Громче, Розанов!

Стадион гудел. Не просто шумел — гудел, как улей размером с небоскреб, готовый взорваться от напряжения. Двадцать тысяч глоток орали одновременно, и неважно, за кого — за Монреаль или за Бостон — все орали громко. Прожекторы били по льду так ярко, что экипировка блестела, словно покрытая глазурью, а визоры вспыхивали ослепительным белым. Илья Розанов выехал на площадку последним. Нарочно. Чтобы толпа взвыла. Работало каждый раз — он знал, как играть на публику, как заставить трибуны кричать его имя до хрипоты. Но сегодня ему было плевать на трибуны. Он смотрел на противоположную скамейку, где Шейн Холландер натягивал перчатки — медленно, методично, с той самой сосредоточенностью, которая всегда граничила с одержимостью. Словно надевал не экипировку, а доспехи перед решающей битвой. Илье нравилось это в нем — эта маниакальная собранность, умение отключить весь мир и сфокусироваться на одном. Нравилось и бесило одновременно. Потому что на льду эта чертова сосредоточенность превращала Холландера в машину, которую невозможно было остановить. Их взгляды встретились через весь каток. Секунда. Две. Холландер отвел глаза первым — но Илья знал, что это ничего не значило. Шейн всегда делал вид, что ему все равно. А потом выходил на лед и ломал тебя в труху, даже не вспотев. Судья поднял руку. Центральное вбрасывание. Розанов подъехал к точке, воткнул клюшку в лед и выдохнул сквозь капу. Воздух внутри шлема был густым, душным — пах резиной, собственным потом и чем-то металлическим, что всегда появлялось перед важным матчем. Адреналин. Предвкушение. Охота. Мышцы под защитой натянулись, пульс ускорился, и Илья почувствовал, как тело готовится к бою — инстинктивно, на уровне рефлексов. Холландер встал напротив. Близко. Слишком близко — даже для вбрасывания. Розанов почувствовал холод, исходящий от его экипировки, услышал, как скрипнули коньки под весом канадца. Шейн всегда так делал — давил молча, всем телом, взглядом, самим своим присутствием. Не нужно было слов, чтобы заявить: я здесь, и я сильнее тебя. Илья ухмыльнулся под шлемом. — У тебя клюшка дрожит, Холландер, — бросил он, наклоняясь ближе, пока визор почти не уперся в визор соперника. — Или просто рад меня видеть? Шейн не ответил сразу. Только перехватил клюшку крепче и посмотрел так, будто Розанов сказал что-то невероятно скучное. — Тебе кажется. — Точно? — Илья покачал головой, усмешка стала шире. — А мне кажется, ты отвык от настоящей конкуренции. — От клоунов твоего калибра — давно. Розанов засмеялся — коротко, низко, почти в грудь. Холландер всегда умел колоть точно в цель. Именно поэтому с ним было так чертовски интересно. — Слушай, — Илья понизил голос, чтобы судья не услышал, и подался еще ближе. Между их шлемами оставалось несколько сантиметров — достаточно, чтобы увидеть глаза Шейна сквозь визор. — Давай сделаем интереснее. Сыграем на желание. Холландер замер. Едва заметно, но Илья это поймал. — На какое желание? — Любое. Победитель загадывает — проигравший исполняет. Что угодно. — Розанов сделал паузу, дал словам повиснуть в воздухе. — Без вопросов, без отмазок, без нытья. — Что угодно? — Ты правда переспрашиваешь, Холландер? — Илья наклонился еще ближе, их шлемы почти соприкнулись. — Или боишься, что не потянешь? Шейн смотрел неотрывно, и Розанов вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Не в воздухе — в нем. В выражении глаз Холландера, которые стали слишком спокойными, слишком холодными, слишком уверенными. — И что ты загадаешь? — спросил Шейн тихо. Опасно тихо. — Узнаешь, когда проиграешь. — Когда я проиграю? — Ну а что? — Илья ухмыльнулся во весь рот, показал зубы. — Учти, Шейни, я не из тех, кто просит цветы и прогулки под луной. Я буду оригинальным. Холландер молчал еще мгновение. А потом его губы дернулись в короткой, жесткой усмешке — хищной, обещающей неприятности. — Хорошо, — сказал он ровно, каждое слово чеканное. — Но когда выиграю я, ты придешь сам. Без уговоров. — Куда? К тебе в номер с цветами? — Нет. — Шейн подался вперед на миллиметр, и Илья почувствовал его дыхание сквозь щель в визоре. — На колени. Розанов замер. Воздух между ними сжался так плотно, что стало трудно дышать. Шум стадиона пропал куда-то далеко-далеко — остались только они двое, лед под коньками и этот гребаный взгляд Холландера, который обжигал сквозь пластик визора, как лазер. — Ты охренел? — выдавил Илья сквозь зубы. — Я просто знаю, чего ты хочешь, — Шейн откинулся назад на сантиметр, но усмешка осталась. Хищная. Уверенная. Абсолютная. — Признайся уже. Будет проще. Розанов хотел ответить — что-то убийственное, что-то едкое, что-то, что стерло бы эту довольную ухмылку с лица Холландера — но шайба упала на лед с коротким глухим стуком. Свисток. Клюшки скрестились. В глазах Холландера не было ни сомнений, ни шутки. Только факт. Холодный, твердый, неизбежный. И Розанов понял: ставка была ошибкой. Потому что где-то в глубине, в том месте, о котором он не любил думать, он хотел проиграть.

***

Он понял, что все идет к черту, еще во втором периоде. Ноги не слушались — будто кто-то залил в мышцы бетон вместо крови. Пасы летели мимо, шайба отскакивала неправильно, словно сговорилась с Холландером. А когда Шейн забрал ее прямо из-под клюшки Ильи — просто перехватил одним точным движением запястья, развернулся и отправил в девятку, не глядя, — Розанов даже не успел среагировать. Шайба влетела в сетку с тупым, окончательным хлопком. 1:0. Илья развернулся к своим воротам, выдохнул сквозь капу — долго, зло — и поехал на смену. Не глядя на скамейку. Не глядя на табло. Не глядя на Холландера, который стоял у борта и методично вытирал визор тыльной стороной перчатки. Медленно. Спокойно. Словно у него было все время мира. Сука. В третьем периоде Розанов попытался отыграться. Рванул в атаку, обошел защитника, сделал пас на фланг — но шайба ушла слишком далеко вперед. Защитник Монреаля перехватил, выкатил к центру, и — конечно, конечно же — нашел Холландера на пятачке. Шейн даже не раздумывал. Бросок. Гол. 2:0. Четыре минуты до конца. Илья остановился у синей линии, согнулся, уперся руками в колени и попытался от дышаться. Легкие горели. Во рту — металлический привкус крови и разочарования. А где-то за спиной Монреаль орал так, будто только что выиграл чемпионат мира. Когда финальный свисток разрезал воздух, Розанов уже смотрел на Холландера. Тот стоял у борта — спокойный, как статуя. Снял шлем медленно, почти демонстративно. Волосы прилипли ко лбу, лицо блестело от пота, но выражение было абсолютно ровным. Ни торжества, ни злорадства, ни даже удовлетворения. Просто победа. Чистая, холодная, неизбежная. А потом их взгляды встретились через лед. И Холландер улыбнулся. Не широко. Только уголком рта, едва заметное движение губ. Но этого хватило. Илья швырнул клюшку на лед — не бросил, именно швырнул, так что она отскочила и заскользила к борту — и ушел в туннель, не дожидаясь традиционных рукопожатий. Шаг был тяжелым, злым, с хрустом в плечах. Кто-то из команды окликнул его, но Розанов не обернулся. Ему сейчас не нужны были слова поддержки или утешения. Ему нужно было переварить то, что только что произошло.

***

В раздевалке пахло резиной, мокрой тканью, ментоловым спреем и горьким разочарованием. Илья сорвал с себя форму — грубо, почти яростно — налокотники полетели в шкафчик с лязгом металла, защита на голени отлетела к стене, шлем упал на пол. Он выдохнул так резко, что в ушах зашумело. Проиграл. Проиграл Шейну Холландеру. По собственной, блядь, инициативе. Розанов закрыл глаза, оперся лбом о холодный металл шкафчика. Попытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, громко, настойчиво. Пальцы дрожали — от выгоревшего адреналина, от злости, от осознания того, что он теперь должен. Должен прийти. Должен встать на колени. Должен выполнить любое желание победителя. Телефон завибрировал в кармане спортивной сумки. Илья замер. Несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту. Потом медленно вытащил телефон. Экран светился в полутьме раздевалки, буквы казались слишком яркими. Джейн: Номер 417. Через два часа. Пауза. Три точки. Холландер печатал еще что-то. Джейн: Приходи один. Раздетым. Розанов уставился на экран. Буквы плыли перед глазами, складывались в издевательски простые предложения. Он попытался набрать ответ — что-то едкое, что-то вроде «а если нет?» или «иди нахуй, Лили» — но пальцы зависли над клавиатурой, неспособные нажать ни одной кнопки. Телефон завибрировал снова. Джейн: Или завтра все узнают, что ты пустозвон. Илья швырнул телефон обратно в сумку. Закрыл глаза. Выдохнул — долго, медленно, пытаясь успокоить пульс. Два часа. Номер 417. Раздетым. Он посмотрел на дверь душевых, потом на часы на стене. Большая стрелка дергалась — секунда за секундой, неумолимо, приближая его к тому моменту, когда придется идти. Блядь.

***

Он стоял перед дверью номера 417 уже минуту. Может, две. Время плыло странно — то растягивалось, то сжималось в комок. Розанов был одет в серые спортивные штаны и выцветшую футболку Бостона — ту самую, с логотипом, который почти стерся после сотни стирок. Словно он просто зашел к товарищу поболтать. Словно не было никакой ставки. Словно через несколько минут он не собирался отдать себя в руки Холландера — что бы это, блядь, ни значило. Илья поднял руку. Постучал — два коротких, резких удара. Звук получился громче, чем он рассчитывал. Дверь открылась почти мгновенно. Словно Холландер стоял с той стороны и ждал. Шейн был в черной футболке — плотной, обтягивающей торс. Волосы еще влажные после душа, на шее красный след от ремня шлема, который не успел исчезнуть. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Никакой усмешки, никакого торжества, никакой злорадности. Только взгляд — темный, тяжелый, такой, от которого что-то сжималось где-то в районе солнечного сплетения. — Заходи, — сказал Холландер ровно. Розанов вошел. Дверь закрылась за спиной с тихим, окончательным щелчком. Комната была обычной: кровать с белоснежным покрывалом, стол, телевизор, ровный теплый свет лампы. Но атмосфера была другой. Густой, напряженной, плотной — будто воздух сжался и давил на грудную клетку, не давая нормально дышать. Шейн прошел вглубь комнаты, остановился у окна и обернулся через плечо. Свет падал на него сбоку, очерчивая линию плеча, изгиб ключицы под тканью. — Раздевайся. Илья фыркнул. Громко, нарочито. — Мы, кажется, не ставили на кон мою задницу, Холландер. — Ты сам сказал: «любое желание», — Шейн развернулся полностью, скрестил руки на груди. — Тебе напомнить дословно? — Я думал, ты попросишь, чтобы я вымыл твою машину, — Розанов шагнул ближе, попытался усмехнуться, но получилось криво. — Или станцевал голым перед твоей командой. — Команда — потом, — Шейн не шевельнулся, даже не моргнул. — Сейчас ты здесь. И ты проиграл. Илья качнул головой. Ухмылка получилась кривой, неубедительной. Он знал, что это ловушка. Знал с самого начала. Но в ловушку уже влез по самые уши, и выхода не было. Розанов стянул футболку через голову — медленно, показательно. Как будто не подчиняется приказу — а просто раздевается. Для себя. Чтобы доказать, что ему плевать. Ткань зацепилась за подбородок, и он дернул резче, швырнул ее на ближайший стул. Холландер не двигался. Только смотрел — внимательно, оценивающе, запоминая каждый изгиб мышц, каждый синяк от игры. — Все, что ниже пояса, — тоже считается, — напомнил Шейн тихо. Илья встретился с ним взглядом. — Ты действительно хочешь, чтобы я... — Я хочу, чтобы ты выполнил условие, — Холландер сделал шаг вперед. Один. Медленный. — Или ты играешь только в те игры, где точно победишь? Это была подлость. Прямая, чистая, целенаправленная. И Розанов не мог ее проигнорировать. Он оттянул резинку штанов — показательно, демонстративно, с вызовом. Стянул их вниз одним движением и остался в черных боксерах. Материал плотно облегал бедра, подчеркивал каждую линию. Илья остановился, выдохнул. — Так сойдет? — Нет. — Шейн... — Сними. Все. Пауза натянулась, как проволока. Они стояли в полутора метрах друг от друга. Один — одетый, спокойный, с холодным, непроницаемым взглядом. Второй — почти голый, с учащенным дыханием, с каплями пота на груди, оставшимися после игры. Напряжение между ними было не просто эротическим. Оно было властным. Илья провел языком по губам. Сглотнул. Вздохнул. — Ты ублюдок. — Ты сам сделал ставку, Розанов, — Холландер наклонил голову, и уголок его рта дернулся в короткой усмешке. — Я просто забираю приз. Илья сжал челюсти. Зацепил пальцами резинку боксеров, замер на секунду — последний момент, когда еще можно было остановиться — и стянул вниз. Ткань упала на пол с тихим шелестом. Розанов остался стоять — голый, с поднятым подбородком, со сжатыми в кулаки руками. Не прикрывался. Не отворачивался. Не опускал взгляд. Смотрел прямо в глаза Холландеру и ждал — ну что дальше, сука? Что дальше? Шейн смотрел на него долго. Слишком долго. Потом медленно обошел по кругу — не прикасаясь, только глядя. Будто оценивал трофей. Изучал добычу. Запоминал каждый синяк от столкновений на льду, каждый изгиб мышц под кожей, каждый неровный вздох. Остановился перед ним снова. — На колени, — сказал тихо. Почти ласково. Розанов замер. — Что? — Ты слышал. — Нет. Нет, Холландер, это... — Любое желание, — Шейн шагнул ближе, так близко, что Илья почувствовал тепло от его тела, запах мыла и чего-то еще — чего-то мужского, густого, опьяняющего. — Или ты уже передумал? Розанов сглотнул. Сердце колотилось так громко, что, казалось, Холландер его слышит. Медленно, очень медленно, он опустился на колени. Пол был холодным. Твердым. Неудобным. Под коленями сразу стало больно. Шейн стоял перед ним — и Розанов вдруг понял, как это выглядит со стороны. Как он выглядит. Голый, на коленях, перед полностью одетым Шейном, который смотрит на него сверху вниз с выражением абсолютного, непоколебимого контроля.

***

Он не смотрел вверх. Не сразу. Только положил ладони на бедра Холландера — крепко, с вызовом, пальцы впились в ткань джинсов. Как будто это давало хоть какую-то иллюзию контроля. Как будто он мог остановить это в любой момент, если захочет. Но они оба знали, что это ложь. Шейн провел пальцами по волосам Розанова — медленно, почти нежно. Погладил затылок, зацепил прядь волос у основания черепа и потянул назад. Не резко. Но настойчиво. Властно. — Смотри на меня. Илья сжал челюсти. Медленно поднял взгляд. Глаза Холландера были темными — почти черными в приглушенном свете комнаты. Спокойными. Слишком спокойными для того, что сейчас происходило. А взгляд Розанова блестел — не от унижения, не от стыда. От злости и желания, слипшихся в один горячий, пульсирующий клубок где-то внизу живота. — Ты получаешь это не потому, что я твой, — выдавил Илья сквозь зубы, голос хриплый, сорванный. — А потому что ты победил. Шейн наклонил голову. Усмехнулся — коротко, без малейшего тепла. — Без разницы, Розанов. — Он провел большим пальцем по нижней губе Ильи, надавил слегка, ощутил мягкость, тепло. — Сейчас ты на коленях. А через минуту я буду у тебя во рту. Холландер не дал ему времени возразить. Он расстегнул ремень, звук металла о металл прозвучал неприлично громко в тишине номера. Молния. Ткань джинсов сползла вниз — ровно настолько, чтобы освободить то, что нужно. Шейн даже не стал раздеваться полностью. Только спустил джинсы до середины бедер и остался стоять — одетый, уверенный, абсолютно, чертовски спокойный. А Розанов все еще был на коленях. Голый. С учащенным дыханием. С пульсом, бьющимся в висках. Холландер снова зацепил его волосы у затылка — не дергая, направляя. Подтянул ближе, так что Илья почувствовал тепло, исходящее от него, запах — мыло, пот, что-то еще, что-то слишком знакомое, от чего что-то сжалось глубоко внутри. — Открой рот, — сказал Шейн тихо. Приказ, а не просьба. Розанов сглотнул. Разжал губы. Холландер вошел медленно — дюйм за дюймом, давая привыкнуть, но не давая отстраниться. Вкус на языке был соленый, резкий, горячий. Илья зажмурился, попытался выровнять дыхание через нос, но Шейн продолжал двигаться вперед, заполняя рот, растягивая губы. — Глубже, — прошептал Холландер. — Давай. Покажи мне. Розанов втянул воздух через нос, расслабил горло и принял глубже. Намного глубже. На секунду стало сложно дышать, в глазах защипало от слез, но он не отстранился. Не отдернулся. Потому что иначе — это не было бы настоящим проигрышем. А Илья Розанов не делал ничего наполовину. Никогда. Шейн выдохнул — низко, почти беззвучно, но Илья это услышал. Почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонями. — Вот так. Розанов зарычал — или попытался, но звук получился приглушенным, искаженным, жалким. Руки на бедрах Холландера сжались сильнее, ногти впились в ткань джинсов. Он начал двигаться сам — резче, злее, глубже. Как будто доказывал что-то. Себе. Шейну. Всему гребаному миру. Холландер чуть подался вперед бедрами, задал ритм — ровный, уверенный, небрежный. Рука в волосах не отпускала, но и не тянула слишком сильно. Просто держала. Контролировала. Направляла. — Ты же хотел быть оригинальным? — голос Шейна звучал почти насмешливо, с легкой одышкой. — А я просто практичный. Забираю то, что мое. Илья хотел ответить — что-то едкое, что-то про то, что он не его, никогда не был и не будет — но рот был занят, горло переполнено, и единственное, что вырвалось — приглушенный, влажный стон. Холландер усмехнулся — тихо, довольно. — Вот именно. Он начал двигаться быстрее. Рука в волосах сжалась крепче, до боли. Бедра подались вперед. Розанов чувствовал, как напрягаются мышцы под его ладонями, как учащается дыхание Шейна — короткое, рваное, сбитое. А потом Холландер резко выдохнул, дернулся всем телом и застыл. Илья почувствовал тепло, горечь на языке, в горле. Зажмурился. Сглотнул. Один раз. Второй. Пытаясь не закашляться, не подавиться. Шейн медленно отстранился, отпустил волосы. Розанов откашлялся — резко, грубо — и вытер рот тыльной стороной ладони. Поднял взгляд. Холландер стоял над ним — расслабленный, с блестящими глазами, с еле заметной, самодовольной усмешкой на губах. — Хорошая работа, Розанов, — сказал он ровно, застегивая джинсы не спеша, методично. — Можешь встать. Илья не встал. Он остался сидеть на коленях, с горящими щеками, с учащенным дыханием, с тем фактом, что между его собственных ног стояло так твердо, что больно. Член прижимался к животу, тяжелый, налитый кровью, мокрый на кончике. — Это все? — выдавил Розанов хрипло. Холландер наклонился, взял его за подбородок — крепко, почти грубо, заставил смотреть в глаза. — Нет, — прошептал Шейн, и в его голосе было обещание. Темное, горячее, безжалостное. — Это только начало. Он отпустил подбородок Розанова и отошел к кровати. Сел на край, откинулся назад на руки. Посмотрел на Илью сверху вниз — долго, оценивающе, словно рассматривал картину в галерее. — Вставай. Розанов поднялся — медленно, на подгибающихся ногах. Колени ныли. Губы распухли, чувствительные, болезненные. Он провел языком по нижней губе, почувствовал соленый привкус, от которого что-то сжалось в паху. — Иди сюда, — Шейн кивнул на кровать. Илья подошел. Остановился у края матраса, скрестил руки на груди — жест защиты, который обманывал только его самого. — Что дальше, Холландер? Массаж ног? Шейн усмехнулся. Резко потянул Розанова за запястье — тот потерял равновесие, упал на кровать рядом. Матрас прогнулся под весом, пружины тихо скрипнули. — Ляг на спину. — Нет, ты... — Сейчас. Илья лег. Медленно откинулся на подушки, развел ноги чуть шире — не приглашение, скорее вызов. Смотрел снизу вверх с той же дерзкой усмешкой, с блеском в глазах, который не мог скрыть желание. — Думал, ты хотя бы поцелуешь меня сначала. — Не сегодня. Шейн встал. Стянул футболку через голову одним движением. Мышцы живота напряглись под кожей — четкий рельеф, следы изнурительных тренировок, старый шрам под ребрами от травмы на льду. Он расстегнул джинсы до конца, стащил их вместе с бельем, сбросил на пол. Розанов смотрел — и сглатывал чаще, чем хотел бы признать. Шейн забрался на кровать, встал на колени между разведенных ног Ильи. Провел ладонями по его бедрам — медленно, ощупывая каждую мышцу, каждый изгиб, каждый напряженный нерв под кожей. Остановился на внутренней стороне бедра, надавил большими пальцами — не больно, но ощутимо. — Раздвинь шире. Илья выдохнул, подчинился. Колени разошлись еще на несколько сантиметров, открывая его полностью. — Вот так, — Холландер наклонился ниже, провел рукой по члену Розанова — один раз, медленно, от основания до головки, сжимая ровно настолько, чтобы свести с ума. — Смотри, как ты реагируешь. А еще говоришь, что не хочешь. — Заткнись, — выдохнул Илья, запрокидывая голову в подушку. — Просто... сделай уже. Чего ждешь? Шейн усмехнулся. Взял его за бедра и резко перевернул на живот. Розанов не успел сопротивляться — оказался лицом в подушку, с задранным тазом, с ладонями, вцепившимися в простыни. Сердце ухнуло вниз. — Что... — начал он, но Холландер прижал ладонь к его спине — между лопаток, властно, жестко, не давая подняться. — Тише. Я еще не закончил. Он потянулся к прикроватной тумбочке, достал презерватив и тюбик смазки. Тюбик был теплым — будто Шейн приготовил его заранее, еще до того, как Илья пришел. Розанов услышал щелчок крышки, почувствовал, как Холландер выдавил что-то на пальцы. — Расслабься, — сказал Шейн, раздвигая ягодицы Ильи шире, обнажая его полностью. — Я не... Палец вошел резко — без предупреждения, без нежности, без подготовки. Розанов выдохнул в подушку, зашипел сквозь зубы, пальцы сжались в простынях. — Черт! — Ты сам хотел играть на желания, — Холландер добавил второй палец, начал двигать — быстро, методично, безжалостно растягивая. — Вот и получай. Илья сжал кулаки в ткани. Дыхание сбилось, стало рваным. Внутри жгло, тянуло, распирало, но постепенно тело начало привыкать — расслабляться, принимать, открываться. Шейн знал, что делает. Двигался уверенно, нажимал точно туда, куда нужно, изгибал пальцы под правильным углом, и Розанов почувствовал, как по спине пробежала волна — острая, электрическая, почти болезненная. — Блядь... — выдохнул он в подушку. — Вот именно. Третий палец. Илья застонал — громче, чем хотел, громче, чем планировал. Шейн ускорился, растягивал жестче, глубже, грубее. Без сантиментов. Без «все хорошо, детка, расслабься». Только подготовка — быстрая, эффективная, достаточная. Потом пальцы исчезли, оставив после себя пустоту и предвкушение. Розанов услышал шорох фольги, звук, как Шейн надевает презерватив — медленно, не торопясь, растягивая момент. — Готов? — спросил тот, устраиваясь сзади. Руки легли на бедра Ильи, развели их еще шире. Член уперся в вход — горячий, твердый, требовательный. — А если скажу «нет»? — Тогда получишь жестко. Пауза. — А если «да»? — Еще жестче. Розанов рассмеялся — хрипло, коротко, с надрывом. — Давай, Холландер. Удиви меня.

***

Шейн вошел одним толчком. До конца. Илья выгнулся дугой, задохнулся, вцепился в подушку так, что ткань затрещала под пальцами. Внутри все сжалось, заполнилось, растянулось до предела и даже дальше. Больно. Остро. Слишком много и слишком быстро. Он не был готов. Несмотря на пальцы, несмотря на смазку — не был готов к этому. — Ебаный... — простонал Розанов в подушку, голос сорвался. Холландер не двигался несколько бесконечных секунд. Только держал его за бедра — крепко, почти до синяков — давая привыкнуть к вторжению, к растяжению, к полноте. Потом медленно вышел — почти полностью, оставив только головку внутри — и вошел снова. Глубже. Еще глубже. — Вот так, — прошептал Шейн, голос низкий, густой, довольный. — Смотри, как ты это берешь. Будто для этого и создан. Илья хотел ответить — что-то едкое, что-то про то, что Шейн охуел со своими комментариями — но Холландер начал двигаться. Ровно. Уверенно. Методично. Каждый толчок заставлял Розанова выдыхать резче, стонать громче, цепляться за простыни отчаяннее. — Громче, Розанов, — Шейн наклонился ниже, прижался грудью к его спине, прошептал прямо в ухо, горячим дыханием обжигая кожу. — Я хочу, чтобы весь отель слышал, кто проиграл. Илья зарычал, попытался оттолкнуться, вывернуться, но Холландер прижал его сильнее, вошел глубже, изменил угол — и Розанов сломался. Застонал в голос, громко, непристойно, подался назад навстречу толчкам. — Вот так, — выдохнул Шейн, ускоряясь. — Хороший мальчик. Принимай. Ритм стал жестче, быстрее, безжалостнее. Руки на бедрах Ильи сжались до боли, до синяков, которые останутся на несколько дней. Кровать скрипела в такт движениям. Розанов чувствовал каждый толчок — глубокий, точный, беспощадный. Шейн не щадил, не замедлялся, не давал передышки. Он брал то, что выиграл. Забирал свой приз. И Илья — отдавал. Без остатка. — Холландер... — простонал Розанов, голос дрожал. — Блядь... я не могу... я... — Можешь, — Холландер изменил угол еще раз, попал точно в простату, и Илья вскрикнул. — Ты все можешь. Давай. Покажи мне. Розанов сжался изнутри, все тело напряглось, и он кончил — без единого прикосновения к члену, только от того, как Шейн двигался в нем, как заполнял, как владел. Волна накрыла резко, ослепляюще, вышибая воздух из легких, и Илья застонал так громко, что голос сорвался в хрип. Холландер толкнулся еще несколько раз, резко, жестко, глубоко, и замер. Пальцы на бедрах Розанова впились до боли. Он выдохнул и медленно обмяк сверху, прижимаясь всем весом. Тишина опустилась на комнату, густая и липкая. Только их дыхание, рваное, частое, постепенно выравнивающееся. Шейн медленно вышел, аккуратно избавился от презерватива и откинулся на спину рядом. Розанов остался лежать лицом в подушку, неспособный пошевелиться, думать, дышать нормально. — Ну что, — сказал Холландер через минуту, глядя в потолок. — Проиграл достойно? Илья с усилием повернул голову, посмотрел на него одним глазом. — Заткнись, Холландер. Шейн усмехнулся — тихо, довольно. — В следующий раз не делай ставок, которые не потянешь. Розанов закрыл глаза. Попытался отдышаться. Через несколько секунд его губы дернулись в слабой, но самодовольной усмешке. — В следующий раз я выиграю. И ты пожалеешь. — Посмотрим, — прошептал Холландер. И они оба знали — будет следующий раз. Обязательно будет.