Нанизанные на счастье

«Высоко в горах Трабзона, там, где синее море встречается с облаками, издавна жили две великие семьи. Пути их были разными: одни берегли секреты чайного листа, другие — пасли вольные стада на туманных плато. Долгое время между их домами лежала тень старой размолвки. Они не могли поделить горные тропы и шелестящие луга, и каждый раз, когда их пути пересекались, в воздухе повисало холодное молчание. Но однажды мудрая старейшина чайного рода решила, что пора вернуть свет в эти долины. Она задумала сплести две разные судьбы в одну крепкую нить, чтобы объединить семьи навсегда.  Выбор был непрост. Старший внук чайного дома уже давно смотрел с тоской на соседские луга, ведь его сердце принадлежало дочери пастуха, но путь их был слишком крутым и тернистым. Тогда жребий пал на младшего — весёлого балагура и сказочника, чьи слова лелись сладко, словно мёд. В жёны же ему прочили сестру пастуха — девушку из горного края — быструю, словно дикая кошка, и гордую, как сами вершины. Многие тогда сомневались: "Как уживётся ласковый мастер слова с этой колючей пастушкой? Не принесёт ли она бурю в его мирный особняк?" Все боялись за юношу, гадая, не обрушит ли эта своенравная красавица его покой. Но любовь — гостья непредсказуемая. Она не ждёт, когда утихнут споры или раскроются все тайны. Она приходит незваной, расцветая прямо среди камней и пыли. Так и случилось: сердца пастушки и чаедела потянулись друг к другу вопреки всем сомнениям. В её колючих словах он нашёл преданность, а она в его шутках — тихую гавань. И с тех пор они стали друг для друга всем миром, доказав, что даже самые разные пути могут привести к одному общему счастью». Сумерки мягко опустились на Трабзон, окутывая дом уютной тишиной. В детской комнате, залитой тёплым светом ночника, шёл привычный вечерний спор. — А теперь, доченька, закрывай глазки. Пора спать, — Фадиме поправила одеяло, стараясь придать голосу строгость. — Мамочка, нет! Почитай ещё, ну пожалуйста, — жалобно пропищала маленькая Гюнеш, высовывая нос из-под одеяла. — Нет, малышка, уже поздно. Завтра дочитаем. — Ну-у-у, ты же обещала! — маленькая брюнетка насупилась, и в этот момент она была до невероятного похожа на своего отца. Те же ярко-голубые глаза, те же упрямые черты лица. — Ты обещала, что я не засну, пока папа не придет и не заплетёт меня.  Фадиме невольно усмехнулась, глядя на дочь. Если бы пять лет назад кто-то показал ей этот сценарий, она бы решила, что этот человек сошёл с ума. В той жизни она была девочкой-воином, выходящей замуж за кровного врага лишь для того, чтобы остановить череду смертей. В той жизни были выстрелы, старые тайны Адиля, пропавший ребёнок и бесконечная война. Кто бы мог подумать, что за колючими иголками двух «сирот этой вражды» скрывались чувства, которые они так долго боялись произнести вслух? Они прошли через огонь и кровь, чтобы обрести этот покой. И теперь самым невероятным в этой вселенной было не то, что они выжили, а то, как Исо Фуртуна — дерзкий, шумный и вечно спорящий блондин — каждый вечер спешит домой, чтобы лично заплести косички своей маленькой принцессе. Потому что без этого ритуала в доме Фуртуна никто не ложился спать. Да, судьба определенно свернула «не туда» на одном из поворотов, но, слава Аллаху, что она выбрала именно этот путь. Идиллию нарушил сонный, но любопытный вопрос ребенка. Гюнеш, обычно болтавшая без умолку (в чём тоже была точной копией отца), сейчас едва хлопала длинными ресницами: — Мамочка… а та сказка, которую ты читала… она про вас с папочкой? Фадиме замерла. Сказать правду — значит открыть дверь в мир взрослых тайн и боли, к которым Гюнеш ещё не была готова. Солгать — значило бы предать ту честность, на которой строилась их семья. Ответ пришёл со стороны двери, где в мягком свете коридора показался уставший, но улыбающийся Исо. — Да, моя маленькая мафиозница, — раздался его бархатный голос. Он подошел к кровати и нежно коснулся темных волос дочери. — Это сказка про нас с мамой. Самая настоящая сказка со счастливым концом.  Исо переглянулся с Фадиме, и в этом взгляде было всё: и пыль той самой пещеры, и бесконечная, выстраданная любовь, которая оказалась сильнее любой вековой вражды. Но Фадиме Кочари Фуртуна не так-то легко было обезоружить одними лишь словами о любви — даже если эта любовь была такой огромной, что подарила им их собственное маленькое солнце. — А ну, — Фадиме звонко шлёпнула мужа по руке, стараясь сохранить суровое выражение лица. — Никаких упоминаний мафии при моём ребенке! — Во-первых, она вообще-то наш ребёнок, полумафия, — вкрадчиво прошептал блондин ей в самое ухо.  Горячее дыхание и этот знакомый, с хрипотцой, голос заставили Фадиме вздрогнуть. По телу пробежала волна мурашек — этот мужчина за пять лет так и не утратил способности плавить её ледяную броню одним лишь присутствием.  — А во-вторых, чего сразу я? — Исо комично надул губы, принимая вид незаслуженно обиженного. — Это ты решила прочитать ей на ночь хронику нашей семейной войны вместо сказки про Золушку. — А я виновата, что других сказок не знаю? — Фадиме притворно насупилась, пряча улыбку. — Старые истории Гюнеш уже выучила наизусть, ей подавай что-нибудь «остренькое». Исо усмехнулся и, не обращая внимания на её напускное недовольство, притянул жену к себе, заключая в крепкие объятия. Время летело, но их словесные дуэли никуда не делись — это был их особый, «элитный» флирт по-фуртуно-кочарийски, понятный только им двоим.  План по созданию нового ребёнка (Исо втайне мечтал и о сыне, чтобы тот был его маленькой копией — светленьким, шустрым и с таким же несносным характером. Так как Гюнеш, хоть и унаследовала его глаза, повадками была истинной Кочари — такой же упрямой и волевой, как её мать) прервал сонный лепет из кроватки. Малышка не спала — она обожала подглядывать за родителями, когда те думали, что она уже в царстве снов. — Папочка… а ты правда любишь маму? — Больше жизни, — мгновенно ответил Исо и протянул руки к дочери. — Иди сюда, папино солнце. Он подхватил малышку и прижал её к себе, одновременно не выпуская Фадиме из объятий. Теперь они были одним целым — живым щитом из нежности и тепла. — А как ты понял, что полюбил её? — не унималась маленькая исследовательница человеческих сердец. — Как увидел её в самый первый раз, так и понял, — просто ответил Исо, глядя жене прямо в глаза. — С той самой секунды моё сердце больше мне не принадлежало. Оно навсегда осталось у твоей мамы. Глаза Фадиме мгновенно заблестели, наполняясь непрошеной влагой. Она знала, что он любит её. Слышала это тысячи раз, видела в каждом его поступке, в том, как он защищал её от всего мира. И сама она, когда-то колючая и закрытая, давно научилась отвечать ему тем же. Но этой правды она не знала.  Они никогда не обсуждали ту самую первую встречу — в пыли, в гневе, среди криков и вражды. Фадиме всегда казалось, что их чувство выросло позже, на руинах их войны. Но оказалось, что для него всё началось гораздо раньше. С первого взгляда. С первой искры в глазах дикой кошки, что украла его покой ещё до того, как были даны клятвы, связанные священными узами брака.  Чтобы не разрыдаться окончательно, Фадиме поспешно выскользнула из объятий любимых людей и почти убежала на кухню, бросив на ходу: — Я… я за соком. Исо всё понимал. Его жена была гораздо сентиментальнее, чем казалось, и такая откровенность тронула её до глубины души. Хотя перед ним она давно сбросила свою броню, Фадиме всё ещё боялась показаться слабой перед кем-то другим — даже если этим «кем-то» была их маленькая дочь. — Папа, а ты купил мне то, что обещал? — шепотом спросила девочка, когда дверь за мамой закрылась.  — Конечно, малышка. Разве я мог забыть?  Исо достал из кармана россыпь разноцветных бусин. Накануне Гюнеш разглядывала с мамой старые альбомы и приметила снимок маленькой Фадиме. Мама на том фото была точной копией самой Гюнеш, за исключением одной детали: в её густые чёрные косы были вплетены яркие, сияющие бусины. И маленькой принцессе Фуртуна больше всего на свете захотелось стать «совсем как мама». — Папочка, вплети мне их, пожалуйста, — пролепетала девочка, уже засыпая на ходу. Исо взял маленькую розовую расческу, которая смотрелась почти игрушечной в его огромной ладони, и начал осторожно распутывать мягкие пряди дочери. Этот ежедневный ритуал давно стал для него чем-то большим, чем просто забота о ребенке.  Это было его искуплением.  За пять лет он так и не смог простить себе тот день в горной пещере. Он не мог забыть звук ножниц, крик Фадиме и то, как безжалостно он лишил её гордости и связи с детством. Исо знал: девушка больше никогда не наденет такие бусины сама. Он украл у неё ту беззаботную девочку с косичками и омрачил её память грязью своей семьи. Его сердце продолжало ныть каждый раз, когда он вспоминал глаза любимой в ту секунду.  И теперь, каждый вечер, усаживаясь на крошечный детский стульчик, который едва держался под его весом, он пытался залечить ту старую рану. Заплетая волосы Гюнеш, он словно прикасался к той маленькой Фадиме, которой когда-то причинил боль. Каждая бусина, вплетенная в волосы дочери, была его немым «прости», обращенным к жене. Фадиме остановилась в дверях, так и не дойдя до кровати с соком. В горле встал колючий ком, мешая дышать.  Картина перед глазами была одновременно нелепой и бесконечно прекрасной: её сильный, грозный муж, согнувшийся на детском стуле, и их дочка, которой он доплетал косы — пусть немного кривые, но сделанные с огромной любовью.  Но когда девушка разглядела бусины — точно такие же, что когда-то покупал ей отец на шумном рынке Трабзона, те самые, что вплетала ей мама своими теплыми, пахнущими чаем руками, — её сердце пропустило удар.  Исо почувствовал её присутствие и обернулся. В полумраке комнаты его голубые глаза встретились с её темным, влажным взглядом. Он не сказал ни слова, лишь мягко закрепил последнюю бусину — ярко-синюю, как небо над их пещерой.  — Мамочка, смотри! — Гюнеш, сияя, повернулась к матери. — Мы с тобой словно близняшки! Только у меня глазки голубые, как у папы. — Девочка подмигнула отцу, словно делясь секретом. Тепло разлилось по сердцу Фадиме. Она быстро пересекла комнату, вручила мужу стакан с соком и тут же подхватила дочку на руки — Мамино солнышко, — девушка начала нацеловывать щёчки, волосы дочки, нежно перебирая каждую бусинку в её косичках. Догадка взрослой Фуртуна была верна.  Вдруг раздался тихий щелчок. Мама и дочка повернули головы. Исо, с улыбкой, снял на телефон заветный момент. — Что вы так на меня смотрите, мои ненаглядные близняшки? — он подмигнул им в ответ. — Хочу поставить вас на обои. — блондин подошёл ближе, чтобы обнять своих девочек. — А теперь, доченька, тебе пора спать, — проворковал он, нежно укладывая малышку в кроватку. Фадиме поправила одеяльце. — Спи, наше солнышко, — прошептала она, целуя дочь в щёку. Пара тихо вышла из детской, направляясь в свою спальню. Не успев закрыть дверь, Фадиме повернулась к мужу. — Откуда они у тебя? — спросила она, её голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Я знаю, что их больше не продают… я узнавала. Исо замялся, в его глазах мелькнула тень былой боли. — Я ездил к Адилю. Он сохранил их… твои бусины. С того самого дня. Сердце девушки замерло, а затем пропустило ещё один удар. Её брат… Он сохранил те хрупкие осколки её детства, которые когда-то начали жечь душу и которые, едва не стоили жизни её мужу. И всё это — молча, не сказав ей ни слова. А Исо… он вернул ей то детство, то материнское тепло, что, казалось, навсегда утеряно. Теперь их Гюнеш, их маленькое солнышко, будет носить на своих косичках те самые хрусталики, что когда-то сияли на волосах Фадиме. Шанс на счастье был подарен этой семье уже давно, но Исо, муж этой непростой колючки, был по-настоящему силён. Он смог подарить прошлому вторую жизнь, смог вернуть радость той маленькой девочке, которой когда-то была Фадиме. И заслуживал лишь безграничного уважения. Брюнетка сделала шаг навстречу, положила руку на плечо мужа и нежно поцеловала. Отстранившись, она тихо произнесла: — Спасибо, Исо. За всё… Спасибо. Я тебя очень люблю. — Моя Фадиме, — Исо крепче обнял её за талию, сминая в крепких объятиях. — Когда ты и мне родишь моего близнеца? — Оф, Исо, оф! — Фадиме легонько оттолкнула его. — Иди спроси у моей свекрови, когда она родит тебе близнеца. — И, показав мужу язык, направилась в ванную.