Maxplanations

Шарль просто обожает неспособность Макса иногда заткнуться. Это одна из его самых любимых черт в нём. Поэтому вполне естественно, что он шокирован и даже слегка расстроен, обнаружив, что это не всеобщее мнение. Шарль давно смирился с тем, что всегда найдутся те, кого Макс раздражает. Он немного того, козёл, это как само собой разумеющееся. Но вот с чем Шарль не может смириться, так это с намёком, что Макс слишком много болтает. Лично Шарль считает, что он говорит даже недостаточно, и лучше бы просто говорил вечно. Кроме того, если людям так уж невыносимо слушать Макса, то какого чёрта они продолжают стоять рядом? Если не хотят слушать — могли бы проявить элементарную вежливость, свалить куда подальше и перестать отнимать внимание Макса, оставив его тому, кто на самом деле хочет его слушать. То есть, в любое время суток, ему, Шарлю. Шарль хмуро смотрит на происходящее у стенки пит-лейна. Чаще всего в окружении Макса — GP, в основном из-за близости к эпицентру, а также потому, что ему за это платят — слушать, как Макс ноет. Это совершенно несправедливо, учитывая, что всё, что он в итоге делает, — это безучастно смотрит куда-то в пространство рядом с Максом, по-видимому, размышляя о смене профессии. Жалкое зрелище, ему бы поработать над концентрацией внимания. Шарль уверен, что он получает слишком много денег, чтобы выглядеть настолько скучающим. — Шарль. Бессмысленно это всё. Как только Макс начинает говорить, все тут же навостряют уши, расплываются в улыбках, проявляют повышенное внимание, но проходит минут десять — и людям становится скучно. Шарль этого вообще не понимает. Даже если бы Макс объяснял, как завязывать шнурки, Шарль ловил бы каждое его слово. — Шарль. Просто в такие моменты у Макса появляется этот особый взгляд, и он перестаёт думать о чём-либо, кроме предмета разговора, перестаёт смотреть под ноги, забывает, куда ему нужно идти и что он должен делать, и… — Шарль! — Что?! — резко обрывает его Шарль. Инженер вздрагивает от внезапной резкости и смотрит на него в недоумении. Разве нельзя человеку посвятить пять минут душевному покою, чтобы мысленно слагать поэмы о своём возлюбленном и желать болезней и смерти всем, кто с ним плохо обращается? Неужели это слишком много? Шарль вздыхает и поправляется, уже не так холодно: — Что там? — Простите. Вы мешаете проходу, нам нужно к машине. Шарль фыркает и отходит от болида, чтобы найти другой угол для наблюдения, но бокс гудит, как улей: между сессиями идёт активная перенастройка машин, и нет ни единого укромного уголка, куда бы Шарль мог спрятаться. Возвращаться в свою комнату пилота он сейчас совсем не хочет — он уже решил, что будет продолжать испепелять взглядом гоночного инженера Макса с другой стороны пит-лейна. Он занят. Боже, как же он хочет, чтобы Макс сейчас пришёл и говорил с ним, с Шарликом. Ему бы не было скучно. Что ж, полагает монегаск, он мог бы и сам подойти. Наверное, это не показалось бы странным, если бы он чисто случайно так уж вышло прошёл мимо стенки «Ред Булла», поздоровался с Максом, попросил рассказать всё про тот инцидент и заодно вежливо предложил GP прогуляться к ближайшему обрыву. Он будет очень деликатен. И вот Шарль идёт и «непринуждённо» прогуливается мимо пит-стенки, «случайно» замечает Макса и «просто по внезапному порыву» решает остановиться и поздороваться. Ладно, хорошо, это всё совершенно очевидно, и он выглядит идиотом, но Макс всё равно слишком занят, чтобы это заметить, так что неважно. — Это просто несправедливо, понимаешь? Что он сделал, чтобы так медленно проходить тот поворот? — Да, Макс, ты уже говорил. — Он же знал, что много машин идёт на быстром круге, кто угодно мог в него врезаться, могла бы быть катастрофа! — Знаю, Макс. — Он мог угробить и мой уик-энд, и свой собственный, и мы об этом даже не поговорим? — Я отправил запрос стюардам, сейчас мы уже ничего не можем поделать, Макс. — Я просто думаю… — Макс обрывается как раз в тот момент, когда Шарль, сидящий на ограждении пит-стенки рядом с GP, тычет ему в бедро в знак приветствия. Он не смотрит на GP с ненавистью. Почти. И только потому, что Максу не нравится, когда он на него смотрит с ненавистью, а Шарль сейчас не в настроении для споров. — О, Шарль, привет! — говорит Макс, и в уголках его глаз появляются лучики морщинок. — Приветик, — улыбаясь, приветствует его Шарль, игнорируя облегчённое обмякание GP, который тут же поворачивается к своему экрану, теперь, когда Макс перекидывает ноги через ограждение, чтобы уделить внимание Шарлю. Отлично. — О чём это вы тут беседовали? — О, ты не видел? Конечно, Шарль видел. Он просто хочет услышать это от Макса в любом случае. — Видел что? — Ну, — начинает Макс, позволяя Шарлю придержать его за талию, пока он спрыгивает с ограждения, чтобы пройтись, пока кого-нибудь не позаботило, что Шарль подслушивает секретную информацию «Ред Булла». — Один тип на восьмом повороте чуть не вынес нас обоих, долбаный идиот. Понимаешь, я был на быстром круге, а мои тормоза всё ещё не в порядке… — М-хм, — мечтательно говорит Шарль, пока они бесцельно бредут в никуда. — И он даже не потрудился уйти с моей траектории… — Да, верно, — говорит Шарль и оттягивает Макса с пути лихорадочно работающего механика «Альпина», потому что тот забыл следить, куда идёт. — Там же было столько машин на квалификационных кругах, это просто идиотизм, он мог кого-нибудь покалечить… Спустя несколько минут Шарль обнаруживает, что они забрели прямиком в комнату Макса. — И знаешь, что сказал гоночный контроль? — продолжает Макс, пока Шарль закрывает за ними дверь, потому что Макс не замечает ничего вокруг с момента своего «привет», он даже не подозревает о существовании этой двери. — Нет, chéri, не знаю, что они сказали, — говорит Шарль и притягивает его за талию, чтобы поцеловать. Всего один раз. — Расскажи мне всё.

***

Шарля всегда завораживало, когда Макс начинал говорить. Даже в те времена, когда он ему не нравился — примерно во время катастрофы в Австрии, на которую Шарль, между прочим, до сих пор зол, — он не мог этого избежать. Это какая-то неумолимая решимость разобрать каждую мельчайшую деталь в сочетании с ужасающим отсутствием социальной осознанности у Макса, из-за которой ему совершенно всё равно, кого он загнал в разговор. Сойдёт любой объект, хоть отдалённо напоминающий человека. Он просто не переставал говорить со Шарлем. Он даже не симпатизировал Леклеру. В свою очередь и Шарль не симпатизировал ему. Неважно, как сильно Шарль хотел выкинуть его из того самолёта в 2019-м, прошло совсем немного времени, и Макс снова пригвоздил его к месту, беспомощного под тяжестью всех своих слов. И что должен был делать Шарль — приказать ему заткнуться? Да Шарль и слова вставить не мог, даже если бы попытался. И Шарлю не нужно было нравиться Максу, чтобы наслаждаться послегоночными разборами, обсуждениями и анализом взлётов и падений, потому что Макс просто чертовски умен и замечает столько маленьких нюансов и тонкостей, при этом полностью пропуская всё очевидное — например, тот факт, что Шарль хотел его прибить и, возможно, слегка поцеловать, и это очень сбивало с толку. Но Макс не заметил бы внутренней борьбы, отражавшейся на лице Шарля, даже если бы от этого зависела его жизнь — он был слишком занят разговором. Поэтому Шарль совершенно не понимает, почему Оскар стоит там, будто не сознаёт, какая честь выпала ему — быть удостоенным обществом Макса Ферстаппена. Шарль не может точно определить, так ли Оскару смертельно скучно, что он всерьёз обдумывает намеренную запись на медийную активность, лишь бы не стоять здесь и не слушать Макса, или же это просто у него такое лицо. Возможно, это просто его лицо. — Американские короткошёрстные тоже хороши, у них очень ровный характер, отлично подходят для детей, — продолжает Макс, его ланьярд с пропуском болтается из стороны в сторону в такт жестам. Глаза Оскара следят за ланьярдом так, будто он всерьёз подумывает придушить себя им. — И им не нужно слишком много внимания, так что они в целом нормально чувствуют себя дома или в гостиницах для питомцев долгое время, и они очень умные, так что у тебя будет меньше проблем с тем, что они забудут, кто ты. Джимми, иногда определённо забывает, кто я, но возможно, он просто исключительно глуп. Макс говорит о разных породах кошек уже минут двадцать, не давая никому другому вставить слово, с тех пор как Оскар вскользь упомянул, что, возможно, когда-нибудь заведёт кота. Иногда Макса ужасно легко разговорить. Шарль это обожает. Поэтому немного странно, что все остальные, кто был в кругу беседы, уже нашли выход и сбежали, оставив только Шарля — потому что он любит Макса, — и Оскара — потому что Макс не закрывает рот достаточно долго, чтобы тот мог уйти. — У британских короткошёрстных довольно похожий характер, но они обычно не любят, когда их берут на руки и тискают, что может быть минусом… Оскар бросает отчаянный взгляд в сторону Шарля, когда Макс не смотрит. Шарль с удовольствием делает вид, что не заметил этого, и вместо этого предаётся мечтам о том, как целует ямочку на верхней губе Макса и просит его продолжать рассказывать всё, что он знает о кошачьих характерах. — Но у брата бывшего парня моей сестры однажды был британский короткошёрстный, и он обожал, когда его брали на руки, так что, возможно, всё зависит от тонкостей разведения и от того, как ты играешь с ними, когда они котята, потому что многие поведенческие модели, конечно, закладываются, пока они растут… Оскар бросает Шарлю ещё один взгляд, который можно расшифровать только как мольбу о помощи. Шарль слегка ёрзает от неловкости. — Американские короткошёрстные склонны к проблемам с лишним весом, в отличие от британских, но у тебя не должно быть проблем, если придерживаться регулярного и сбалансированного графика кормления… Оскар выглядит так, будто он вот-вот рухнет на пол в поражении и отчаянии, и он смотрит на Шарля так, будто тот — его последняя надежда, и… — Макс, chéri, ты думаешь завести ещё одного кота? — неожиданно для себя перебивает Шарль. Конечно, это не жалость, совсем нет, это чистейший эгоизм. Если Оскар не хочет слушать Макса, то Шарль не против получить его всего себе. Он с радостью выслушает глубинный анализ плюсов и минусов Макса по сравнению американских и британских короткошёрстных и прекрасно справится с этим в одиночку. Максу не нужно больше ничего, чтобы переключить всё своё внимание на Шарля. — Погоди, серьёзно? Ну, я не всерьёз, но британские короткошёрстные — такие милые кошки, понимаешь? Я имею в виду, они не гипоаллергенные, как Джимми и Сасси… — Идеально. Оскару не понадобилось и двух минут, чтобы пробормотать что-то невнятное про дела и сбежать, бросив на ходу лишь беззвучное «спасибо» через плечо. — Но мы могли бы с этим справиться, это даже повод реже приглашать людей, но я не был уверен, что ты позволишь мне завести ещё одного. Шарль фыркает. Конечно, он позволил бы Максу завести ещё одного кота. Он позволил бы Максу всё, что тот захочет. Он позволил бы ему завести семнадцать котов и жирафа, если бы тот попросил. — Что? — спрашивает Макс, услышав смех Шарля, и слегка щурится от раздражения. — Ничего, mon chéri, — нежно говорит Шарль и, убедившись, что никто не подглядывает, целует Макса в щёку. — Расскажи ещё раз, в чём разница между британской и американской?

***

У него просто появляется этот взгляд, та искорка, когда он говорит о чём-то, что ему нравится. А потом он начинает жестикулировать, делая всякие непостижимые движения, которые обычно ничего не проясняют, затем его голос на некоторых словах взлетает на несколько тонов выше, он начинает говорить так быстро, что почти спотыкается о собственные слова, издаёт звуковые эффекты и, боже, он просто… Шарль вздыхает, слегка одурманенный. Пьер толкает его локтем в ребро. — Ой, — рассеянно говорит Шарль. — Ты пускаешь слюни, выглядишь жалко, пожалуйста, оторвись от пола, — шипит Пьер по-французски. — М-хм, — безразлично отвечает Шарль и продолжает увлечённо мечтать о том, как целует ямочку на горле Макса, где мог бы чувствовать, как его голос вибрирует губами. — Шарль. — Что? — Твой домашний тиран пытает невинную девочку, потому что совершенно не способен понять, когда превысил лимит слов для одной беседы, а ты тут стоишь, уставившись на него влюблёнными глазами, беспомощный рохля. Иди освободи его маленькую жертву, а то она сейчас разревётся. — Она не жертва, она сама спросила, почему его машина плохая, и он объясняет! Ей было интересно! — Шарль, она не хочет быть подвергнута террору со стороны гидравлических давлений и карбоновых дисков, ей пять лет. Макс уже оставил попытки приседать до уровня девочки и решил просто сесть на пол со скрещёнными ногами. Ручка, которой он должен был подписывать её вещи, превратилась в импровизированную указку, пока он объяснял, как работают тормоза. Шарль стонет. — Но посмотри на него, ему же весело. — Ты чертовски бесполезен. — Ну, не дай бог мужчина будет влюблён в своего бойфренда. Уходи и дай мне спокойно им любоваться, — говорит Шарль и машет рукой, отмахиваясь от Пьера в надежде, что тот уберётся. — Шарль, — ровным тоном говорит Пьер и не двигается с места. — Что? — Иди спаси ребёнка. Шарль закатывает глаза, ворчит и идёт спасать ребёнка. Он полагает, что это не её вина, учитывая, что ей, по факту, всего пять с половиной лет, и ей бы просто хотелось получить автограф на кепке. — Макс? — зовёт Шарль, улыбаясь девочке широко раскрытым глазам, пока подписывает футболку «Феррари» её отца. — А? — Подойди-ка на секундочку? — Чего? Шарль… — жалуется Макс, спотыкаясь за ним, пока Шарль тянет его за рукав. — Я был занят, куда мы… М-м. Шарль целует его, и ещё раз, и ещё. Три раза, пока Макс не перестаёт выглядеть таким расстроенным и не начинает выглядеть должным образом ошеломлённым. — О чём я говорил? — Про тормозные воздуховоды и обтекатели? — А, точно, так вот…

***

После долгих размышлений Шарль приходит к выводу, что злиться из-за этого, наверное, не совсем справедливо или полезно. Вся эта ситуация, на самом деле, немного нелепа. Шарль точно знает, что Макс не представляет, с кем говорит, потому что ему ещё повезёт, если он заставит Макса вспомнить, кто такая Бейонсе. Уж кто такая Наоми Кэмпбелл, он точно не знает. Наоми Кэмпбелл в данный момент, вероятно, уже минут десять опаздывает куда-то и попала в то, что можно было бы назвать ✨беседой с Максом✨, если бы кому-то ещё дали шанс открыть рот. Всё потому, что ей не повезло сегодня оказаться на одном благотворительном гала-ужине с Максом. Шарль прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться при виде сцены в другом конце зала, пока ждёт у бара их напитки. Макс уже начал жестикулировать, рисуя воображаемые линии в воздухе, будто Наоми может видеть, что он имеет в виду. Она не видит, что он имеет в виду. На самом деле, она выглядит более растерянной и неловкой, чем когда-либо. Шарлю определённо придётся спасать её через минуту. Шарль как раз пробирается обратно к кругу из нескольких человек, которых Макс загнал в сегодняшний урок географии, когда кто-то совершает роковую ошибку, заявив: — Я думал, Монако — это часть Франции. Наоми Кэмпбелл выглядит так, будто вот-вот скончается. Шарль позволяет ему дойти до: — О, нет, понимаешь, на самом деле Монако было… — и затем просто вздыхает и хватает Макса за воротник, чтобы утащить прочь, пробормотав пару ленивых «простите» и «до свидания». — Эй… Шарль! — захлёбывается Макс. Наоми Кэмпбелл сбегает с впечатляющей скоростью, учитывая высоту её каблуков. — Эй, извините, я вообще-то с кем-то разговаривал! — О, я не заметил, — невинно говорит Шарль. — С кем? — Что? Не знаю, не в этом суть! О чём я говорил? — Ты говорил, что на самом деле Монако было…? — подсказывает Шарль, уводя Макса в поисках места, где можно присесть, пока тот не вспомнил, что должен злиться. Максу нужно всего мгновение, чтобы решить, что его на самом деле не волнует, что его тащат, и он куда больше хочет продолжить: — О, я говорил, забавный факт: на самом деле Монако изначально было частью Лигурии, пока греки не захватили его и не назвали Моно́йкос. — Правда? — говорит Шарль вместо «что, чёрт возьми, такое Лигурия?» — А потом оно было генуэзской колонией около семисот лет, это была династия Гримальди… — Так, — говорит Шарль и решает, что салон их машины — отличное место, чтобы присесть. Вообще, им стоит просто поехать домой. Макс слишком занят Французской революцией, чтобы пить самому, так что Шарль выпивает джин с тоником за него и вызывает машину. — И его на самом деле аннексировала Франция во время Революции всего лет на двадцать, прежде чем оно стало независимым суверенным государством… Они проехали уже три четверти пути домой, когда Макс замолкает, словно только сейчас замечая, что потерял прежнюю аудиторию и говорил только с Шарлем последние полчаса, и лишь сейчас задаётся вопросом, какого чёрта Шарль сидит здесь и слушает, как он пересказывает Венский договор 1815 года. — Шарль? — Да, chéri? — Почему я рассказываю тебе географическую историю Монако? Ты же монегаск. — Э-э, — он мечется в поисках объяснения. Шарль впадает в панику и просто целует его вместо ответа.

***

Шарль уже действительно не может злиться на это, когда новейшей темой для лекций Макса становится его собака. — Нет, ты получишь лакомство, когда сядешь. Лео смотрит на него исподлобья, умоляюще. — Не смотри на меня так, на меня это не подействует. Лео бросает на него ещё один взгляд — тоскливый и отчаянный. — Потому что твой отец бесполезен и даёт тебе лакомства независимо от того, сидишь ты или нет, что полностью ломает твою собачью психологию. Макс, очевидно, не знает, что Шарль прислонился к косяку в коридоре и наблюдает, как тот сидит на полу в гостиной, скрестив ноги, и пытается научить Лео команде «сидеть» с помощью новой марки собачьих лакомств, купленных монегаском. Они очень полезны для зубов Лео и его желудочно-кишечного микробиома, так что Шарль действительно не понимает, почему он не может получить столько лакомств, сколько захочет. Лео слегка склоняет голову и добавляет к своему щенячьему взгляду тихий скулёж. — Нет, понимаешь, я могу дать тебе лакомство, только когда ты сядешь, потому что это называется положительным подкреплением. Это значит, что ты начнёшь ассоциировать выполнение команд с хорошими вещами, вроде лакомств. Это работает на всех, я знаю. Лео тихо лает и пытается выхватить лакомство из руки Макса — безуспешно, после чего издаёт жалобный вой. Боже, бедняга. Лео не хочет знать о собачьей психологии, он всего лишь щеночек, Макс его мучает. — Если я дам тебе лакомство сейчас, это снизит вероятность повторения желаемого поведения, что не является эффективной стратегией модификации поведения, а тебе её очень нужно иметь, потому что ты невоспитанная собака. Лео фыркает и бросает на Шарля очень уставший взгляд искоса, что явно означает «ради всего святого, покорми меня, или я на обед съем твои носки». Шарль фыркает от смеха. Макс вздрагивает и взвизгивает: — Шарль! — Да, привет-привет, ты сейчас очень мили, но что именно ты делаешь? — нежно говорит Шарль, присоединяясь к ним на полу. — Ничего, — говорит Макс, даже не замечая, как Шарль вытаскивает лакомство у него из ладони. — Просто объясняю, почему в его же интересах выучить, что значит «сидеть». — Да, я уверен, Лео действительно извлечёт пользу из твоей лекции по собачьей психологии. Очень подробно. — Извлёк бы, если бы он блин слушал, но он пошёл в тебя. Неважно, дрессируй свою собственную непослушную собаку. — Что? Но у тебя так хорошо получается, — возражает Шарль, прижимаясь губами к щетине на щеке Макса, потому что он очень мил, и Шарль не может удержаться. Макс раздражённо фыркает и тянется к Шарлю, ухватывая того за талию и пытаясь забрать лакомство обратно. — Отдай, я тут дело пытаюсь сделать. — М-м, да, ты что-то говорил про… положительное подкрепление? — бормочет Шарль в щетину Макса, оставшуюся с прошлой ночи. — Это базовая психология. — Хм. Никогда о таком не слышал, — лжёт Шарль и целует его в челюсть, чтобы отвлечь от того, как он украдкой кормит Лео лакомством за его спиной, потому что ему очень жаль пса, а Макс нелеп. — Слышал, — рассеянно говорит Макс, наклоняя голову, чтобы Шарль мог поцеловать его шею. — Всё равно расскажи ещё раз, — просит Шарль, улыбаясь тому, как Макс не замечает, как лапы Лео проскальзывают по плитке в коридоре, пока тот сбегает. — Это… когда ты награждаешь кого-то за то, что хочешь, чтобы он продолжал делать, — говорит Макс. — О, понятия не имел, — говорит Шарль и снова целует его. — Я читал статью. — М-хм, — мычит Шарль. Боже, как же он влюблён в Макса. Кто, чёрт возьми, вообще читает статьи? — И что в ней было? — Там говорилось, что тебе нужно перестать давать ему лакомства просто так. Каждый раз, когда он получает награду за плохое поведение, шансы, что он выучит команды, снижаются как минимум на два процента. А если давать награду только когда он делает то, что ему говорят, это по сути экспоненциально увеличивает вероятность успеха при повторяющемся контролируемом воздействии. Шарль даже не знает, что значит «экспоненциально увеличивает». — Это даже не правда. — Правда. — Тогда почему на тебе это не работает? — Что? — Каждый раз, когда я целую тебя, ты перестаёшь говорить. — Я что? — Всякий раз, когда я даю тебе награду, ты моментально прекращаешь делать то, чего я от тебя хочу. Макс шлёпает его. — Отвали. — М-м, — Шарль снова целует его. — Может, я слишком часто награждаю тебя за плохое поведение. Макс замирает. — Шарль. — М-м? — Где Лео? — Э-э, — виновато говорит Шарль. — О боже, убери свой язык, придурок, — кричит Макс и сталкивает Шарля с себя. — Нет, дорогой, пожалуйста, — умоляет Шарль, позволяя себе с некоторой театральностью повалиться на пол от толчка Макса. — Иди сюда и расскажи мне про лакомства и положительное подкрепление, пожалуйста. — Ты специально это делал! О да, думает Шарль, опираясь на локти, его определённо раскусили. Он всё равно включает игру в непонимание и невинно спрашивает: — Что делал? — Не притворяйся, что не понимаешь. Ты постоянно прогоняешь всех, с кем я разговариваю. — Чт… Прогоняю… — Каждый раз за последние несколько месяцев, когда ты рядом, ты просто подходишь, отвлекаешь меня, и следующее, что я понимаю, — человека, с которым я говорил, уже двадцать минут как нет, а вокруг только ты, смотрящий на меня как влюблённый клоун в ожидании, когда сможешь засунуть мне в рот свой язык. — Да, ладно, и что с того? — защищается Шарль. — Это же грубо! Шарль пожимает плечами и отмахивается от драматизма Макса. — Ну и что, если я хочу целовать тебя, когда ты начинаешь умничать? Это положительное подкрепление, тебе стоит делать это чаще. Макс начинает захлёбываться. — Я… Шарль… Я не собака. — Но, chéri, — говорит Шарль, в основном просто чтобы сказать это, и тянет Макса к себе, пока тот не позволяет себя перетянуть на себя, усевшись верхом на бёдра монегаска. — Отвали, Шарль, — мрачно ворчит Макс. Он сейчас весь на иголках, шерсть дыбом, как у котёнка. Это очаровательно, но если Шарль ему это скажет, тот может укусить, так что Шарль воздерживается. — Разве это преступление — любить слушать, как ты говоришь? — О, ха-ха, — саркастически, оборонительно скрестив руки, говорит Макс. — Не ври мне. — Я не вру… — Я в курсе, что это может раздражать, Шарль, тебе не нужно притворяться, что это не так, — говорит Макс, и, оу, он серьёзен. Невероятно. — Я не обижаюсь на это, я видел мемы, это смешно. Я обижаюсь на то, что ты просто спасал людей от необходимости слушать меня, вместо того чтобы сказать, что я надоедаю и мне пора заткнуться. Мне уже нельзя иметь хоть какое-то достоинство? — Это не раздражает, — взвизгивает Шарль, потому что если уж на то пошло, Шарль просто обязан обидеться за них обоих. Макс смотрит на него плоским взглядом. Шарль стонет и плюхается на пол. — Боже мой, ладно, хорошо, может, некоторым и кажется, что это раздражает. Но знаешь что? Это абсолютно не важно, потому что это значит, что больше достанется мне. — Больше достанется тебе, — без особого впечатления повторяет Макс. — Макс, — вздыхает Шарль, затем приподнимается на локте, чтобы взять Макса за щёку, слегка очарованный. — Maxplaining — это одна из моих самых любимых вещей в тебе. — Шарль, — стонет Макс, даже позволяя Шарлю повернуть своё лицо, как тому хочется, и слегка розовеет. — Не называй это так. — Почему нет? — спрашивает Шарль, отвлекая Макса ещё парой поцелуев. — Это мило, мне нравится. — М-м, — рассеянно мычит Макс в губы парню. — Конечно. — Для меня у них тоже есть слово, знаешь? — М-м? Шарль ухмыляется и очень счастливо сообщает Максу: — Они называют это leclerifying. Макс фыркает со смешком в губы Шарля между поцелуями. — Это так позорно. — М-хм, — соглашается Шарль. — Хочешь, я леклерифицирую, почему мне нравятся твои макспланации? Макс издаёт неохотный звук согласия. Шарль целует его снова. И ещё, и ещё, и ещё. — Я люблю это, потому что люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, и я люблю каждое слово, вылетающее из твоих уст, и да, ладно, может, я и спасал людей от необходимости тебя слушать, но не потому что думаю, что это раздражает, а потому что обожаю, как сильно ты любишь говорить о том, что тебе нравится. И если они не хотят это слушать, то пусть вежливо отвалят. Им не стоит стоять рядом, если ты мог бы говорить со мной вместо них. Особенно если в это время я мог бы иметь тебя в своём полном распоряжении и слушать, как ты рассказываешь о правилах FIFA и лучших местах, где можно попробовать томатный суп в каждой стране, целый чёртов день. — О. — М-хм. — Правда? — Да, mon amour. — О. Хорошо. — Хорошо? — Хорошо, — соглашается Макс, улыбаясь в губы Шарльзя. — Так ты расскажешь мне теперь про собачью психологию? Макс фыркает. — Абсолютно нет. Ты накормил его тем лакомством, пока я не смотрел, я тебя знаю. Иди к чёрту. — Боже мой, прости.

***

Шарль просто обожает слушать, как он говорит. Всё на самом деле просто. У Макса всегда находится что сказать такое, чего Шарль раньше не знал или о чём не думал, и у него такой ритм речи, что Шарль просто не может оторваться. А потом он начинает жестикулировать, а у Макса очень хорошие руки, они немного изящнее, чем у Шарля, пальцы чуть длиннее, и они так хорошо подходят для объяснений. Но прежде чем Шарль успевает полностью отвлечься, Макс всегда говорит что-то интересное, и взгляд монегаска снова притягивается к его лицу. И Шарль, конечно, всегда слушает. Он не может не слушать эти взлёты и падения его голоса, его акцент, лёгкое присвистывание на букве «с» и мягкость «р», то, как двигаются его губы. Но Шарль не упоминает ничего из этого, потому что, когда Макс замечает, что делает что-то особенное, он становится зажатым и иногда перестаёт это делать. И если бы Макс когда-нибудь что-то изменил в своём maxplaining’е, Шарль бы умер. Кроме того, просить Макса что-то сделать почти никогда не даёт желаемого эффекта. Он, наверное, просто сразу решил бы делать это реже. Лучше просто целовать его за это. Шарль уже обделён: Макс никогда не бывает так разговорчив дома, как на людях. Что, в общем-то, нормально. Мило, что он становится тише и расслабленнее, когда остаётся наедине с монегаском. Но его так трудно разговорить, что Шарлю всегда приходится притворяться, будто у него внезапно проснулся интерес к Османской империи или чему-то в этом роде. Жаль только, что у Макса с его maxplaining‘ом есть один недостаток: он перестаёт говорить, когда Шарль его целует. Это очень неудобно. Шарль хотел бы, чтобы он мог говорить и целоваться одновременно. Его рабочее решение на данный момент — шея Макса, но этого никогда не хватает надолго, потому что всегда проходит от силы три поцелуя, прежде чем Макс рассеянно замолкает и забывает, о чём говорил. — Шарль, перестань, — жалуется Макс, даже слегка подставляя шею и вплетая пальцы в волосы Леклера, чтобы удержать его там, где хочет. — О чём я говорил? — Не знаю, что-то про твой скучный документальный фильм про древние империи. — Извини, но Османская империя — это очень интересно, — поправляет Макс, шлёпая Шарля по бошке. — Да, ты прав, прости, это так интересно, — задыхаясь, бормочет Шарль о его кожу. — Я серьёзно! Она занимала больше семидесяти шести тысяч квадратных километров на трёх континентах, ты представляешь, как это много? — Понятия не имею, расскажи поподробнее. — И знаешь, кто проиграл Османской империи? Византийская и Римская империи. Это же безумие, Шарль. — М-хм. — Это круто. — Да, согласен, очень круто. — Это моя любимая империя. — О боже, у тебя есть любимая империя, я тебя люблю. — Ты вообще знаешь, что такое Османская империя? — Нет, конечно нет, пожалуйста, расскажи. — Шарль, — сердито говорит Макс и вытаскивает Шарля из-за своей шеи, чтобы посмотреть на него. — Да, малыш? — Ты меня вообще слушаешь? Шарль улыбается и целует маленькую складочку между его бровей. — Я всегда тебя слушаю.