё. — Ты думал, я тебя отпущу после того, что видел? — прошипел Чонгук, нависая над ним. Его глаза горели темным огнем. — Мы расстались, Чонгук! Слышишь? — Чимин попытался оттолкнуть его, но Чонгук перехватил его запястья, прижимая их к кожаному сиденью над его головой. В этот момент никакой нежности не осталось. Это была битва за право обладания. Чонгук был грубым, его движения были резкими и собственническими. Он не просил — он брал то, что, как он считал, принадлежало ему по праву судьбы. Машина качалась, снаружи барабанил дождь, скрывая происходящее, но кузов автомобиля вздрагивал от каждого толчка и каждого резкого движения. Стон Чимина, в котором смешались протест, боль и внезапно вспыхнувшее, порочное удовольствие, которое он ненавидел в себе в тот момент. Чонгук впивался в его губы почти до крови, оставляя на шее и плечах яркие метки — клейма, которые не сойдут еще долго. Они потеряли счет времени. Стекла автомобиля полностью запотели, скрывая их от всего мира. Чонгук брал его снова и снова, до тех пор, пока ярость не сменилась изнеможением, а выкрики Чимина о расставании не превратились в надрывный шепот: «Мой... только мой...». Когда к вечеру всё стихло, в машине пахло только ими — их изнуряющей страстью и сокрушительной истинностью. Чонгук, тяжело дыша, уткнулся лбом в плечо Чимина, всё еще не отпуская его рук. — Ты никогда не уйдешь, — выдохнул он в кожу омеги. — Умрешь, но будешь моим. Чимин, опустошенный и дрожащий, лишь крепче сжал пальцы на его затылке. В ту ночь они поняли, что их связь — это не только романтика, это цепи, которые они оба согласились носить. Спустя 2 года Сейчас, стоя у алтаря и глядя в сияющие любовью глаза Чимина, Чонгук с содроганием и нежностью вспоминает ту ночь. Те 22 года были их испытанием на прочность. Он клянется больше никогда не быть таким жестоким, потому что теперь он знает: Чимин и так принадлежит ему, без боя и без принуждения. *** Чонгук всегда был человеком слова. В день своего двадцатилетия, сидя на крыше их старого дома и глядя на огни ночного города, он крепко сжимал ладонь Чимина. Тогда у них не было ничего, кроме этой безумной связи и амбиций. — Пообещай мне, — прошептал тогда Чимин, прислонившись к его плечу. — Обещаю, — твердо ответил Чонгук. — Я добьюсь всего. Я стану настолько богатым, что о нас будет знать вся страна. Тебе больше никогда не придется ни в чем нуждаться. У нас будет всё, о чем другие только мечтают. Следующие четыре года стали для Чонгука настоящим марафоном. Он работал на износ, рисковал, строил свою империю с нуля, движимый лишь одной мыслью: Чимин достоин самого лучшего. Пока другие альфы развлекались, он вгрызался в бизнес, заключал сделки и сметал конкурентов с пути. К 24 годам имя Чон Чонгука действительно гремело. Он стал символом успеха, "золотым альфой" страны. И всё это богатство он принес к ногам Чимина. Стоя на алтаре, это было не просто торжество, а демонстрация его выполненного обещания. Самый дорогой зал страны, море живых цветов, редчайшие кольца — Чонгук не жалел ничего. Теперь, стоя в этом роскошном интерьере, он видел, как на Чимине сияет костюм, сшитый на заказ лучшими мастерами. Но важнее было то, что Чимин сиял изнутри. Когда пришло время произносить клятву, Чонгук на мгновение замолчал, вспоминая ту ночь на крыше в свои 20 лет. «Я обещал тебе, что мы будем богаты, — произнес он так, чтобы слышал только Чимин. — Но только став владельцем всего этого, я понял: моё истинное богатство — это ты. Всё остальное — лишь декорации для нашей истории». Когда заиграла музыка для их первого танца, сотни вспышек камер озарили зал. Журналисты и гости шептались о том, какая они влиятельная и красивая пара. Но Чонгук не видел камер. Он чувствовал только тепло тела Чимина и его тихий шепот: — Ты сделал это, Гуки. Ты всё исполнил. Они танцевали в центре огромного зала, и Чонгук понимал: теперь им не нужно никому ничего доказывать. Тот мальчик, который в 13 лет целовался в шторм, и тот юноша, который в 22 года чуть не потерял любимого из-за глупой ревности, наконец-то обрели свой покой в роскоши и бесконечной любви. *** Вечер окутал город мягким бархатом, когда тяжелые кованые ворота закрылись за их автомобилем. Этот особняк был гордостью Чонгука — его личной крепостью, которую он построил специально для них. Вдали от вспышек камер, любопытных глаз и шума большого города, на самой окраине, где слышен только шепот леса. Когда Чонгук открыл массивные двери, Чимин замер на пороге, не в силах сделать и шага. Он ожидал увидеть роскошный интерьер, но то, что предстало перед его глазами, больше походило на сказочный сон. Весь холл, лестница и даже потолок были буквально утоплены в цветах. Чонгук знал, как Чимин любит природу, поэтому превратил дом в живой сад: Белые лилии и нежные пионы,они свисали с перил, заполняя пространство тонким, пьянящим ароматом. Дорожка из лепестков, тысячи розовых лепестков устилали пол, ведя вглубь дома. Свечи, сотни мерцающих огоньков в стеклянных колбах отражались в панорамных окнах, создавая иллюзию звездного неба прямо в комнате. — Чонгук-а... — выдохнул Чимин, прижимая ладони к лицу. — Это всё... для меня? Чонгук подошел со спины, обнимая своего омегу за талию и утыкаясь носом в его шею, вдыхая родной запах, который теперь смешивался с ароматом сотен цветов. — Помнишь, в 20 лет я обещал, что мы будем богаты? — его голос вибрировал от нежности. — Я хотел, чтобы твой первый день в качестве моего мужа начался в месте, которое достойно твоей красоты. Теперь этот дом — твой. Каждый цветок здесь — это моё «люблю», которое я не успел сказать за эти годы. В особняке не было прислуги — Чонгук отправил всех отдыхать, чтобы в эту ночь они были абсолютно одни. Он подхватил Чимина на руки, и тот инстинктивно обхватил его шею, пряча лицо в изгибе плеча альфы. Они прошли в спальню, где кровать была засыпана бутонами роз, а окна в пол открывали вид на ночное озеро. Здесь, в тишине и цветочном благоухании, всё напряжение свадебного дня окончательно исчезло. Остались только двое истинных, которые прошли путь от детских поцелуев в шторм до абсолютного триумфа своей любви. «Теперь нам никто не помешает», — прошептал Чонгук, осторожно опуская Чимина на мягкие простыни. — Только ты, я и вечность. Ночь в их новом доме была пропитана ароматом цветов и тяжелым, тягучим запахом истинности, который теперь, после клятв, ощущался почти физически. Чонгук больше не был тем грубым юношей из машины; сейчас им двигала не ярость, а глубокое, почти религиозное обожание своего омеги. Чонгук был буквально поглощен Чимином. Каждое движение, каждый вздох омеги отдавались в его теле вибрацией. Он смотрел на Чимина среди лепестков роз и понимал: ему мало просто владеть его телом. Он хотел оставить в нем след, хотел, чтобы их связь обрела плоть и кровь. — Я хочу видеть тебя своим, — хрипло шептал Чонгук, покрывая поцелуями каждый сантиметр кожи Чимина. — Хочу, чтобы ты носил моего ребенка. Чтобы в этом доме бегали дети, похожие на тебя. Чимин выгибался навстречу, его пальцы впивались в крепкие плечи альфы. Идея о продолжении их рода, о маленьком воплощении их многолетней любви, заставляла его сердце биться в унисон с Чонгуком. Он был готов. Он полностью открылся своему истинному, отдавая себя без остатка. Чонгук действовал с первобытной страстью, но в каждом его толчке была бесконечная преданность. Он не мог остановиться, не мог насытиться. В панорамные окна заглядывала луна, освещая их переплетенные тела. Масштабы особняка подчеркивали их уединение — здесь не нужно было сдерживать стоны. Чонгук раз за разом достигал пика, наполняя Чимина до краев, отдавая всю свою суть до последней капли. Он хотел закрепить их союз так глубоко, чтобы сама природа не смогла их разлучить. Едва дыхание выравнивалось, как новый всплеск истинности толкал их друг к другу. Чонгук целовал соленые дорожки на щеках Чимина, шепча слова любви между жадными толчками. Когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман над озером, окрашивая цветочные букеты в нежно-розовый, в спальне наконец воцарилась тишина. Опустошенные, но абсолютно счастливые, они лежали в кольце рук друг друга. Чонгук осторожно положил ладонь на живот Чимина, прикрывая глаза. Он чувствовал, что эта ночь изменила всё. Теперь они не просто влюбленная пара — они начало новой жизни, новой династии, которую он обещал построить еще в 20 лет. — Теперь ты действительно мой, — выдохнул Чонгук, засыпая под мерный стук сердца Чимина. — Навсегда. Это был финал их долгого пути к алтарю, но начало их жизни как семьи. **** Утро в особняке было ленивым и залитым мягким солнечным светом. Тишину нарушало лишь шипение кофемашины и тихий звон посуды. Чимин, абсолютно обнаженный, стоял у кухонного острова, готовя легкий завтрак. Золотистые лучи подчеркивали каждый изгиб его тела и яркие отметины, оставленные Чонгуком в их первую брачную ночь. Чонгук вошел в кухню бесшумно. Он тоже был наг, и его мощное, татуированное тело контрастировало с мягкостью Чимина. Он подошел со спины, и ощущение «кожа к коже» мгновенно вызвало электрический разряд. Альфа обхватил Чимина за талию, прижимаясь всем телом и утыкаясь носом в изгиб шеи. Там, на самом видном месте, алела свежая метка — символ их вечной связи. Чонгук прижался к ней губами, оставляя влажный, собственнический поцелуй. — О чем ты думаешь? — прошептал Чонгук, его руки скользнули ниже, поглаживая плоский живот омеги. — О том, что этот дом слишком большой для нас двоих, — Чимин откинул голову на плечо мужа, блаженно прикрывая глаза. — Я представлял, как здесь, на этой самой кухне, будет бегать маленький альфа. Или омега... с твоими глазами. Слова о детях подействовали на Чонгука как мощнейший афродизиак. Образ Чимина, носящего его ребенка, окончательно лишил его самообладания. Инстинкт размножения и бесконечная любовь смешались в один гремучий коктейль. — Я не хочу ждать, Чимин-а, — выдохнул Чонгук, его голос стал хриплым и властным. Одним резким, но уверенным движением он развернул Чимина к себе и усадил его прямо на холодную мраморную столешницу, сметая в сторону тарелки и приборы. Чимин вскрикнул от неожиданности, но тут же обхватил бедра Чонгука ногами, притягивая его ближе. Холод мрамора под спиной Чимина и обжигающий жар тела Чонгука. Это было продолжение их ночи — жадное, глубокое и отчаянное. Чонгук брал его прямо там, среди незаконченного завтрака, вкладывая в каждый толчок всю свою силу и желание стать отцом. Стол содрогался под их весом, а по кухне разносились тяжелые стоны и звуки ударов тел. Чонгук был одержим: он смотрел в глаза Чимина, видя в них свое отражение и бесконечную преданность. Он кончал в него снова и снова, не давая обоим перевести дыхание, заполняя Чимина до самого края, словно пытаясь запечатать их мечту о ребенке прямо здесь и сейчас. Когда всё закончилось, они так и остались сидеть на кухонном столе, тяжело дыша и не разрывая объятий. Солнце поднялось выше, согревая их тела. — Теперь, — прошептал Чонгук, вытирая пот со лба Чимина, — я уверен, что у нас всё получилось. **** Утро в особняке было тихим и безмятежным. Чимин открыл глаза первым, щурясь от мягкого света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы. Он почувствовал на своей талии тяжелую, собственническую руку Чонгука, которая даже во сне не отпускала его ни на миллиметр. Чимин замер на мгновение, любуясь спящим мужем. В свои 24 года Чонгук выглядел как истинный император своей империи, но сейчас, с расслабленным лицом и растрепанными волосами, он был тем самым Гуки, которого Чимин полюбил еще в детстве. Чимин придвинулся ближе и невесомо коснулся губ Чонгука своими. Этот поцелуй был сладким, со вкусом утренней неги. Но когда он почувствовал, как альфа сквозь сон довольно промычал, внутри Чимина снова вспыхнуло то самое озорное и горячее желание. Решившись, Чимин осторожно перекинул ногу через бедра Чонгука и мягко оседлал его, устраиваясь на его коленях. Чонгук медленно открыл глаза, и первое, что он увидел — это сияющего, обнаженного Чимина, который возвышался над ним в лучах утреннего солнца. — Чимин-а... — голос Чонгука был низким и хриплым от сна. На его губах тут же расцвела широкая, довольная улыбка. Он не стал сопротивляться, наоборот, его ладони мгновенно легли на бедра омеги, слегка сжимая их, помогая Чимину двигаться. Сонная нега Чонгука быстро сменилась бодрым возбуждением. Он смотрел на Чимина снизу вверх с таким обожанием, будто тот был его личным божеством. В этот момент Чимин вел их танец. Он двигался плавно, наслаждаясь тем, как меняется выражение лица его истинного, как расширяются его зрачки от удовольствия. — Ты решил проснуться вот так? — прошептал Чонгук, приподнимаясь на локтях, чтобы дотянуться до губ мужа. — Лучшее утро в моей жизни. Чонгук перехватил инициативу, подхватывая Чимина за ягодицы и задавая нужный ритм. Их утренний секс был наполнен светом и каким-то особенным теплом. Это не было похоже на ярость в машине или безумие на кухонном столе — это была чистая, осознанная близость двух людей, которые знают друг друга до каждой клеточки. Они двигались в унисон с биением своих сердец, пока комната наполнялась их общим ароматом. Когда финал настиг их обоих, Чонгук крепко прижал Чимина к своей груди, чувствуя, как их кожа становится влажной от пота. — Кажется, я готов просыпаться так каждое утро до конца наших дней, — выдохнул Чонгук, целуя Чимина в висок. — Ты — всё, что мне нужно. **** Прошел месяц, который для Чимина тянулся словно вечность. Его тело начало меняться, посылая первые, едва уловимые сигналы. Сначала это была легкая слабость по утрам, затем привычные запахи любимого парфюма Чонгука стали казаться слишком резкими, а любимый кофе внезапно стал вызывать тошноту. Чимин старался не подавать виду. Когда они завтракали в их роскошной кухне, он списывал отсутствие аппетита на легкую простуду или усталость. Но внутри него всё трепетало от догадки, которая пугала и восхищала одновременно. Однажды утром, когда Чонгук уехал на важную встречу по делам своей корпорации, Чимин дрожащими руками достал из тайника тесты. • Первый тест: Две четкие полоски. Сердце пропустило удар. • Второй тест: Снова две. Чимин не мог поверить своим глазам. • Третий тест: Цифровой, который подтвердил — сомнений нет. Несмотря на домашние тесты, Чимин хотел абсолютной уверенности. Он записался в самую элитную частную клинику на окраине города под вымышленным именем, чтобы ни один слух не дошел до его влиятельного мужа раньше времени. Он хотел сделать этот момент особенным. В светлом кабинете врача пахло стерильностью и покоем. После обследования и анализов пожилая бета-врач с теплой улыбкой посмотрела на Чимина через очки: — Поздравляю, господин Чон. Срок четыре недели. Ваша истинная связь сотворила настоящее чудо — плод прикрепился очень удачно. Вы абсолютно здоровы. Чимин вышел из клиники, прижимая к груди конверт со снимком УЗИ, на котором пока была видна лишь крошечная точка. Его переполняло чувство безграничного счастья. Он шел к машине, а в голове уже рисовался план: как он скажет об этом Чонгуку? Он представил лицо своего сильного, властного альфы, когда тот узнает, что его обещание, данное в 20 лет, теперь обрело самый высший смысл. Чонгук всегда хотел наследника, хотел продолжения их любви, и теперь Чимин носил это сокровище внутри себя. Чимин решил: он не скажет прямо сейчас. Он устроит особенный ужин в их особняке, среди тех самых цветов, которые всё еще украшали дом, и подарит Чонгуку этот маленький конверт, который перевернет их мир. *** Праздничный ужин, на который Чимин потратил столько сил и души, остыл на столе еще в полночь. Свечи догорели, оставив лишь капли воска, похожие на застывшие слезы. Сообщение от Чонгука — холодное и лаконичное — больно ударило под дых, но Чимин до последнего ждал, сжимая в кармане халата крошечный снимок УЗИ. Когда в четыре часа утра входная дверь тяжело открылась, Чимин вздрогнул. Чонгук вошел пошатываясь. Его идеальный пиджак был расстегнут, галстук сбит набок, а в волосах запутался чужой аромат. Это был не просто запах алкоголя — это был удушливый, липкий шлейф чужих омег: приторные духи, смешанные с феромонами ночного клуба, где праздновали очередную крупную сделку. Чимин подошел к нему молча. Внутри всё кричало от обиды, но он лишь молча перехватил Чонгука за плечо, помогая ему дойти до спальни. — Чимин-а... — пробормотал Чонгук, пытаясь сфокусировать взгляд и обнять мужа. — Мы... мы закрыли сделку года. Теперь мы самые богатые в стране... Я обещал... От него так сильно пахло чужим присутствием, что Чимина снова подступила тошнота — на этот раз не только от беременности, но и от разочарования. Он осторожно снял с Чонгука ботинки и уложил его на кровать, которую еще утром они считали своим священным местом. Чонгук мгновенно провалился в тяжелый пьяный сон, так и не заметив ни праздничного стола, ни бледности на лице своего истинного. Чимин стоял над ним, чувствуя, как снимок в кармане жжет пальцы. «Ты добился богатства, Чонгук, — подумал Чимин, глядя на спящего мужа. — Но ты забыл, ради кого ты это делал». Он не лег рядом. Он не смог бы уснуть в постели, пропахшей чужими омегами. Чимин тихо вышел из спальни, плотно прикрыв дверь. Он спустился в гостиную и свернулся калачиком на холодном диване, прижимая колени к груди. Конверт с УЗИ он спрятал глубоко в ящик комода, завалив его бумагами. В эту ночь он решил: он не скажет. Если Чонгуку важнее его империя и пьяные празднования с толпой омег, то это «чудо» внутри Чимина пока останется только его собственным. За окном начинало сереть. Чимин лежал в гостиной, глядя в пустоту. Его истинный альфа спал наверху, даже не подозревая, что в этот самый момент нить, связывавшая их с детства, натянулась до предела и начала надрываться. *** Утро в особняке было обманчиво спокойным. Чонгук, окрыленный вчерашним успехом и затуманенный остатками алкоголя, не почувствовал той звенящей тишины, которая обычно предвещает бурю. Когда Чонгук вышел из душа, он чувствовал себя победителем. В его голове всё еще крутились цифры вчерашней сделки, которая сделала его королем рынка. Он быстро натянул свежую рубашку, даже не заметив, что Чимин не зашел в спальню, чтобы помочь ему с галстуком, как делал это всегда. Чимин стоял у плиты, его движения были механическими. Он выглядел бледным, но Чонгук списал это на ранний час. — Доброе утро, малыш! — Чонгук сиял. Он подошел сзади, порывисто обнял Чимина и крепко поцеловал его в шею, прямо в метку, а затем развернул и мазнул губами по губам. — Прости, что поздно, вчера был сумасшедший вечер, мы отмечали триумф! Чимин лишь слабо улыбнулся кончиками губ. Он не стал упрекать его за запах чужих омег или холодное сообщение. Он просто смотрел, как его муж — человек, которого он знал всю жизнь — сейчас казался ему бесконечно далеким. — Мне нужно спешить, — Чонгук взглянул на часы, не заметив, что завтрак на столе даже не тронут. — Самолет в Италию через два часа. Переговоры с партнерами в Риме, это решит судьбу нашего филиала в Европе. Вернусь через неделю и мы обязательно куда-нибудь сходим, обещаю! Он схватил свой кейс, еще раз чмокнул Чимина в щеку и буквально вылетел из дома, крикнув уже из дверей: — Люблю тебя! Дверь захлопнулась. Шум мощного двигателя спорткара стих за воротами. Чимин остался стоять посреди огромной, залитой светом кухни. Он медленно опустил взгляд на свой живот, который всё еще был плоским, но хранил в себе самую важную тайну в мире. Он чувствовал себя ненужным аксессуаром в блестящей жизни Чонгука. «Богатство для всей страны», о котором Чонгук мечтал в 20 лет, теперь стояло между ними стеной. Чимин подошел к комоду, достал спрятанный снимок УЗИ. Маленькая точка — всё, что у него осталось от их искренней любви. — Видимо, нам придется подождать, — тихо прошептал он, обращаясь к еще не рожденному малышу. — Папа сейчас слишком занят завоеванием мира, чтобы заметить нас. Он решил: он не будет звонить и писать об этом в Италию. Если Чонгук так спешит жить своей великой жизнью, пусть живет. Но внутри Чимина что-то надломилось. Связь истинных начала отдавать холодом. *** На третий день после отъезда Чонгука в Италию, Чимин проснулся с пугающей решимостью. Тошнота по утрам больше не вызывала слез — она напоминала ему, что теперь он не один. У него есть кто-то, ради кого нужно быть сильным. Это решение далось Чимину через невыносимую боль, но в его голове оно выглядело единственно верным. Одиночество в огромном, холодном особняке и запах чужих омег, принесенный Чонгуком, стали последней каплей. Чимин не хотел ждать того дня, когда Чонгук посмотрит на него и увидит не любимого человека, а «обузу», мешающую его мировому господству. Чимин действовал быстро и методично. Он не брал с собой ничего из того, что Чонгук купил ему за последние годы богатства. Свои Одежды, онсложил в старую сумку только те простые вещи, которые носил еще до того, как они стали «самой влиятельной парой страны». Украшение, кольцо с огромным бриллиантом, подаренное на свадьбу, и часы, стоимостью в целое состояние, он оставил на кухонном столе. Прямо рядом с тем местом, где Чонгук брал его всего несколько дней назад. Он свои связи, он вытащил SIM-карту из телефона и разломал её пополам. Он удалил все аккаунты в социальных сетях. Для мира Пак Чимин должен был перестать существовать. Перед выходом он зашел в их спальню. Там всё еще пахло Чонгуком — деревом и хвоей. Его сердце заныло, истинность внутри протестовала, умоляла остаться, дождаться, объясниться. Но Чимин вспомнил 04:00 утра и запах чужих феромонов. — Ты обещал, что я буду твоим богатством, Гуки, — прошептал он в пустоту комнаты. — Но ты выбрал цифры на счету и признание всей страны. Будь счастлив с ними. Чимин вызвал обычное такси, не пользуясь услугами личного водителя Чонгука. Он уехал на вокзал, купил билет на поезд в небольшой приморский городок на другом конце страны, где его никто не знал. Он оставил особняк абсолютно пустым от своего присутствия. Ни одной фотографии, ни одной забытой зубной щетки. Пак Чимина больше не существовала. *** Чонгук заканчивал переговоры, чувствуя странную тревогу. Метка на его шее ныла и холодела, а связь с истинным, которая всегда была ярким пламенем, теперь ощущалась как тонкая, почти невидимая нить. Он еще не знал, что, вернувшись в Корею, он спешил домой, он обнаружит роскошный замок, который стал склепом. Чонгук ворвался в особняк, даже не дождавшись, пока охрана откроет двери. Внутри стояла такая оглушительная тишина, что звук его собственных шагов казался громом. Метка на шее горела ледяным огнем — верный признак того, что его истинный омега не просто далеко, а намеренно закрылся, вырывая себя из их общей души. — Чимин-а! Я дома! — выкрикнул Чонгук, но его голос лишь эхом отразился от высоких потолков. Он побежал по комнатам, распахивая двери одну за другой. Побежал на кухню идеально чистая. Никаких запахов завтрака, только холодный мрамор. На столе лежали два кольца и часы. Они блестели в лучах солнца, словно насмехаясь над ним. В Гардеробную пустота. Половина полок была девственно чиста. Чимин не оставил даже нитки, пахнущей его жасмином. Ванная ни одной баночки с кремом, ни одной щетки. Чонгук осел на пол прямо посреди холла, хватаясь за голову. Его трясло. Самый богатый человек страны, чьё имя заставляло конкурентов дрожать, сейчас чувствовал себя нищим. Он добился всего: влияния, денег, власти. Но в этой погоне он не заметил, как его главное сокровище — человек, который целовал его в 13 лет под дождем — просто исчезло. Чонгук судорожно вытащил телефон. «Абонент временно недоступен...» Он набрал общих друзей — никто не знал, где Чимин. Он позвонил в аэропорты и на вокзалы, используя свои связи, но Чимин всё предусмотрел: он исчез профессионально, как будто его и не было в этом доме. Чонгук не знал о беременности. Он не нашел снимок УЗИ, потому что Чимин в последнюю секунду забрал его с собой, не желая оставлять Чонгуку даже надежды. Альфа думал, что Чимин ушел просто потому, что разлюбил, потому что устал от его вечного отсутствия и запаха других людей. — Что я наделал... — прошептал Чонгук, глядя на обручальное кольцо Чимина. — Я строил этот мир для тебя, но в итоге построил его вместо тебя. Чонгук поднялся с колен. В его глазах, красных от слез и недосыпа, вспыхнула фанатичная решимость. Он вспомнил свою клятву на алтаре — быть в горе и в радости. Сейчас было самое черное горе. Он поднял кольцо Чимина и надел его на свой мизинец. — Я найду тебя, Чимин. Даже если мне придется перевернуть каждый камень в этой стране. Даже если мне придется потратить каждый цент своего состояния. Ты мой истинный. Ты не можешь просто исчезнуть. Он еще не знал, что где-то в тихом городке у моря Чимин прикладывает ладонь к животу, чувствуя там новую жизнь, и учится дышать без Чонгука. *** Месяц поисков превратил Чонгука в одержимого. Он почти не спал, его глаза осунулись, а некогда идеальные костюмы висели на нем мешком. Он нанял лучших детективов и хакеров, заставив их проверять каждую транзакцию, каждую камеру наблюдения в стране. Но Чимин, зная методы мужа, жил только на наличные и избегал крупных торговых центров. Чимин обосновался в тихом городке Пусан, но не в центральной его части, а в уютном пригороде у воды. Он устроился в частный детский сад — его мягкий характер и природная доброта сделали его любимцем детей. Его трехкомнатная квартира была наполнена светом. Одна комната уже начала превращаться в детскую: Чимин сам красил стены в нежно-персиковый цвет и выбирал самую мягкую кроватку. Живот начал округляться — крохотный бугорок под свободными худи напоминал ему о том, ради кого он сбежал. Он был счастлив в этой тишине, хотя по ночам метка на шее всё еще ныла, тоскуя по Чонгуку. Коллеги по детскому саду настояли на вечеринке. Одна из воспитательниц выходила замуж, и они решили отпраздновать это в местном популярном клубе. Чимин долго отказывался, ссылаясь на плохое самочувствие, но в итоге согласился заглянуть «буквально на час», чтобы никого не обидеть. — Тебе нужно развеяться, Чимин-и! Ты совсем заперся в своей скорлупе, — щебетали коллеги. Чимин выбрал самый закрытый столик в углу, попивая апельсиновый сок. Он выглядел очаровательно: свободный шелковый свитер скрывал живот, а его кожа светилась из-за беременности. Он не знал, что именно в этот город сегодня прибыл Чонгук. Чонгук не верил в случайности. Его помощники доложили, что в одном из детских садов появился «невероятно красивый омега из Сеула». Чонгук приехал в город вечером и, не в силах сидеть в отеле, зашел в тот же клуб, чтобы встретиться с информатором. Музыка била по ушам. Чимин встал, чтобы пойти к выходу, чувствуя, что шум мешает малышу. Он пробирался сквозь толпу, когда внезапно наткнулся на чью-то широкую грудь. Знакомый запах хвои и дорогого табака ударил в нос, заставляя колени подогнуться. Чонгук машинально подхватил омегу за локти, чтобы тот не упал, и замер. Связь истинных, которая месяц была мертвой, внезапно вспыхнула ослепительным пожаром. — Чимин?.. — голос Чонгука дрогнул, в нем смешались ярость, облегчение и невыносимая боль. Чимин застыл, не смея поднять глаз. Его ладонь инстинктивно легла на живот, защищая самое дорогое, и этот жест не укрылся от острого взгляда Чонгука. Этот момент стал критической точкой. Вспышка ярости Чонгука была настолько мощной, что воздух вокруг него, казалось, наэлектризовался. Вид чужого альфы, который так фамильярно прикрывал Чимина собой, окончательно сорвал у Чонгука резьбу. Коллега Чимина, молодой и крепкий альфа по имени Тэхён, сделал шаг вперед, преграждая Чонгуку путь. — Эй, полегче, приятель! Видишь, ему неприятно. Отойди от него, — твердо произнес он, кладя руку на плечо Чимина. Для Чонгука это прикосновение стало красной тряпкой. Тот самый инстинкт, который заставил его сломать нос парню в 22 года, вспыхнул с десятикратной силой. — Убери. Свою. Руку, — прорычал Чонгук. Голос был настолько низким и пугающим, что музыка в клубе будто стала тише. Чимин, видя, что назревает катастрофа, побледнел. Он встал между ними, пытаясь разрядить обстановку: — Тэхён-и, всё в порядке! Это… это просто мой старый знакомый из Сеула. Мы давно не виделись. Чонгук, пожалуйста, прекрати! Слово «знакомый» ударило Чонгука прямо в сердце. Его истинный омега, его муж, человек, носивший его кольцо, назвал его «знакомым» перед каким-то провинциальным альфой. Чонгук не стал больше слушать. Одним молниеносным движением он оттолкнул Чимина в сторону и нанес сокрушительный удар Тэхёну в челюсть. Коллега отлетел, сбивая столик с напитками. Чонгук навис над ним, готовый нанести еще удар, но вскрик Чимина остановил его. Чонгук резко развернулся, схватил Чимина за запястье и потащил к выходу. Он не обращал внимания на охрану, которая расступалась перед его аурой власти и ярости, ни на перепуганных коллег. Как только они оказались на прохладном ночном воздухе, Чонгук прижал Чимина к стене здания, блокируя все пути к отступлению. — Старый знакомый?! — прошипел он, вглядываясь в лицо Чимина. — Значит, пока я сходил с ума, обыскивая каждый чердак в этой стране, ты завел себе «защитников»? Ты шатаешься по дешевым клубам, позволяешь чужим альфам касаться себя?! Чимин дрожал, его руки инстинктивно прикрывали живот под свободным свитером. — Я просто хотел жить, Чонгук! Без твоих сделок, без запаха чужих омег в четыре утра! — выкрикнул Чимин со слезами на глазах. Чонгук замер, его взгляд упал на руки Чимина, которые всё еще защищали что-то сокровенное. Он вспомнил, как Чимин вел себя в клубе — он не танцевал, он не пил алкоголь, он прятался. — Почему ты закрываешь живот? — голос Чонгука внезапно стал тихим, но в нем чувствовалась такая сталь, что Чимин не выдержал и всхлипнул. Чонгук силой заставил его сесть в свою машину, заблокировав двери. — Мы не поедем в отель. Мы едем в твою квартиру. Прямо сейчас. И ты расскажешь мне всё, — отрезал Чонгук, срываясь с места на бешеной скорости. Слова Чимина полоснули по Чонгуку сильнее, чем любой физический удар. Предложение «оставить его в покое» и вернуться к жизни с другими омегами стало для истинного альфы последней каплей. Его гнев, который до этого был холодным и контролируемым, превратился в настоящий пожар. Чонгук резко затормозил у обочины, не доехав до дома. Он заглушил мотор и в тишине салона было слышно только его тяжелое, прерывистое дыхание. Он медленно повернулся к Чимину, и в его глазах блеснула опасная решимость. — Забыть тебя? — Чонгук усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Ты действительно думаешь, что я потратил миллионы, поднял на ноги все спецслужбы и сам чуть не сдох от тоски только для того, чтобы сейчас «оставить тебя в покое»? Он навис над Чимином, сокращая расстояние до минимума, так что их дыхание смешалось. — И что это за бред про других омег? — его голос вибрировал от ярости. — Тот запах в четыре утра... это был запах чертового празднования сделки, где я даже не смотрел ни на кого, кроме своего телефона, ожидая звонка от тебя! Ты — моя жизнь, Пак Чимин. Ты моя метка, моя кровь и моя душа. И если ты думаешь, что я позволю какому-то провинциальному выскочке из детского сада заменить меня, то ты меня совсем не знаешь. Чимин пытался отвернуться к окну, но Чонгук властно перехватил его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты не останешься здесь. Ты не будешь растить моего ребенка в этой дыре, скрывая его от меня. Я не дам тебе превратить нас в «знакомых». Чимин всхлипнул, пытаясь оттолкнуть его руки от своего живота, но Чонгук был непреклонен. Его ладонь, широкая и теплая, всё-таки накрыла округлость под свитером. В этот момент связь между ними, усиленная присутствием новой жизни, ударила по обоим током. — Он мой, — выдохнул Чонгук, и его гнев внезапно смешался с невыносимой нежностью. — И ты мой. Я заберу вас домой, даже если мне придется связать тебя и нести на руках через всю страну. — Я ненавижу тебя за то, что ты так поступаешь! — прокричал Чимин, заливаясь слезами. — Ненавидь, — отрезал Чонгук, снова заводя мотор. — Но ненавидь меня в нашем доме, в нашей постели. Я больше не совершу ошибку, Чимин. Я не выпущу тебя из поля зрения ни на секунду. Он рванул с места, направляясь к квартире Чимина, чтобы забрать те немногие вещи, что омега успел собрать, и навсегда увезти его обратно в свою империю, которую он теперь собирался защищать только ради них двоих. Чонгук резко затормозил у подъезда дома, где Чимин снимал квартиру. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием обоих. Ладонь Чонгука всё еще плотно лежала на животе Чимина, чувствуя под слоем ткани то самое тепло, которое он подсознательно искал весь этот месяц. Чимин замер, его сердце бешено колотилось о рёбра. Он медленно опустил взгляд на руку мужа, а затем широко округлил глаза, в которых застыл неподдельный шок и страх. — Откуда... — голос Чимина сорвался на шепот. — Откуда ты узнал о ребенке? Я же... я всё забрал. Я никому не говорил! Чонгук посмотрел на него — в его взгляде больше не было той слепой ярости, только бесконечная, болезненная правда. — Ты думал, что наша связь — это просто слова? — хрипло отозвался Чонгук. — Когда я вошел в клуб и увидел, как ты прикрываешь себя руками... как ты смотришь на этого альфу, не подпуская его близко к себе... Мой внутренний альфа взвыл. Я почувствовал второе сердцебиение, Чимин. Оно еще совсем слабое, но оно звучит в унисон с твоим. Чонгук переместил руку выше, нежно обхватывая лицо Чимина, заставляя того смотреть на себя. — А когда я прикоснулся к тебе сейчас... через связь истинных я почувствовал твой страх не за себя, а за него. За нашего наследника. Ты правда думал, что сможешь скрыть от меня часть нашей души? Чимин закусил губу, слезы градом покатились по его щекам. Его тайна, которую он так бережно хранил в этом маленьком городке, была раскрыта за считанные минуты. — Я не хотел, чтобы он рос в мире, где папа вечно занят другими омегами и деньгами, — всхлипнул Чимин, пытаясь отстраниться. — Я хотел спасти его от той боли, которую ты причинил мне. Чонгук прижался своим лбом к лбу Чимина, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций: — Этого больше не повторится. Никогда. Я едва не лишился рассудка, пока искал вас. Теперь, когда я знаю, что внутри тебя наше будущее... я сожгу весь мир, если потребуется, но больше не позволю тебе усомниться во мне. Мы идем в твою квартиру. Сейчас. Я хочу видеть, как ты жил здесь всё это время без меня. Он вышел из машины и, не дожидаясь ответа, обошел её, открыл дверь со стороны Чимина и бережно, но властно взял его за руку, ведя к подъезду. Когда дверь квартиры захлопнулась, Чонгук на мгновение замер. Его взгляд метался по скромному, но уютному жилищу: детские вещи, разложенные на комоде, мягкий свет торшера, запах дома, в котором не было его. Но как только он снова посмотрел на Чимина — бледного, дрожащего, с влажными от слез глазами — плотину сорвало. Ему было плевать на интерьер, плевать на логику. Он голодал по этому человеку не месяц — ему казалось, что он искал его вечность. Чонгук в один шаг преодолел расстояние между ними, обхватил лицо Чимина ладонями и впился в его губы сокрушительным, собственническим поцелуем. Это не было нежностью — это была стихия. В этом поцелуе было всё: его безумный страх потери, ярость из-за разлуки и первобытное облегчение от того, что омега снова в его руках. Чимин попытался что-то возразить, но его слабый протест мгновенно утонул в жадном стоне. Тело, преданное своей истинности, само подалось навстречу альфе. Руки Чонгука действовали лихорадочно. Он начал раздевать Чимина прямо в прихожей, отбрасывая мешающую одежду в стороны. Когда его ладони наконец коснулись обнаженной, горячей кожи мужа, он задрожал всем телом. — Мой... — рычал Чонгук между поцелуями, спускаясь к шее и впиваясь зубами в свою старую метку, обновляя её. — Никогда больше... слышишь? Ты никогда не уйдешь. Он осторожно, но настойчиво потянул вверх тот самый свободный свитер, и когда его глазам открылся округлившийся, нежный живот Чимина, Чонгук на секунду замер. Он опустился на колени прямо перед ним, прижимаясь лицом к этой святой для него выпуклости. Его дыхание обжигало кожу. — Прости меня, малыш, — прошептал он, целуя живот омеги, а затем снова поднялся, подхватывая Чимина на руки Он донес его до постели, не разрывая контакта ни на секунду. В эту ночь Чонгук был ненасытен. Он раздевал Чимина так, будто снимал кожу, впитывая каждый сантиметр его тела. Его ласки были на грани — жадные, властные, клеймящие. Он доказывал свою любовь не деньгами, а каждым движением своего тела, каждым хриплым выдохом. Он хотел заполнить собой все мысли Чимина, чтобы тот больше никогда не смог даже подумать о побеге. — Я заполню тебя так, чтобы ты помнил об этом каждую секунду, — прошептал Чонгук, входя в него с небывалой глубиной и нежностью одновременно, оберегая их драгоценную ношу, но не сбавляя темпа своей страсти. В эту ночь стены маленькой квартиры содрогались от их воссоединения, а Чонгук окончательно понял: его истинное богатство не в банках Сеула, а здесь, в его объятиях. Утро в квартире было наполнено тихим шорохом и запахом альфы, который наконец-то вернулся в жизнь Чимина. Чонгук проснулся с первыми лучами солнца. Он чувствовал себя так, будто за одну ночь обрел потерянный смысл жизни. Чонгук приподнялся на локтях, любуясь спящим Чимином. Он нежно коснулся губ омеги коротким поцелуем, затем прильнул к виску, вдыхая родной аромат жасмина. Но самым долгим был поцелуй в живот — Чонгук замер на несколько минут, прижавшись ухом к теплой коже, будто прислушиваясь к крошечной жизни внутри. Как только он встал, его мягкость сменилась деловитой решимостью. Он начал быстро и четко паковать вещи Чимина в чемоданы. Ему было плевать на эти простые свитеры, но он знал: Чимину они дороги. Он спешил — каждая минута в этом городе казалась ему угрозой его безопасности. Чимин открыл глаза, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Он сладко потянулся и первым делом положил ладонь на живот, чувствуя там привычное тепло. Заметив суетящегося Чонгука, он попытался подняться, чтобы помочь. — Сиди, — голос Чонгука прозвучал низко и непривычно строго. Он подошел и мягко, но властно уложил Чимина обратно на подушки. — Тебе нельзя напрягаться. Я сам всё соберу. Нам нужно уехать до полудня. Самолет уже ждет в аэропорту. Чимин закусил губу, глядя на то, как властный Чон Чонгук, воротила бизнеса, сам складывает его носки. В этот момент в дверь настойчиво постучали. Чимин вздрогнул. Чонгук мгновенно напрягся, его взгляд стал ледяным. Он подошел к двери и распахнул её. На пороге стоял Тэхён. Его челюсть всё еще была синей от вчерашнего удара, а в руках он держал пакет с фруктами и какими-то лекарствами. — Чимин-и! Я волновался... Ты вчера так быстро исчез с этим... — Тэхён осекся, наткнувшись на тяжелый, убивающий взгляд Чонгука. Чонгук загородил собой проход, его плечи казались еще шире в дверном проеме. — С «этим»? — переспросил Чонгук, и в его голосе послышался опасный рык. — «Этот» — его муж. И сейчас мы уезжаем домой. Тэхён попытался заглянуть внутрь, в его глазах читалась искренняя тревога за коллегу: — Чимин, ты в порядке? Он тебя не обижает? Если ты не хочешь ехать, ты не обязан! Чимин хотел было ответить, но Чонгук обернулся на него, и в этом взгляде была смесь ревности и предупреждения. Альфа снова повернулся к Тэхёну, сокращая дистанцию так, что тот невольно отступил на шаг. — Он в полном порядке под защитой своего настоящего альфы, — отрезал Чонгук. — И больше он в твоих услугах не нуждается. Забирай свои подачки и забудь дорогу к этой двери. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отсекая Тэхёна от их мира. Чонгук провернул замок дважды, и этот звук прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Он медленно повернулся к Чимину, и его аура была настолько тяжелой от ревности и темного обладания, что воздух, казалось, стал гуще. Чонгук подошел к кровати медленно, хищно, не сводя глаз с Чимина. В его взгляде горел огонь, который не смогла потушить даже бурная ночь. — Если я еще раз увижу, что он смотрит на тебя... если я узнаю, что он хотя бы дышал в твою сторону, — голос Чонгука упал до опасного шепота, — я уничтожу его. Я сотру его в порошок, Чимин. Ты мой. Каждая твоя клетка, каждый вдох и этот ребенок — всё принадлежит мне. Чимин не успел ничего ответить. Чонгук навис над ним, сминая его губы в яростном, требовательном поцелуе. В этом акте не было места мягкости — это было утверждение власти. Он хотел вытравить из памяти Чимина любое другое присутствие, любую мысль о жизни без него. Он вошел в него сразу — сильно, глубоко, заставляя Чимина вскрикнуть и вцепиться пальцами в его плечи. Он был слишком глубоко, Чонгук двигался с первобытной силой, заполняя омегу до самого предела. Он чувствовал каждое сокращение тела Чимина, каждый его судорожный вдох. От оргазма Чимин закинул голову, из его глаз брызнули слезы. Это был не плач от боли, а истошный крик нервной системы, не выдерживающей такого накала. Оргазм накрыл его так сильно, что в глазах потемнело. Чонгук не останавливался, пока не почувствовал, что Чимин полностью обмяк в его руках, признавая свое поражение. Он прижал омегу к себе, тяжело дыша, и его голос прозвучал как клятва: — Ты больше не выйдешь из дома без моего ведома. Я запру тебя в нашей спальне, я буду кормить тебя с рук. Ты не покинешь постель до тех пор, пока не родишь мне наследника. Ты хотел тишины и покоя? Ты получишь их — в моих руках, под моим замком. Чимин, опустошенный и дрожащий от пережитого наслаждения, лишь уткнулся носом в шею альфы. Он понимал: его побег окончен. Чонгук вернул свое богатство, и теперь он не позволит даже ветру коснуться Чимина без его позволения. **** Частный самолет Чонгука разрезал облака, направляясь к Сеулу. В роскошном салоне царила напряженная тишина, пока Чимин не решил поиграть с огнем. Заметив, как Чонгук бросил суровый взгляд на молодого бортпроводника, который слишком вежливо предложил Чимину плед, омега почувствовал, как внутри него просыпается шалость. Чимин подошел к Чонгуку, едва касаясь его уха губами, и прошептал что-то настолько дерзкое, что желваки на лице альфы заходили ходуном. Он увлек мужа в узкое пространство туалетной комнаты, зная, что Чонгук сейчас на грани. Как только замок щелкнул, Чонгук прижал Чимина к двери, готовый снова заявить на него свои права. Но Чимин, вопреки обыкновению, сам перехватил инициативу. Он ловко оседлал бедра альфы, устраиваясь на его коленях в тесном пространстве. — Ты мой, — выдохнул Чимин, впиваясь в губы Чонгука. — Только попробуй еще раз так смотреть на персонал. Чонгук рыкнул, подхватывая его под ягодицы. Его ревность превратилась в чистое топливо для страсти. Он вошел в него глубоко и уверенно, заполняя собой всё пространство. Теснота туалета и гул двигателей самолета только усиливали ощущения. Они двигались в унисон, когда внезапно Чимин замер с широко открытыми глазами. Чонгук, испугавшись, что причинил боль, тоже остановился, тяжело дыша. — Что? Чимин, тебе плохо? — хрипло спросил он, обнимая его за талию. Чимин не ответил. Он взял большую ладонь Чонгука и прижал её к своему животу, прямо в тот момент, когда они всё еще были слиты в одно целое. И тут Чонгук почувствовал это. Слабый, но отчетливый толчок. Маленькая ножка или ручка изнутри коснулась ладони отца. Ребенок, словно почувствовав близость и силу их любви, впервые подал знак. Гнев и ревность Чонгука мгновенно испарились, уступив место благоговейному трепету. Он замер, боясь пошевелиться. — Он пинается... — прошептал Чонгук, и в его глазах, которые только что горели похотью, заблестели слезы. — Наш малыш... он слышит нас. Чимин уткнулся лбом в плечо мужа, тихо плача от счастья. Этот момент стал для них священным. Прямо здесь, в небе, между небом и землей, они окончательно поняли, что теперь они — настоящая семья. Чонгук нежно закончил начатое, но теперь каждое его движение было наполнено небывалым трепетом. Он целовал Чимина так, будто тот был сделан из хрусталя, обещая себе, что по прибытии в Сеул он превратит их жизнь в рай, где больше не будет места ни слезам, ни разлуке. Когда они вошли в особняк, Чимин замер в холле. Всё было точно таким же, как в день его побега: те же вазы, та же мебель, идеальный порядок. Чимин ожидал увидеть следы другой жизни — ароматы чужих омег или новые вещи, полагая, что такой влиятельный альфа, как Чонгук, быстро найдет ему замену. Но реальность оказалась куда страшнее и печальнее. В воздухе витал застарелый запах дорогого виски и тяжелого одиночества. Чонгук провел Чимина в свой кабинет, и там омега увидел гору пустых бутылок в углу и разбитую рамку с их общим фото. — Ты думал, я приводил сюда других? — голос Чонгука сорвался. Он обхватил Чимина со спины, прижимаясь к нему так сильно, будто боялся, что тот сейчас растворится в воздухе. — Каждую ночь я сидел здесь, в этой темноте, и пил до беспамятства, чтобы просто не сойти с ума от тишины. Я звал тебя, Чимин... я плакал, как проклятый, ненавидя каждый цент на своем счету, потому что они не могли вернуть мне тебя. Чонгук развернул Чимина к себе, и в его глазах вспыхнул тот самый пугающий огонь, который сделал его самым опасным человеком в стране. — Когда ты исчез, я решил, что это дело рук моих врагов. Я думал, они похитили тебя, чтобы сломить меня, чтобы уничтожить мою империю через тебя. Чонгук рассказал, как в те недели он не знал пощады. Он поднял все свои связи в правительстве и полиции. Тюрьмы и крах он всех уничтожал. Все его конкуренты, кто хоть раз косо посмотрел в сторону их семьи, оказались за решеткой. Он уничтожил их бизнесы, разорил их семьи и засадил за решетку каждого, кого подозревал в причастности к твоему исчезновению. Он буквально выжег поле вокруг себя, пока искал Чимина. — Я был готов сжечь эту страну дотла, если бы не нашел тебя, — прошептал Чонгук, опускаясь на колени перед Чимином и прикладывая ухо к его животу. — Теперь, когда я знаю, что тебя никто не крал, что ты ушел сам из-за моей глупости... я чувствую себя еще большим монстром. Чонгук поднял взгляд на Чимина — властный, богатый, сокрушивший всех врагов, но абсолютно покорный перед своим омегой. — Больше никто не посмеет даже дышать в нашу сторону. Я создал для тебя самую безопасную крепость в мире. Ты и наш ребенок — это единственное, что имеет значение. Остальное — лишь пыль. Чонгук подхватил Чимина на руки и понес вверх по лестнице в их спальню, поклявшись, что отныне в этом доме будет звучать только смех и тихие стоны страсти, а не звон пустых бутылок и звуки отчаяния. Чимин смотрел на Чонгука, не зная, смеяться ему или возмущаться. Его щеки залил густой румянец, а во взгляде читалось искреннее изумление. Они не вылезали из постели последние сорок восемь часов, их тела всё еще хранили отголоски недавней страсти в самолете, а Чонгук уже выставлял новые условия. — Ты серьезно? — выдохнул Чимин, округлив глаза. — Чонгук, мы буквально пару часов назад чуть не разнесли туалет в самолете! Ты ненасытный монстр. Чонгук даже не улыбнулся. Он сел в глубокое кожаное кресло в спальне, широко расставив ноги, и его взгляд стал тяжелым, почти потемневшим от нахлынувшего желания. — Ты сглупил с побегом? — переспросил он низким, вибрирующим голосом. — Да, Чимин-а. Ты оставил меня в этом пустом доме на тридцать дней. Знаешь, каково это — каждую ночь засыпать в постели, которая пахнет тобой, но быть там одному? Я дрочил на твои фотографии, Чимин. Каждую. Чертову. Ночь. Он поманил омегу пальцем, и в этом жесте была вся его властная натура. — Теперь ты здесь, живой и настоящий. И я хочу чувствовать твой рот на себе прямо сейчас. Считай это своим официальным извинением. Чимин, видя, как сильно напряжены плечи мужа и как дрожит его голос от сдерживаемого вожделения, не смог отказать. Он медленно подошел и опустился на колени между его бедер. — Месяц, значит? — прошептал Чимин, глядя на него снизу вверх из-под ресниц. — Ну хорошо, мой император. Раз ты так страдал... Когда Чимин принялся выполнять «одолжение», Чонгук сжал подлокотники кресла так, что кожа на них жалобно затрещала. Он откинул голову назад, издавая хриплый, утробный стон. Но Чонгуку было мало. Не дожидаясь финала, он подхватил Чимина за талию и рывком заставил его встать, а затем оседлать свои бедра. В этом положении их животы соприкоснулись, и Чонгук снова почувствовал легкий толчок внутри Чимина — малыш будто одобрял это бурное примирение родителей. — Оседлай меня, — прорычал Чонгук, входя в него одним мощным толчком. — Двигайся так, чтобы я забыл каждый день этого гребаного месяца без тебя. Чимин обхватил его шею руками, двигаясь плавно и глубоко, ловя каждый рваный выдох Чонгука. В этой спальне, где еще недавно царил запах виски и горя, теперь снова горел огонь истинной связи, которую невозможно разорвать. Чимин сидел на коленях у Чонгука, уткнувшись носом в его шею. Ощущение надежных рук мужа на своей талии наконец-то принесло то спокойствие, которого ему так не хватало в Пусане. Он чувствовал, как сильно колотится сердце альфы, и понимал, какую глубокую рану нанес ему своим исчезновением. — Чонгук-а... прости меня, — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. — Я действительно сглупил. Я думал, что так будет лучше для всех, что я просто мешаю тебе строить твою империю... Я не знал, что тебе будет так плохо. Я видел пустые бутылки в кабинете и твой взгляд... Прости, что заставил тебя пройти через этот ад. Чонгук на мгновение замер, а затем еще крепче прижал омегу к себе, зарываясь лицом в его волосы. Его голос звучал глухо и надломленно: — Никогда больше не смей так думать, Чимин. Без тебя эта империя — просто куча холодного камня и цифр. Мне не нужен мир, в котором нет твоего запаха по утрам. Чонгук осторожно отстранился, чтобы заглянуть в глаза Чимина. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков всё еще плясали искры того самого голода, который не могли утолить два дня непрерывной близости. — Раз ты признаешь свою вину, — Чонгук хитро прищурился, и на его лице впервые за долгое время появилась та самая дерзкая ухмылка, — то ты знаешь, как загладить её окончательно. Когда Чимин оседлал его обратно и сильно двигаясь в такт их общему сердцебиению, Чонгук положил ладони на его округлившийся живот. В этот момент не было ни обид, ни страха, ни прошлого. Были только они двое и новая жизнь, которая теперь была под надежной защитой самого влиятельного человека в стране. — Больше никаких побегов, — прорычал Чонгук, затягивая Чимина в глубокий поцелуй. — Теперь твоё место только здесь. На мне. В моей постели. В моей жизни. Утро в особняке началось с тишины, которую нарушало лишь мерное дыхание спящего Чимина. Чонгук проснулся первым, чувствуя невероятный прилив сил и ту самую первобытную жажду обладания, которая не утихала в нем ни на секунду с момента их воссоединения. Он перевернулся на бок, подпирая голову рукой, и принялся рассматривать мужа. На бледной коже Чимина виднелись яркие отметины — следы вчерашней страсти. Чонгук понимал, что ночью он был слишком жадным, слишком грубым в своей попытке «наверстать» потерянный месяц, но вид этого сонного, пахнущего сексом и жасмином тела снова погнал кровь к его паху. — Слишком сладкий... — прошептал Чонгук, чувствуя, как внутри всё напрягается от нового витка возбуждения. Он не стал будить его словами. Чонгук начал с нежных, почти невесомых поцелуев в шею, прямо над меткой, которая теперь снова сияла ярко-алым цветом. Затем он медленно спустился ниже, прижимаясь губами к округлому животу Чимина, отдавая дань уважения той новой жизни, что росла внутри. Чимин начал тихо стонать во сне, его тело инстинктивно выгибалось навстречу теплу альфы. Чонгук, не в силах больше сдерживаться, осторожно раздвинул колени омеги и одним мощным, плавным движением вошел в него до самого предела. — М-м-м... Чонгук-а... — Чимин резко распахнул глаза, его зрачки мгновенно расширились от удовольствия и шока. Он еще не успел окончательно проснуться, а его тело уже захлестнула волна неистового жара. Слишком глубоко, Чонгук замер на мгновение, давая Чимину привыкнуть к его внушительному размеру, а затем начал двигаться — ритмично, глубоко и властно. Он Собственничество переплел их пальцы, прижимая руки Чимина к подушке, и смотрел прямо в его затуманенные глаза. — Ты проснулся, малыш, — прохрипел Чонгук, не сбавляя темпа. — Прости, я обещал не выпускать тебя из постели, и я намерен сдержать слово. Весь сегодняшний день... и всю следующую неделю ты будешь чувствовать только меня. Чимин закусил губу, пытаясь сдержать громкий стон, но когда Чонгук толкнулся еще глубже, задевая самую чувствительную точку, омега выкрикнул его имя, полностью отдаваясь во власть своего альфы. В это утро Чонгук окончательно стер все тени прошлого, заполняя собой каждую частичку души и тела Чимина. Пар от горячей воды заполнял просторную ванную комнату, создавая атмосферу интимности и покоя. Чимин расслабленно полулежал на широкой груди Чонгука, чувствуя, как мышцы альфы под его спиной перекатываются при каждом вдохе. Вода приятно обволакивала их тела, смывая остатки утренней лихорадки. Внезапно Чимин замер. Внутри него снова произошло движение — на этот раз толчок был настолько сильным и уверенным, что омега невольно охнул. Он приложил ладонь к животу и почувствовал, как малыш буквально перекатывается там, реагируя на присутствие отца и тот всплеск эндорфинов, который всё еще витал в крови родителей. — Чонгук-а... — прошептал Чимин, улыбаясь сквозь истому. — Кажется, наш сын будет таким же ненасытным, как и ты. Он всегда толкается от счастья именно тогда, когда мы... когда нам хорошо вместе. Настоящий маленький альфа. Чонгук, услышав это, довольно хмыкнул. Его глаза потемнели, а руки, покоившиеся на талии Чимина, снова стали собственническими. — Весь в отца, — прохрипел Чонгук. — Он знает, что этот омега принадлежит только нам. И он радуется, когда я заявляю на тебя свои права. Не в силах больше сдерживать внезапно вспыхнувшее желание, Чонгук поднялся, увлекая Чимина за собой. Он прижал его спиной к прохладной стене ванной, облицованной дорогим мрамором. Вокруг них были тонны зеркал, и в каждом из них Чимин видел их отражения: властного, мокрого альфу с горящим взглядом и себя — раскрасневшегося, с округлым животом, полностью покорного этой силе. Чонгук вошел в него снова, резко и глубоко, заставляя воду в ванне выплескиваться на пол. Он намеренно развернул Чимина так, чтобы тот видел в зеркалах каждое их движение, каждое касание. — Смотри, — шептал Чонгук в самое ухо, — смотри, как ты красив, когда носишь моего наследника. Смотри, как он счастлив, что мы снова едины. Чимин стонал, закидывая голову назад. Он видел в отражениях, как рука Чонгука бережно накрывает его живот во время каждого толчка. Это было странное, дикое, но невероятно правильное чувство — они занимались любовью, а их будущий сын «праздновал» это воссоединение вместе с ними. В этой ванной, среди зеркал и пара, Чонгук окончательно утвердил свою власть. Он не просто брал Чимина — он показывал всему миру (и их сыну), что эта связь нерушима. Чонгук осторожно вынес Чимина из ванной, плотно укутав его в огромное белоснежное полотенце, словно самое ценное сокровище в мире. Он бережно уложил его на кровать, которая всё еще хранила их тепло, и сам пристроился рядом, притягивая мужа к своей груди. Наступил тот редкий момент абсолютной тишины, когда весь мир за пределами этого особняка перестал существовать. Чонгук положил широкую ладонь на живот Чимина, ожидая очередного приветствия от сына. — Раз он такой активный и уже сейчас заявляет о себе, — начал Чонгук, целуя Чимина в плечо, — его имя должно звучать сильно. Он будет тем, кто унаследует всё это. Чимин прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. — Я думал об имени Джонхён. Оно означает «духовная мудрость» и «сияние». Мне хочется, чтобы он был не только сильным альфой, как ты, но и человеком с добрым сердцем. Чонгук на мгновение задумался, пробуя имя на вкус. — Чон Джонхён... — произнес он тихим, глубоким баритоном. — Звучит величественно. Но посмотри, как он сейчас толкнул мою руку! Кажется, ему нравится. Чонгук приподнялся на локте, глядя на Чимина с небывалой серьезностью. — Я уже распорядился, чтобы лучшую комнату на этаже переделали под детскую. Там будет панорамное остекление, чтобы он видел весь город, который однажды станет его. И никакой охраны внутри — только мы. Я хочу сам научить его всему. Чимин улыбнулся, чувствуя, как страх и обиды прошлого окончательно растворяются. — Ты будешь потрясающим отцом, Гуки. Только пообещай, что не будешь слишком строгим с ним. — Я буду строгим со всем миром ради него, — отрезал Чонгук, — но для него и для тебя я всегда буду просто защитой. **** Прошло несколько месяцев, и особняк Чонгука превратился в настоящий храм ожидания. Чимин, чей живот стал совсем большим и тяжелым, превратился в маленького домашнего тирана, которому Чонгук с радостью подчинялся. На девятом месяце капризы омеги стали законом, а Чонгук, который раньше отдавал приказы министрам, теперь покорно исполнял волю своего истинного. Полночь. В спальне стояла уютная полутьма, но Чимин внезапно открыл глаза. Маленький Джонхён внутри него устроил настоящую дискотеку, и Чимин понял: если он прямо сейчас не съест тот самый лимонный тарт из пекарни на другом конце Сеула, он просто не доживет до утра. — Гуки... — прошептал Чимин, нежно толкая спящего альфу в плечо. Чонгук проснулся мгновенно. За эти месяцы его инстинкты обострились до предела: он реагировал на каждый вздох мужа. — Что, началось? Едем в больницу? — он уже готов был подхватить Чимина на руки и бежать к машине. — Нет... — Чимин виновато закусил губу. — Джонхён хочет тот лимонный тарт с меренгой. Из «La Petit». Который в старом квартале. Чонгук посмотрел на часы. Половина первого ночи. Кондитерская была закрыта, а ехать туда через весь город — минимум сорок минут. Любой другой человек получил бы отказ, но не Чимин. Чонгук вздохнул, но в его глазах светилась бесконечная любовь. Он поднялся, натягивая футболку. — Лимонный тарт, значит... — он подошел к кровати и поцеловал Чимина в кончик носа, а затем приложил ладонь к животу. — Слышишь, мелкий? Ты еще не родился, а уже гоняешь отца по ночному городу. Весь в меня. Чонгук не просто поехал — он позвонил владельцу пекарни, поднял его с постели и заставил открыть заведение ради одного-единственного пирожного. Для Чон Чонгука не было ничего невозможного, когда дело касалось комфорта его омеги. Спустя полтора часа Чонгук вошел в спальню, немного запыхавшийся, с заветной коробочкой в руках. Чимин сидел в подушках, светясь от счастья. Когда он откусил первый кусочек, его лицо выразило такое блаженство, что Чонгук понял — это стоило каждой минуты пути. — Прости, что заставляю тебя мотаться в такую глушь, — пробормотал Чимин с набитым ртом. — Ешь, маленькая катастрофа, — улыбнулся Чонгук, садясь рядом и обнимая его за талию. — Скоро тебе будет не до сладостей. Внезапно Чимин замер, выронив вилку. Его лицо побледнело, а рука судорожно вцепилась в ладонь Чонгука. — Гуки... — его голос дрогнул, но на этот раз не от каприза. — Кажется... кажется, на этот раз тарт придется отложить. Кажется, воды отошли. Чонгук на мгновение застыл, а затем в комнате взорвалась буря. Время капризов закончилось — пришло время встречать наследника. Ночной Сеул пролетал мимо окон бронированного внедорожника смазанными огнями. Чонгук вел машину сам, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Одной рукой он управлял автомобилем, а другой крепко сжимал ладонь Чимина, который тяжело дышал на соседнем сиденье. — Дыши, малыш, просто дыши. Мы почти на месте, — голос Чонгука, обычно стальной и уверенный, сейчас заметно подрагивал. Самый опасный человек страны был на грани паники. В госпитале их уже ждала бригада лучших врачей, поднятая по тревоге звонком Чонгука еще из дома. Как только они приехали, Чимина сразу переложили на каталку. — Сэр, вам нельзя в стерильную зону! — попыталась остановить Чонгука медсестра, когда он рванул следом за каталкой. Чонгук остановился лишь на секунду, бросив на неё такой взгляд, что женщина невольно отступила. — Я пойду туда, где мой муж. Попробуйте меня остановить, и завтра это здание станет парковкой, — отрезал он и, натянув медицинский халат, ворвался в родильный зал. В зале пахло антисептиками и озоном. Чимин был бледным, его лоб покрыла испарина. Он искал руку Чонгука, и когда их пальцы сплелись, омега, кажется, впервые за последние полчаса смог сделать полноценный вдох. — Я здесь, Чимин-а. Я никуда не уйду, — шептал Чонгук, целуя его влажные пальцы. Он чувствовал каждую схватку мужа через их связь, его собственное тело содрогалось от фантомной боли. Процесс был изнурительным. Прошло несколько часов, прежде чем тишину зала прорезал первый, еще робкий, но требовательный крик. Врачи засуетились, и спустя мгновение на грудь Чимину положили крохотный, розовый комочек. Чонгук замер. Его мир, который он так яростно защищал, сжался до размеров этого маленького существа. — Это мальчик... — выдохнул врач. — Чон Джонхён. Чонгук смотрел на сына, и его суровое лицо окончательно «сломалось». Крупные слезы покатились по щекам альфы, когда он увидел крохотные кулачки и черные, как у него самого, волосики на голове малыша. Чимин, обессиленный, но абсолютно счастливый, слабо улыбнулся, глядя на мужа. — Посмотри на него, Гуки... Он такой же хмурый, как ты, когда голоден. Чонгук осторожно, боясь раздавить, коснулся мизинца сына. Малыш тут же крепко обхватил его палец. — Клянусь, Джонхён-а, — прошептал Чонгук, глядя на сына, — я дам тебе всё. Я построю для тебя мир, где тебе никогда не придется прятаться. Ты — мой главный успех. Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб, долго и нежно. — Спасибо тебе. За него. За нас. Я больше никогда не заставлю тебя плакать, клянусь своей жизнью. Первый день в особняке превратился в негласный праздник, хотя Чонгук объявил полную изоляцию: никаких гостей, никаких звонков, никакой прессы. Особняк пах детской присыпкой и счастьем. Самый грозный альфа Кореи, которого конкуренты называли «Черным Жнецом», теперь выглядел совершенно иначе. Чонгук расставил в детской удобное кресло и буквально поселился там. Когда в дверь постучал начальник службы безопасности с кипой срочных документов, Чонгук открыл дверь в домашней футболке, на плече которой висела детская пеленка. — Сэр, здесь отчеты по слиянию... — начал помощник, но осекся. — Тише ты! — прошипел Чонгук с такой яростью, будто тот покушался на государственную тайну. — Сын только что уснул. Оставь на полу и уходи. И скажи всем в офисе: если кто-то позвонит мне в ближайшие две недели, я их уволю. У меня важные дела. «Важными делами» оказалась первая в жизни Джонхёна смена подгузника. Чонгук подошел к этому как к спецоперации: руки дрожали, пот катился градом, но он категорически запретил няням и прислуге прикасаться к сыну. Чимин, проснувшись после долгого сна, тихо подошел к дверям детской и замер. Картина внутри заставила его сердце сжаться от нежности: Огромный, татуированный Чонгук осторожно держал на руках крохотный сверток. Он медленно покачивался из стороны в сторону и тихим, низким баритоном напевал какую-то мелодию, которую сам сочинил на ходу. — Спи, маленький альфа... — шептал Чонгук, прижимаясь губами к макушке сына. — Весь этот город у твоих ног, но пока ты просто спи на моих руках. Чимин вошел в комнату и обнял Чонгука со спины, прижимаясь щекой к его мощной лопатке. — Ты справляешься лучше, чем любая няня, Гуки. — Я не доверю его никому, — серьезно ответил Чонгук, разворачиваясь вместе с малышом к мужу. — Знаешь, о чем я сейчас подумал? Когда он вырастет, я научу его всему. Но сначала... я научу его ценить тебя так же сильно, как это делаю я. Чонгук притянул Чимина к себе, и они втроем замерли в лучах закатного солнца. Тот месяц разлуки и боли казался теперь лишь страшным сном, который окончательно рассеялся. Впереди была только жизнь — шумная, полная детского смеха и бесконечной, всепоглощающей страсти истинных. *** Прошел ровно год с того дня, как Джонхён своим первым криком огласил стены особняка. Жизнь семьи Чон превратилась в гармоничный хаос, наполненный топотом маленьких ножек и бесконечной нежностью. Джонхён рос не по дням, а по часам. В свой первый день рождения он уже уверенно топал по коридорам, серьезно хмурясь — точь-в-точь как отец, когда тот изучает финансовые отчеты. Малыш был маленьким альфой до кончиков пальцев: собственник по натуре, он всегда старался занять всё внимание Чимина. Однако теперь внимание Чимина было сосредоточено на еще одном чуде. Чимин стоял у окна в гостиной, поглаживая свой четырехмесячный живот. В этот раз беременность ощущалась совсем иначе. Если Джонхён внутри был спокойным и сильным, то этот малыш устраивал настоящие бури. — Ты мой маленький разбойник, — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё буквально кувыркается. — Кажется, в этот раз у нас будет очень активный омега. В этот момент со спины подошли крепкие, татуированные руки и властно, но нежно обняли его за талию. Чонгук прижался подбородком к плечу мужа, вдыхая его запах, который теперь стал еще слаще. — Опять он бушует? — низкий голос Чонгука заставил Чимина расслабиться в его объятиях. — Не то слово. Кажется, он хочет выбраться наружу и навести здесь свои порядки прямо сейчас, — улыбнулся Чимин, накрывая ладони мужа своими. Чонгук переместил руки на живот, и малыш внутри тут же затих на секунду, а затем ответил резким толчком прямо в ладонь отца. Чонгук довольно хмыкнул. — Мой маленький омега. Такой же характерный, как его папа, — прошептал Чонгук. — Если Джонхён — это моя сила, то этот кроха будет моим сердцем. Я уже чувствую, что он будет вить из меня веревки. Джонхён, заметив, что родители обнимаются без него, быстро притопал к ним и вцепился в ногу Чонгука, требуя, чтобы его тоже взяли в «кольцо». Чонгук легко подхватил сына свободной рукой, прижимая к себе обоих своих самых дорогих людей. — Знаешь, — тихо сказал Чонгук, целуя Чимина в макушку, — год назад я думал, что потерял всё. А теперь... теперь у меня есть целая вселенная. И я обещаю вам троим: никто и никогда не нарушит этот покой. Чимин закрыл глаза, чувствуя тепло своей семьи. Он знал, что впереди их ждет много бессонных ночей с активным малышом-омегой и подрастающим альфой, но в руках Чонгука он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Его побег остался в далеком прошлом, а впереди было только бесконечное «мы». **** Прошло еще пять месяцев, и особняк семьи Чон наполнился новым ароматом — нежным запахом молочного пудинга и персиков. Второй ребенок, как и предсказывал Чимин, оказался омегой. Маленький Минхёк родился стремительно, словно не хотел ждать ни секунды, чтобы начать командовать этим миром. Если с Джонхёном Чонгук был строгим и серьезным учителем, то перед маленьким Минхёком он капитулировал в первую же минуту. Грозный альфа, держащий в страхе полстраны, теперь мог часами сидеть на ковре, позволяя крошечному омеге тянуть себя за волосы или пробовать на вкус свои дорогие часы. Чимин зашел в гостиную и замер, любуясь картиной, которую не купишь ни за какие деньги: Чонгук лежал на диване, на его груди мирно посапывал четырехмесячный Минхёк, вцепившись крошечными пальчиками в домашнюю футболку отца. Джонхён, которому уже исполнилось два года, сидел рядом на полу и сосредоточенно пытался «лечить» папину татуированную руку игрушечным стетоскопом. — Гуки, ты снова позволил ему уснуть на себе? Ты же говорил, что нужно приучать его к кроватке, — шепотом улыбнулся Чимин, подходя ближе. Чонгук открыл один глаз и виновато, но счастливо усмехнулся. — Ты посмотри на него, Чимин-а. Как я могу его переложить? Он только что перестал капризничать. Этот маленький омега вьет из меня веревки, и, честно говоря, мне это чертовски нравится. Джонхён, заметив папу, тут же взобрался на диван и прижался к другому боку Чонгука. — Папа Чимин, Минхёк плакал, я его защищал! — гордо заявил маленький альфа. Чонгук приобнял старшего сына, не тревожа младшего. — Молодец, боец. Мы — альфы в этом доме, и наша задача — беречь этих двоих. Понял? Джонхён серьезно кивнул, точь-в-точь копируя мимику отца. Чимин не выдержал и рассмеялся, садясь рядом. Он положил голову на плечо Чонгука, чувствуя полное, абсолютное единение. Вечером, когда дети были наконец уложены, Чонгук и Чимин стояли на террасе, глядя на огни Сеула. — Знаешь, — тихо сказал Чонгук, притягивая Чимина к себе. — Тогда, в Пусане, я думал, что забираю тебя в клетку. Но на самом деле это вы с детьми заперли меня. Заперли в своем сердце. И я никогда не был так свободен, как сейчас. Чимин повернулся в его руках, целуя мужа в подбородок. — Мы просто вернули тебя домой, Гуки. Чонгук накрыл его губы страстным, но полным нежности поцелуем. Теперь его империя была полной. В комнатах наверху спали его сила и его сердце, а в его объятиях была его душа. И больше никакой боли, никакого виски по ночам и никакой тишины. Только любовь, которая с каждым днем становилась всё крепче. Тишина в особняке после того, как оба сорванца наконец уснули, казалась Чонгуку слишком непривычной. Он лежал на кровати, притягивая к себе Чимина, и в его глазах светился азартный, почти мальчишеский огонек. — Знаешь, Чимин-а... — прошептал Чонгук, поглаживая мужа по бедру. — Я тут подумал. Двое — это только начало. Нам нужно еще как минимум пятеро. Чтобы этот дом дрожал от топота, чтобы за столом не хватало мест. Хочу, чтобы наших детей было очень много, целая футбольная команда маленьких Чонов. Чимин на секунду замер, а потом звонко рассмеялся, легонько ударив Чонгука ладонью по широкой груди. — Пятеро?! — Чимин покачал головой, не переставая смеяться. — Хватит мечтать, сумасшедший альфа! Ты хоть представляешь, что это значит? Я только-только начал приходить в форму, а Минхёк еще даже не ходит! Ты хочешь, чтобы я вообще не вылезал из декрета? Чонгук перехватил руку Чимина, прижимая её к своим губам, и его взгляд мгновенно потемнел, становясь опасно-голодным. — А я не против, если ты никогда не будешь вылезать из моей постели, — прохрипел он, резко переворачивая Чимина под себя. — И если ты думаешь, что я просто мечтаю, то я готов начать воплощать эти планы прямо сейчас. Дети спят, у нас есть целая ночь... Чимин не успел возразить. Чонгук впился в его губы властным, требовательным поцелуем, пресекая любые попытки спорить. Ревность к прошлому давно утихла, но жажда обладания своим омегой только росла с каждым годом. Он вошел в него глубоко и мощно, заставляя Чимина выгнуть спину и задохнуться от нахлынувшего жара. В каждом движении Чонгука чувствовалась та самая первобытная сила, которая когда-то заставила его перевернуть весь мир ради поисков Чимина. Страсть под замком: Они двигались ритмично и слаженно, стараясь сдерживать громкие стоны, чтобы не разбудить чутко спящих в соседней комнате детей. Эта «тайная» близость только добавляла остроты. Чонгук кусал плечо Чимина, оставляя новые метки поверх старых. Каждый его толчок был как клятва — он не остановится, пока не заполнит жизнь Чимина таким количеством любви и детей, чтобы у омеги не осталось ни секунды на грустные мысли. Когда всё закончилось, и они лежали, тяжело дыша и переплетясь ногами, Чонгук прошептал Чимину в самое ухо: — Посмотрим, что ты скажешь через месяц, когда у тебя снова начнутся капризы по поводу еды в полночь... Чимин лишь устало и счастливо улыбнулся, засыпая на плече своего ненасытного альфы. Он знал: сколько бы детей у них ни было, Чонгук всегда будет любить каждого из них так же сильно, как любит его самого. Прошло пять лет, и особняк семьи Чон окончательно превратился в шумную, живую крепость, где каждый угол был пропитан смехом и топотом маленьких ног. Как и хотел Чонгук, их стало больше. К серьезному Джонхёну и капризному красавцу Минхёку добавилась маленькая принцесса — Суа, которая унаследовала глаза папы Чимина и стальной характер отца. Для остального мира Чон Чонгук оставался неприступным титаном бизнеса, но как только ворота его поместья закрывались, он становился просто «папой». В их мире существовали только они: их правила, их шутки и их бесконечная преданность друг другу. Огромная кровать в хозяйской спальне давно перестала принадлежать только двоим. Пятилетний Минхёк уже сопел под боком у Чимина, а семилетний Джонхён пытался тихо, «как настоящий спецназовец», пробраться мимо спящего отца. Но Чонгук, чей слух был заточен годами охраны своей семьи, подхватил сына за пижаму и повалил на подушки, вызывая взрыв детского хохота. — Попался, маленький альфа, — пробасил Чонгук, шутливо борясь с сыном. Чимин проснулся от этого шума, чувствуя на своей груди тепло спящей малышки Суа. Он посмотрел на своих мужчин и почувствовал, как сердце переполняется благодарностью. Те годы боли и разлуки теперь казались лишь бледной тенью, необходимой для того, чтобы этот свет сиял так ярко. обещание. Он создал мир, в котором Чимину больше никогда не нужно было бояться или сомневаться. • Джонхён стал гордостью отца: в свои семь лет он уже занимался единоборствами и обещал, что будет защищать папу и младших, когда отец на работе. • Минхёк рос маленьким артистом, купаясь в обожании Чонгука, который не мог отказать сыну-омеге ни в одной просьбе. • Суа была центром вселенной: даже суровые охранники у ворот невольно улыбались, когда видели, как Чонгук серьезно обсуждает с трехлетней дочкой «важные дела» её кукольного домика. Когда дети наконец засыпали, Чонгук неизменно находил Чимина на той самой террасе. Он обнимал его со спины, и его руки, ставшие чуть грубее от времени, всё так же трепетно прижимали к себе любимого омегу. — Пятеро еще в планах, Чимин-а? — тихо шептал он, целуя мужа за ухом. — Дай мне выдохнуть, Гуки, — смеялся Чимин, разворачиваясь в его руках. — У нас уже есть целый мир. Посмотри на них. Мы сделали это. Чонгук смотрел на Чимина — такого же прекрасного, как в день их первой встречи, но теперь сияющего изнутри спокойствием и уверенностью. — Мы сделали больше, — ответил Чонгук, накрывая его губы поцелуем. — Мы создали место, где любовь всегда побеждает. И в этой тишине ночного Сеула, под охраной самых преданных людей и самой сильной любви, семья Чон знала: что бы ни случилось завтра, они справятся. Потому что их мир — это они сами. *** Время неумолимо, и над поместьем Чон пронеслось сорок зим. Особняк, когда-то видевший страсть и слезы молодых влюбленных, теперь превратился в родовое поместье, стены которого хранили историю целой династии. Чонгуку и Чимину почти по семьдесят. Несмотря на возраст, Чонгук сохранил свою величественную осанку и пронзительный взгляд, хотя его волосы теперь полностью серебряные, а руки покрыты сетью морщин, напоминающих о годах тяжелого труда и защиты семьи. Чимин же стал воплощением мудрости и тихой красоты — его голос всё так же нежен, а улыбка согревает всех вокруг, как теплое осеннее солнце. В их истории была черная полоса, которая навсегда оставила шрам на их сердцах. Старший сын, Джонхён, их первенец и гордость, погиб в 23 года. Тот роковой перестрел, отголосок опасного мира Чонгука, забрал его слишком рано. Чонгук тогда едва не сошел с ума от горя и жажды мести, но именно Чимин, у которого разрывалось сердце, удержал его от края пропасти. Они выстояли ради остальных детей. Память о Джонхёне живет в каждом уголке дома: его портрет висит на почетном месте, а его имя носит один из младших внуков. Жизнь победила смерть. У Чимина и Чонгука в итоге родилось восемь детей. Чонгук всё-таки добился своего — дом всегда был полон криков и смеха. 4 Альфы и 4 Омеги: У каждого из них теперь своя жизнь. Среди детей есть и бизнесмены, продолжающие дело отца, и врачи, и художники. Каждые выходные поместье наполняется звуками — приезжают дети, невестки, зятья и орава внуков. Чонгук, которого когда-то боялся весь Сеул, теперь позволяет внукам садиться себе на плечи и кормит их сладостями втайне от Чимина. Сегодня в поместье тихо. Чонгук и Чимин сидят в креслах-качалках на веранде, укрытые одним теплым пледом на двоих. — Посмотри, Гуки, — тихо говорит Чимин, указывая на сад, где младшие внуки играют в прятки. — Нас двое, а их теперь... я уже сбиваюсь со счета. — Сорок два, если считать с правнуками, — хрипло, но с гордостью отвечает Чонгук. Он находит руку Чимина и крепко сжимает её. Его хватка всё такая же собственническая, даже спустя сорок лет. Он поворачивается к мужу. В его глазах, подернутых возрастной дымкой, всё тот же огонь, который горел в день их встречи. — Ты прошел со мной через ад, Чимин-а. Потеря сына, мои враги, бесконечные роды... Ты всё вынес. Чимин кладет голову на плечо мужа. — Я бы повторил это снова, Чонгук. Каждую секунду. Даже ту боль. Потому что без неё не было бы этого счастья. Чонгук целует его в висок. Они знают, что их время подходит к закату, но им не страшно. Они оставили после себя не просто деньги или бизнес, а огромный лес из крепких деревьев — своих детей и внуков, которые будут носить фамилию Чон с гордостью. Они закрывают глаза под звуки детского смеха, зная: их любовь стала бессмертной. Вечерняя тишина опустилась на особняк, когда последние машины детей и внуков скрылись за воротами. В огромном доме стало непривычно тихо, но эта тишина больше не пугала, как сорок лет назад. Она была наполнена умиротворением. Чонгук и Чимин лежали в своей спальне — той самой, что видела их самые страстные ночи и самые горькие слезы. Они прижались друг к другу, согревая теплом тел, которые за десятилетия изучили каждый изгиб, каждую морщинку друг друга. — Помнишь... — тихо начал Чонгук, поглаживая сухими пальцами ладонь Чимина, — как я впервые увидел тебя? Ты был таким хрупким, в том светлом свитере, и смотрел на меня так, будто я — самая большая опасность в твоей жизни. Чимин тихо рассмеялся, и этот смех всё еще отзывался колокольчиком в сердце Чонгука. — Так и было, Гуки. Ты и был опасностью. Мой властный альфа, который не принимал отказов. Я помню наш первый поцелуй... у меня тогда подкосились колени, и я подумал, что пропал навсегда. Они перебирали воспоминания, как драгоценные камни: • Первые ссоры: Когда искры летели во все стороны, и Чонгук в гневе хлопал дверями, чтобы через пять минут вернуться и зацеловать Чимина до изнеможения. • Безумная ревность: Как Чонгук едва не разнес полгорода, когда Чимин пытался скрыться, и как он рычал на каждого, кто смел просто взглянуть на его омегу. • Тяжесть утраты: Они замолчали на минуту, вспоминая Джонхёна. Его образ остался в памяти молодым и ярким, вечным напоминанием о том, какой ценой порой дается защита семьи. Чонгук приподнялся на локте, глядя в лицо мужа. Несмотря на седину и морщинки, для него Чимин оставался тем самым мальчиком из Пусана, за которым он был готов идти на край света. — Я ведь так и не перестал тебя ревновать, — прошептал Чонгук, касаясь губами кончика носа Чимина. — Даже сейчас, когда нам по семьдесят, я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Чимин улыбнулся и притянул его к себе за шею, соединяя их губы в поцелуе — медленном, глубоком, со вкусом прожитой жизни. В этом поцелуе не было юношеской спешки, но в нем было нечто большее: абсолютное, нерушимое единство двух душ. — Я всегда был твоим, Чонгук. С первой секунды и до последнего вздоха. Они заснули в обнимку, сплетя пальцы рук. В окне светила та же луна, что и сорок лет назад, а в особняке семьи Чон царил покой. Их история, начавшаяся с боли и побега, превратилась в вечность, которую не под силу разрушить даже времени.