Пойманные счастьем

      Яркие лучи солнца заливают просторную спальню Джисона, омывая всё золотистыми лучами. Мягкий свет нежит в своих объятиях каждый предмет обстановки: полку с виниловыми пластинками, развешанные на мудборде многочисленные медиаторы, сидящих в стройный ряд плюшевых квокк, навороченные наушники на подставке, множество фоторамок, хранящих их общие воспоминания. Всё здесь пропитано тихим уютом, собрано с душой и любовью.       Любовь.       Слово колет где-то под рёбрами, запуская внутри мягкое чувство, схожее с щекоткой. Но оно гораздо приятнее. Минхо жмурится, как сытый кот, растянувшийся на подоконнике, только вот что не урчит от нахлынувшего тепла. Взгляд сам собой скользит к кровати, где в мягком ворохе одеял и подушек спит тот, кто уже давно стал для него всем миром. Из-под края одеяла торчит знакомая вихрастая чёрная макушка, и Минхо перебирает пальцами по воздуху, сгорая от фантомного желания прикоснуться к этим вечно непослушным кудрям, вдохнуть запах своего любимого человека.       Он бы очень хотел разбудить Джисона — увидеть, как откроются его тёплые карие глаза, услышать хрипловатое «Доброе утро, Минхо-я». Но ещё сильнее хочется дать ему побольше поплавать на ласковых волнах в далёкой стране снов. Вчера Джисон приехал со студии глубокой ночью, уставший до дрожи в коленях, шёл, еле перебирая ногами, но безропотно позволил отвести себя в ванну. Он почти засыпал сидя, клевал носом под струями тёплой воды, пока Минхо нежно намыливал ему волосы. Затем он бережно домыл его, вытер каждый сантиметр тела мягким полотенцем, заботливо переодел в самую уютную домашнюю футболку и довёл до кровати, как свою самую большую драгоценность. Джисон в полудрёме бормотал что-то неразборчивое, цеплялся за руку и прижимался щекой к ладони, шепча спутанные слова о любви к своему хёну.       Минхо долго сидел рядом на краю кровати, просто любуясь им спящим — разметавшимися по подушке чёрными, как угольки, волосами, расслабленными губами, тенью ресниц на щеках. И снова, в который уже раз, его догнали тихие мысли о том, что он был абсолютно счастлив. Джисон был словно яркий лучик, пробивающийся сквозь тучи, как самая красивая и сияющая игрушка на новогодней ёлке, как самый диковинный и нежный цветок, который хочется беречь от любого внезапного порыва ветра. Он был самобытным, громким, шумным, суетливым, часто неуверенным в себе, переживающим из-за мелочей, — но все эти черты только добавляли ему в глазах Минхо неповторимого шарма, делали его живым, настоящим, единственным.       Мелкие пылинки красиво танцуют в золотом утреннем свете, и Минхо невольно застывает, наблюдая это тонкое и красивое движение. Иногда он пугается своих мыслей, потому что ему хочется сожрать Джисона целиком или увезти на далёкий-далёкий остров, спрятать даже от самых мимолётных взглядов, которые могут принести боль его любимому человеку. Желание обладать им от головы до пяток растёт с каждым днём в геометрической прогрессии.       И он знает, он видит, он чувствует, что это чертовски взаимно.       Он может часами смотреть в распахнутые оленьи глаза и тонуть в глубине карих, шоколадных радужек с золотыми искорками, где отражается он сам. А потом чувствовать, как жизнь замирает вокруг них, и всё другое становится просто неважным.       Раньше Минхо был уверен, что любовь — не про него. Это было что-то из старомодных книг, которые он не любил читать, из дорам, которые он не смотрел. Она существовала эфемерной субстанцией, красивой абстракцией в текстах песен, которые он исполнял. Пока однажды он не столкнулся с Джисоном, как корабль с айсбергом. И у его цинизма, осторожности и выстроенных личных границ не осталось ни единого шанса. Они рассыпались в прах, истончились, развеялись при первом же контакте со всепоглощающей, солнечной реальностью по имени Хан Джисон.       Бросив последний, долгий взгляд на спящий комок под одеялом, Минхо на цыпочках, затаив дыхание, разворачивается и выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он движется по коридору, уже точно выстроив маршрут к кухне. Джисон вот-вот проснётся — его внутренние часы уже начали отсчёт, у него есть на это внутреннее чутьё. А проснувшись, он сразу же заявит о себе, будет ужасно милым и очень настойчивым. Минхо уже мысленно слышит этот голос, хрипловатый ото сна, и видит перед собой огромные, как у заблудившегося оленёнка, глаза, которые будут полны голодного ожидания.       «Хёёёёёёёён, — протянет он, обвивая Минхо сзади руками и уткнувшись носом в спину, — я умру прямо сейчас от голода. Ты слышишь? Ты будешь в этом виноват. Что у нас на завтрак? А можно что-то вкусное? Очень-очень вкусное?». А потом, уже совсем горячим шёпотом, добавит в самое ухо, прикусывая мочку: «Или, может быть, съесть тебя? Ты ведь вкуснее».       Минхо, уже стоя у холодильника, не может сдержать широкой, глупой улыбки. От этих мысленных диалогов на душе у него становится тепло и невероятно светло, будто внутри него взошло то самое солнце, что сейчас заливает своими медовыми лучами их квартиру.       Он начинает заниматься своими привычными делами. Из шкафа достаёт свою любимую сковородку, на которой у него всегда получается идеальный омлет, следом из выдвижного ящика выуживает маленькую кастрюльку для соуса. В верхней полке находится деревянная лопатка, ручка которой идеально ложится в его ладонь. Он двигается размеренно, осознавая каждое своё движение. Разбиваются яйца, с шипением тает на сковороде кусочек масла, наполняя воздух сладковатым, уютным запахом. Он режет зелень тонкими, аккуратными движениями, а в голове прокручивает, что ещё добавить, чтобы было максимально вкусно. Джисон сегодня, скорее всего, захочет что-то сладкое к кофе. Нужно достать банку с мёдом и то самое клубничное варенье, от которого он всегда радостно ахает и довольно облизывает перепачканные губы.       Через полчаса кухня утопает в облаке аппетитных ароматов: здесь и хрустящий бекон, и сливочный омлет с зеленью, и едва уловимый ванильный шлейф от только что разогретых панкейков. Этот запах ленивым облачком медленно, но верно расползается по всей квартире, просачиваясь под дверь в спальню, дразня обоняние и обещая скорое блаженство.       Это всегда работает безотказно. Через десять минут раздаётся отдалённый щелчок — это закрывается дверь в ванной. Потом до слуха доносится шум воды. И вот, наконец, самые долгожданные звуки: мягкие, едва слышные шаги в коридоре. Так ходить умеет только Джисон. Он передвигается по-особенному, совсем не как взрослый мужчина, а как ожившая плюшевая квокка, которая крадётся не для того, чтобы напугать, а чтобы внезапно подарить объятие. Его шаги чуть шуршат носками о паркет, они неспешны и практически невесомы.       Минхо, стоя спиной ко входу на кухню, продолжает помешивать соус, но всё его существо тягуче напряжено и в ожидании прислушивается. Улыбка не сходит с его губ. Он чувствует приближение того, ради кого и было затеяно всё это утреннее волшебство. Сейчас его сзади обнимут, уткнутся лицом между лопаток. И прозвучит то самое, долгожданное…       Кожу мурашит нежным касанием. И голос, ещё сиплый, но тёплый и такой родной тихо шепчет:       — А можно мне украсть такого красивого шеф-повара в своё личное пользование?       Минхо плавно оборачивается, его рука сама находит талию Джисона, и он притягивает его к себе мягким движением, как прилив, набегающий на прибрежный песок.       Первое, что он делает — зарывается лицом в его шею, водит носом по впадинке, где пульсирует сонная артерия. И вдыхает самый родной на свете запах, пахнущий домом и счастьем. Этот аромат действует на него сильнее любого наркотика, разливая по венам чистую, золотую нежность.       Губы Минхо едва прикасаются сначала ко лбу, скользят к переносице, оставляя там призрачное тепло. Затем перебираются на немного припухшие от подушки щеки, целуя их медленно, с чувством, лаская под губами бархатистую кожу. Он доходит до уголков его губ, задерживаясь там на миг и только затем, наконец, накрывает своими губами его губы ласковым, исследующим, почти робким поцелуем, словно это и правда мог быть их самый первый раз — полный трепетного удивления тому, как идеально они подходят друг другу.       Джисон в ответ тихо мычит, он не пытается взять инициативу на себя, словно растворяясь в моменте. Он прижимает Минхо к себе обеими руками, ладонями широко распластавшись по спине, пальцами впиваясь в ткань футболки. В этом объятии вся сила его любви, вся искренность его чувств. Он притягивает Минхо ближе, ещё ближе, отвечая на нежный поцелуй легким движением губ, сплетая их языки в медленном, страстном танце. Они замирают так на несколько бесконечных секунд — два силуэта на солнечной кухне, сплетенные воедино, залитые яркими, согревающими лучами.       Минхо медленно двигается вперед, направляя Джисона к кухонному столу. Вскоре Джисон упирается в край столешницы. Минхо не спешит, он смакует каждый момент. Ладонями он скользит по бокам Джисона, ощущая под тонкой тканью футболки трепет мышц, и останавливается на поясе его мягких хлопковых штанов.       Джисон, всё ещё разморённый от нежного поцелуя, лишь издает тихий, задушенный писк, когда пальцы Минхо вцепляются в резинку. Он даже не успевает сообразить, что происходит — только чувствует, как ткань мягко соскальзывает вниз по бёдрам, открывая кожу прохладному утреннему воздуху.       А потом Минхо опускается перед ним на колени.       Это зрелище на мгновение лишает Джисона дара речи. Он смотрит сверху вниз на своего самого любимого человека, и сердце его делает болезненный, восторженный кульбит. Минхо не смотрит на него. Он наклоняется, и Джисон чувствует тепло его дыхания на чувствительной коже. Потом следует легкое прикосновение зубов к резинке боксеров, и он осторожно, но уверенно стягивает их вниз.       Минхо никуда не торопится. Его губы прикасаются к внутренней поверхности бедра, оставляя нежные, едва заметные поцелуи. Он движется медленно, и иногда, между касаниями губ, он позволяет себе провести горячим языком по коже, оставляя за собой влажный след, который мгновенно холодеет на воздухе и заставляет тело Джисона вздрагивать мелкой, частой дрожью. Россыпь мурашек бежит вверх по его животу, и низкое, сдавленное рычание вырывается из его горла.       Джисон стонет мелодично, высоко, с придыханием. Его пальцы вплетаются в волосы Минхо. Он не тянет, не направляет, а просто аккуратно перебирает пряди. Нахлынувшее море приятных ощущений буквально выбивает почву из-под ног. Его колени слабеют, и он опирается спиной о стол, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Минхо предугадывает каждую его реакцию, безошибочно находит уязвимые точки, считывает каждый вздох. А ещё он знает, что с утра Джисон особенно отзывчив, особенно хрупок и плавится от самой малой ласки.       И Минхо не ускоряется, напротив — его поцелуи становятся еще более неторопливыми, ещё более откровенными в своей нежности. Он целует его тазовые косточки, слышит, как у Джисона перехватывает дыхание, и чувствует, как пальцы в его волосах судорожно сжимаются. Джисон уже не просто стонет — он дрожит, и его тихие, прерывистые вздохи наполняют тишину кухни.       Он не продержится долго. Они оба это знают.       Джисон сдавленно всхлипывает, когда губы Минхо накрывают возбуждённую, покрасневшую головку. Все мысли смывает яркий и жгучий прилив возбуждения такой силы, что за белыми вспышками под веками темнеет в комнате.       Он держится изо всех сил, но уже проиграл в этой битве. Каждое прикосновение Минхо будто проводник электричества к его телу, и эта медленная нежность сейчас разрывает его на атомы. Он чувствует каждый след языка, каждое горячее дуновение, и это сводит с ума. Он бессвязно бормочет имя Минхо, на что-то более осмысленное просто не хватает сил.       Минхо играет с ним — он засасывает член на всю длину, насаживаясь, упираясь носом буквально до самого основания в гладко выбритый лобок. Он дразнит, проводя языком по чувствительной уздечке. Он чувствует, как дрожат бёдра под его ладонями, и довольно хмыкает, запуская вибрацию по возбуждённому стволу. Он то наращивает темп, то резко замедляется, лаская одним языком, растягивая мгновение, наслаждаясь, как Джисон всё сильнее разрушается от его простых действий.       — Мин… хо… я сейчас, не могу больше, — наконец, вырывается у Джисона, он скулит и стонет, жмуря глаза и откидывая назад голову.       Ладони Минхо крепче ложатся на бёдра Джисона, фиксируя его, и он наконец отпускает себя, переходя на дикий, безжалостный ритм, толкая, буквально принуждая к кульминации.       И Джисон кричит, захлёбываясь слюной, сгорая от интенсивности ощущений. Оргазм как цунами распространяется по всему телу. Его ноги подкашиваются, и только руки Минхо и холодный край столешницы удерживают его от падения. Дрожь не утихает ещё долго, прокатываясь мелкими конвульсиями, пульсируя точечными покалываниями на кончиках пальцев, пока он отходит от такого яркого удовольствия, тяжело и прерывисто дыша.       Минхо медленно поднимается с колен, он притягивает Джисона к себе, обнимая его за дрожащую спину, и чувствует, как тот безвольно обмякает всем телом, спрятав разгоряченное лицо у него на шее.       — Теперь тебе надо поесть, — тихо говорит Минхо, губами касаясь его виска, и в его голосе звучит довольное умиротворение.       Джисон лишь мычит что-то невнятное в ответ, он совершенно ещё не способен на связную речь. Он цепляется за Минхо, словно боясь упасть, его пальцы сжимают ткань футболки. Меньше всего на свете его сейчас волнует несъеденный завтрак.       Они стоят так, пока дыхание Джисона не выравнивается, а дрожь в коленях не утихает. И только тогда Минхо, не отпуская его, тихо подталкивает его обратно к столу, аккуратно усаживая на стул.       — Панкейки, — выдыхает Джисон наконец, его голос звучит хрипло и разбито. — Ты обещал мне панкейки.       Минхо смеётся тихим, приятным смехом, и целует его в макушку.       — Всё получишь, — обещает он. — Всё, что захочешь.       — Прямо вот совсем всё-всё? — лукаво спрашивает Джисон, толкая язык за щёку.       Минхо ухмыляется, зеркалит жест и уверенно кивает.       Ведь их утро только начинается…