Alternative scent

После инцидента с Пак Минхо в воздухе повисла тяжелая, наэлектризованная тишина. Слухи, которые раньше были лишь игривым шепотом, превратились в громкий, настойчивый гул. История обрастала деталями: как холодная Шин Рюджин в ярости встала на защиту своей дизайнерши, как ее альфийская аура была настолько мощной, что у некоторых омег в офисе случилась легкая паника, как Минхо, сын ключевого акционера, был вынужден принести письменные извинения. Это был не просто романтический интерес. Это была демонстрация силы. И все теперь смотрели на Йеджи с новым, смешанным чувством: повышенным уважением, страхом и жгучим любопытством. Сама Йеджи чувствовала себя как под микроскопом. Каждый ее шаг, каждое слово анализировались. Браслет на ее запястье — тонкий, серебряный, но с явным оттенком роскоши — стал предметом отдельного обсуждения. «Это подарок? От Шин Рюджин-сси? Определенно. Видела, как она смотрела на него». Йеджи научилась носить этот взгляд с невозмутимым спокойствием, которое оттачивала, глядя на саму Рюджин. Она работала с удвоенной энергией, ее презентации стали еще более безупречными. Она не должна была выглядеть как «просто омега под защитой». Она должна была быть безупречным профессионалом, достойным такого покровительства. Рюджин, со своей стороны, после взрыва эмоций словно ушла вглубь себя, в еще более жесткие рамки контроля. На работе она была холодна, как айсберг, еще более точна и безжалостна. Ее запах был сведен к нейтральному, почти медицинскому аромату, не оставляющему пространства для интерпретаций. Она разговаривала с Йеджи только по делу, короткими, четкими фразами. Казалось, та сцена в офисе напугала ее не меньше, а может, и больше, чем саму Йеджи. Она пыталась отстроить стену. Не столько от других, сколько от самой себя, от силы собственных чувств. И это ранило Йеджи больше, чем любые пересуды. После ночи близости и утра нежности, после той хрупкой уязвимости, которую Рюджин ей показала, это возвращение к ледяной маске ощущалось как отступление. Как предательство их нового, хрупкого доверия. Она ловила редкие взгляды Рюджин, в которых мелькало что-то теплое, тревожное, но та мгновенно отводила глаза, словно обжигаясь. Напряжение между ними росло, как давление в котле. Оно проявлялось в мелочах. В том, как их руки тянулись к одному и тому же документу на совещании и, соприкоснувшись, отдергивались, как от удара током. В том, как Йеджи, проходя мимо кабинета Рюджин, чувствовала, как ее собственный запах — сладкого персика — непроизвольно усиливается, пытаясь пробиться сквозь искусственную нейтральность бергамота. В том, как Рюджин, делая замечание по поводу макета, невольно задерживала взгляд на ее губах на секунду дольше необходимого. Это не могло длиться вечно. Взрыв был неизбежен. Он произошел вечером в пятницу, в том самом доме на холме. Йеджи приехала по приглашению — Рюджин прислала сообщение с сухим «Нужно обсудить стратегию на следующую неделю. 20:00. Дом». Но когда Йеджи вошла, она сразу поняла, что дело не в стратегиях. Дом был погружен в полумрак, горел только камин и одна лампа в гостиной. Рюджин стояла у панорамного окна, спиной к комнате, в простых черных тренировочных штанах и белой футболке. Она была босиком. В руке у нее бокал с чем-то темным, но он был полон. — Привет, — сказала Йеджи, снимая куртку. Рюджин не обернулась. — Привет. Йеджи почувствовала холодок. Она подошла ближе. — Рюджин, что случилось? — Случилось? — та повторила с горькой усмешкой, наконец поворачиваясь. Ее лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно. Запах от нее исходил тяжелый, беспокойный — бергамот смешался с дымом, потом и чем-то горьким, как корень. — Ничего не случилось, Йеджи. Все идет по плану. Наша маленькая афера работает на ура. Мой отец сегодня за обедом впервые за десять лет поинтересовался моим «личным счастьем» и намекнул, что союз с семьей Хван, пусть и не блещущей деньгами, но с твердой репутацией, мог бы быть… стратегически выгоден, если бы он был скреплен чем-то более прочным, чем контракты. Поздравляю. Ты официально стала для него потенциальным активом. В ее голосе звучала язвительность и боль. — И это… плохо? — осторожно спросила Йеджи. — Плохо? — Рюджин резко поставила бокал на стол. — Это отлично! Это именно то, чего мы хотели, не так ли? Чтобы он видел в тебе мой выбор. Чтобы все эти женушки отступили. Все сработало! Только вот… — она сделала шаг к Йеджи, и в ее глазах вспыхнуло отчаяние, — только вот я не могу больше этого выносить. — Чего именно? — Этой лжи! — выкрикнула Рюджин, и ее голос сорвался. — Я целыми днями вынуждена играть эту роль! Холодного, расчетливого стратега, который просто использует тебя как щит! Я должена контролировать каждый свой взгляд, каждую интонацию, каждый проклятый выброс феромонов! Потому что если я хоть на секунду ослаблю контроль… — она сжала кулаки, — если я хоть на секунду позволю себе посмотреть на тебя так, как хочу… все поймут. Все увидят, что это не игра. Что я… что я… Она не договорила, отвернувшись. Ее плечи напряглись. — Что ты что? — тихо спросила Йеджи, делая шаг ближе. — Что я поглощена тобой! — обернулась Рюджин, и в ее глазах бушевала буря. — Что ты сводишь меня с ума! Ты, твое упрямство, твоя глупая, наивная вера в то, что все можно исправить, твоя улыбка, твой запах… Боже, твой запах! Он преследует меня повсюду! Даже когда тебя нет, я чувствую его на своей коже, на своей одежде! Он сводит меня с ума! Йеджи застыла. Сердце колотилось где-то в горле. Эти слова, вырванные яростью и болью, были самым честным признанием, которое она когда-либо слышала. — Ты ненавидишь мой запах? — прошептала она. — Да! — выпалила Рюджин, но сразу же сморщилась, как от боли. — Нет… Я не знаю! Я ненавижу то, что он со мной делает! Я ненавижу эту слабость! Я ненавижу, что не могу думать, когда ты рядом! Что я теряю всякий контроль! Вчера… вчера на совещании, когда ты спорила с тем идиотом из маркетинга и твои глаза горели… я едва не встала и не поцеловала тебя при всех. Просто чтобы заткнуть его. Просто чтобы доказать, что ты моя. Это ужасно. Это животно. И я не могу так! Она говорила быстро, сбивчиво, слова вырывались, как лава, сжигая все на своем пути — и ее защиту, и защиту Йеджи. — А я что, просила тебя контролировать? — голос Йеджи тоже зазвучал громче, в нем проснулась ответная ярость. За ярость Рюджин, за ее отстраненность, за эту дурацкую игру, в которую они играли. — Я что, просила тебя притворяться? Я сказала, что принимаю тебя! Всю! Со всей твоей сложностью, с твоими инстинктами, с твоей яростью! Но ты… ты предпочитаешь прятаться за этой ледяной стеной и делать вид, что ничего не происходит! Ты думаешь, мне легко? Видеть, как ты смотришь на меня и тут же отворачиваешься? Чувствовать, как ты дрожишь, когда наши руки случайно соприкасаются, и делать вид, что не замечаешь этого? — Это для твоего же блага! — крикнула Рюджин. — Ты не понимаешь, что внутри меня! Это не просто альфийские инстинкты, Йеджи! Это… это что-то большее. Более темное. Более собственническое. Я боюсь, что однажды я не смогу остановиться. Что причиню тебе боль. — Ты уже причиняешь мне боль! — выкрикнула Йеджи, и слезы, которых она так стойко избегала, навернулись на глаза. — Своим отстранением! Своим молчанием! Ты прячешься, а я остаюсь одна под прицелом всех этих взглядов, этих сплетен! И знаешь что самое ужасное? Что я ненавижу твой запах тоже! Рюджин замерла, как громом пораженная. — Что? — Да! — рыдая, продолжала Йеджи. — Я ненавижу его, когда ты его контролируешь! Этот холодный, искусственный бергамот! Он пахнет ложью! Он пахнет тюрьмой, в которую ты сама себя заточила! Но когда ты расслабляешься… когда ты настоящая… твой настоящий запах, этот сложный, теплый, горьковато-пряный… он сводит меня с ума! Потому что я хочу его! Хочу, чтобы он был на мне всегда! Хочу, чтобы все знали, что я твоя! Но ты не позволяешь! Ты отказываешься даже признать это! Это был крик души. Крик омеги, которая устала от неопределенности, которая жаждала не просто защиты, а обладания. Признания. Яркого, безоговорочного, такого же безумного, как и то, что они чувствовали. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и сбивчивым дыханием обеих девушек. Слова, вырвавшиеся наружу, висели в воздухе, обжигающие и неоспоримые. Рюджин смотрела на Йеджи, на ее слезы, на дрожащие губы, на сжатые кулаки. Что-то в ее глазах сломалось. Трещина в ледяной маске превратилась в пропасть, и из нее хлынуло все, что она так тщательно сдерживала. Она двинулась. Не медленно, а стремительно, как хищница. Йеджи инстинктивно отпрянула, спина ее уперлась в косяк двери в гостиную. Рюджин налетела на нее, не давая сбежать, и прижала ладонями к стене по обе стороны от ее головы. Они стояли так близко, что Йеджи чувствовала жар, исходящий от тела Рюджин, ощущала, как дрожит ее собственное тело. Запах Рюджин изменился мгновенно. Исчезла всякая нейтральность. Он взорвался вокруг них — дикий, неконтролируемый, пьянящий микс бергамота, кожи, пота, железа и чего-то первобытного, животного. Это был запах альфы, которая больше не собирается сдерживаться. Запах голода. Запах желания. — Ты… хочешь мой запах? — прошептала Рюджин, и ее голос был низким, хриплым, чужим. Она наклонилась, и ее губы почти коснулись шеи Йеджи, прямо под ухом. Йеджи вздрогнула, ощущая горячее дыхание на своей коже. — Ты хочешь, чтобы все знали, что ты моя? Хочешь, чтобы я… пометила тебя этим запахом, чтобы ни у кого больше не возникло и мысли прикоснуться к тебе? Это были опасные, почти табуированные слова в их мире. Но Йеджи, опьяненная собственной отвагой и ее близостью, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Рюджин глухо рычала, ее нос скользнул по линии шеи Йеджи к ключице, вдыхая ее собственный аромат, который в ответ на ее вызов вспыхнул еще слаще, еще гуще — спелый персик, мед, готовый сорваться с ветки. — Тогда возьми, — прошептала Рюджин прямо ей в ухо. — Вдохни. Запомни. Это то, чего ты хотела. И она наклонилась еще ниже, зарываясь лицом в изгиб между шеей и плечом Йеджи, туда, где пульс бился, как у испуганной птицы. Она не целовала, не кусала. Она вдыхала. Глубоко, с каким-то животным, почти болезненным стоном. А потом выдохнула, и ее собственный запах, смешанный с дыханием, обжег кожу Йеджи. Йеджи вскрикнула. От шока, от невыносимого наслаждения, от страха. Ее ноги подкосились, но Рюджин прижала ее к стене всем телом, не давая упасть. Ее руки соскользнули со стены и обхватили талию Йеджи, прижимая ее еще сильнее к себе. Тела их сплелись в одной точке невероятного напряжения. Йеджи чувствовала каждую мышцу, каждую линию тела Рюджин, прижатого к ней. Чувствовала жесткость ее грудных мышц под футболкой, узость бедер, и… и отчетливую, твердую выпуклость в области паха, которая давила через тонкие слои ткани. Осознание этого, физическое подтверждение ее «особенности», о которой Рюджин говорила с таким страхом, не вызвало у Йеджи отвращения или испуга. Напротив. Это пробудило в ней что-то древнее, омежье, жаждущее покорности и… принятия. Жажду быть той, перед кем эта сильная, сложная альфа будет уязвима именно в этом. Она обвила руками шею Рюджин, вцепившись пальцами в ее волосы, и притянула ее лицо к своему, чтобы поцеловать. Это был не поцелуй. Это было сражение. Губы их встретились с такой силой, что Йеджи почувствовала вкус крови — то ли своей, то ли Рюджин. Не было нежности, не было исследования. Был голод. Ярость. Отчаяние. Год накопленного напряжения, страха, запретного влечения вырвалось наружу в этом поцелуе. Рюджин ответила с такой же свирепостью, ее язык завоевывал территорию, ее зубы кусали губы Йеджи, ее руки скользили под ее блузкой, обжигая кожу ладонями. Они потеряли счет времени, пространству, всему. Существовали только жар, вкус, запах и всепоглощающее желание стереть границы между ними. Рюджин одной рукой оторвала Йеджи от стены и, не прерывая поцелуя, почти потащила ее в гостиную, к большому дивану перед камином. Они рухнули на него, Рюджин сверху, все еще прижимая Йеджи к себе, ее бедро втиснулось между ног Йеджи, создавая невыносимое, восхитительное давление. Йеджи вырвалась из поцелуя, чтобы перевести дух, и увидела над собой лицо Рюджин. Оно было искажено страстью, глаза потемнели до черноты, губы распухли от поцелуев. В них не было ничего от холодной наследницы Шин. Это было лицо одержимой, потерявшей контроль Альфы. — Рюджин… — прошептала она. Это имя, казалось, на секунду вернуло ту к реальности. Ее взгляд прояснился, и в нем мелькнул ужас. Ужас перед силой того, что она делала. Перед тем, что она чувствовала. Перед своей собственной природой, вышедшей на свободу. Она оттолкнулась от Йеджи так резко, как будто та была раскаленным железом. Отскочила к противоположному концу дивана, тяжело дыша, смотря на Йеджи широко раскрытыми глазами, полными паники. Йеджи лежала, тоже дыша прерывисто, ее тело горело, губы пульсировали, одежда была в беспорядке. Она смотрела на Рюджин, и внутри у нее все сжалось от боли и понимания. — Видишь? — хрипло сказала Рюджин. Ее голос дрожал. — Видишь теперь, что я имела в виду? Я почти… я едва не… Я не могу контролировать это, Йеджи. Когда я рядом с тобой… я перестаю быть человеком. Я становлюсь монстром. Монстром, который хочет только брать. Поглощать. Обладать. — Ты не монстр, — с трудом выговорила Йеджи, садясь. Ее тело звало ее обратно, к ней, но разум понимал, что сейчас это будет ошибкой. — Ты просто… чувствуешь. Сильно. А я… я тоже этого хочу. Но не как добычи. Как… партнера. Равного в этой игре. — Нет равенства, — покачала головой Рюджин, обхватив себя руками, как будто ей было холодно. — Не здесь. Не в этом. Моя природа… она диктует свои правила. И я боюсь, что однажды эти правила причинят тебе боль. Физическую. Эмоциональную. Я не должена была этого допускать. Я должена была держать дистанцию. — Но ты не можешь! — воскликнула Йеджи. — И я не могу! Игра в дистанцию причиняет нам обоим боль прямо сейчас! Мы либо идем вперед, вместе, принимая все риски. Либо мы останавливаем это здесь и сейчас, и возвращаемся к тому, чтобы быть просто деловыми партнерами. И жить с этим… с этим недосказанным между нами до конца наших дней. Выбирай. Она поставила ультиматум. Сердце ее бешено колотилось. Она боялась ответа. Но больше она боялась продолжения этой пытки. Рюджин смотрела на нее через всю длину дивана. Страсть в ее глазах медленно угасала, уступая место усталости, растерянности и глубокой, неподдельной грусти. — Я не могу выбирать, — прошептала она. — Потому что я уже выбрала тебя. В тот момент, когда увидела, как ты смотришь на меня в библиотеке дома моего отца, не со страхом, а с вызовом. Я обречена на тебя, Йеджи. И это самое прекрасное и самое ужасное, что случалось со мной. Она поднялась с дивана, ее движения были медленными, как у очень старого человека. — Но нам нужно остановиться. Сегодня. Прямо сейчас. Потому что если мы продолжим… я не ручаюсь за себя. А ты… ты заслуживаешь не бурю, а… заботу. Медленность. Все то, чего я, возможно, никогда не смогу дать в полной мере. Она повернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Не на ключ. Но дверь стала барьером. Йеджи осталась одна перед огнем. Ее тело все еще горело, на губах был вкус Рюджин и крови, а в воздухе висел густой, опьяняющий микс их запахов — битва, которая так и не была доведена до конца. Она не плакала. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на пламя. В ее душе бушевали противоречия. Страх перед силой Рюджин был реален. Но сильнее был страх потерять ее. Потереть эту хрупкую, настоящую связь, которая только что проявилась в такой животной, неприкрытой форме. Она понимала Рюджин. Та нуждалась не в том, чтобы ее остановили. А в том, чтобы ее научили. Научили выражать эту силу, эту страсть, не причиняя вреда. Научили доверять. И Йеджи, омега, которая всегда считалась более мягкой, уязвимой стороной, чувствовала в себе силы сделать это. Потому что в ее мягкости была своя сила. Сила принятия. Сила терпения. Сила любви, которая была не менее мощной, чем альфийское обладание. Она поднялась, поправила одежду и подошла к двери спальни. Не стала открывать. Просто прислонилась лбом к прохладному дереву. — Я не ухожу, — сказала она тихо, но так, чтобы было слышно. — И я не боюсь твоей бури. Я боюсь только твоего молчания. Когда буря утихнет… я буду ждать тебя здесь. Мы найдем способ. Вместе. Из-за двери не последовало ответа. Но Йеджи почувствовала, как напряженная тишина по другую сторону слегка смягчилась. Она вернулась к дивану, укрылась пледом и долго смотрела на огонь, слушая тишину дома и отдаленный шум океана. Между ними произошло что-то важное. Они переступили очередную грань, увидели самых темных и самых страстных демонов друг друга. И не убежали. Это была не победа. Но это и не поражение. Это была ничья в битве, которая только начиналась. Битве между страхом и доверием, между инстинктом и любовью. И Йеджи знала, что сдаваться она не собирается. Ни за что на свете.