Красота глазами Солнца...

Илья любуется Шейном каждую секунду, проведённую с ним. Иногда ему до навязчивого зуда на кончиках пальцев хочется взять в руку карандаш и медленно, с благоговейным обожанием, выводить на белоснежном холсте прелестные сердцу черты. Выделить мягкую округлость нежного лица, рассыпая по нему трепетные поцелуи Солнца. Очертить кривоватый контур чуть суховатых, но безумно чувственных уст. С нарочной скрупулёзностью и тайным восторгом прорисовать каждый миллиметр сияющего ласковым янтарём торса, подчёркивая горделивую твёрдость мышц груди и рельефного пресса. И, затаив дыхание, с головой погрузиться в тёплую темень глаз, что всегда смотрят с задорным прищуром, с упоением расправляя ниточки чёрных ресниц. А потом с любовью обрамить смоляными прядями шелковистых волос… Жаль, Илья не умеет рисовать. Но зато он отлично фотографирует. Шейн оказывается в объективе его камеры при любом удобном случае. Илья не пропускает ни одной пресс-конференции своего ненаглядного, желая запечатлеть каждое волнующее мгновение его чистой красоты.        Но… Розанову не хватает обычных фото. Тех, на которых красуется домашний Холландер, танцующий под орущую в наушниках попсу или жующий последний кусок пиццы, сидя перед телевизором.        А всё из-за того, что его любимый страшно стесняется предстать перед камерой неподготовленным. Да, Шейн стесняется себя, хоть и пытается убедить всех в обратном. Если он случайно увидит на каких-нибудь фотках прыщик или пятно на домашних штанах, то весь мир для него оборачивается жуткой катастрофой.        Потому Розанову никогда не удаётся подловить нужный момент. Либо телефон отбирают с истеричными воплями, либо Холландер встречает его в таком виде, будто они собираются на красную дорожку какой-нибудь пафосной премии, а не на домашние посиделки с пивом и пиццей. Но в один прекрасный день Илья ломает все выстроенные Шейном барьеры, лишая возможности отступить. Парень знает, что своей дерзкой прихотью рискует потерять шаткое доверие любимого.        Но… Кто не рискует… — Что за хуйня, Розанов?! — хмуро ворчит Шейн, заходя в комнату. Илья, обернувшись на родной голос, застывает с открытым ртом. Не находя слов, чтобы описать представшее глазам… чудо. Спортивные штаны обтягивают мощные бёдра Шейна, ревностно очерчивая их манящие изгибы. На плечах — ничего, кроме домашнего халата нараспашку, точно в смятении открывающего вид на облитую солнечной карамелью кожу. Волосы в творческом беспорядке, а на лице ни грамма косметики. — И тебе привет, любимка! — весело произносит Илья. И быстро щёлкает фотиком, ослепляя Шейна яркой вспышкой. Парень отчаянно моргает и тихонько ахает от изумления.        — Попался, который кусался! — хихикает Розанов, делая ещё парочку кадров ошарашенной вопиющей наглостью физиономии Холландера. — От меня не убежишь!        — Я и не пытался! — бурчит Шейн. Он смотрит на Илью исподлобья, недовольно поджав губы. Но в их уголках прячется смущённая улыбка.        — Короче, Холландер! — Илья подходит к нему, с какой-то дрожащей робостью заглядывая в потемневшие глаза. — Знаю, ты на меня злишься! Но… попробуй просто жить в моменте. Не обращай на меня внимания. Просто… живи без оглядки! Будь собой! Не стесняйся своей настоящей красоты…        Шейн медленно кивает. Молчит, но Илья чувствует его постепенное смирение с неизбежностью. Наслаждение, с которым Илья фотографирует сейчас, окрыляет. Парень бесшумно следует за любимым, словно охотясь на неземную бабочку. Пытаясь поймать её чары и впечатать в сознание, как нечто сокровенное. Нечто, не поддающееся обыкновенным словам…        Шейн, с искренним удивлением смотрящий на плюшевого медведя с охапкой ярких подсолнухов.        Шейн, решивший снять пушистый халат и сыграть на губной гармошке частушку, откровенно сверкая обнажённым торсом. Шейн, сидящий перед телевизором и уплетающий за обе щеки мясной пирог, громко урча и зазывающе подмигивая Илье. Каждое мимолётное движение…        Каждую истинную эмоцию в искрящем тепле карих глаз…        Каждую мягкую улыбку на обласканных тихим закатом губах…        Разумеется, Илья чувствует себя немного виноватым. Ведь Шейн пренебрёг своим душевным комфортом, чтобы выдумать и подарить ему целую коллекцию всевозможных рож и ракурсов. Но для Розанова этот бесконечный миг уязвимости и хрупкого доверия между ними бесценен. — Шейн…, — зовёт он, отложив фотоаппарат. Холландер замирает у зеркала, внимательно рассматривая неровности на лице. Руки Розанова бережно сжимают его насупленные плечи, заставляя развернуться к нему. Грубоватые подушечки пальцев невесомо касаются лба, убирая непослушную прядку. Мягко скользят к бархатистым векам прикрытых глаз, ощущая их пугливый трепет. Осторожно оглаживают переносицу, тихонечко потирая тонкую кожу. И неторопливо обводят контуры полных губ, наслаждаясь их сочной нежностью. — В тебе прекрасно всё…, — шепчет Илья с придыханием, склоняясь к распахнутым в немом прошении губам Шейна. — Больше не отказывайся сниматься дома или на прогулке. Хорошо, любимка? Хочу запечатлеть все грани твоей красоты, до сих пор сводящей меня с ума… Губы Шейна дрожат в усмешке. Как и тело в плену жарких объятий Ильи. Он тянется и дарит нежный поцелуй, дающий согласие… Они целуются с ласкающей страстью, позволяя уловить нитки струящегося желания, прошивающего каждый сантиметр сплетённых тел. Руки Шейна неспешно избавляют Илью от одежды. Ладони жадно исследуют лоскуты разоблачённой кожи, прислушиваясь к шёпоту огня, что ощущается на них. Илья подхватывает парня на руки, вожделенно сминая напряжённые бёдра. — Илья…, — Шейн задыхается, пытаясь выговорить что-то членораздельное. Ибо он растворяется в одних только поцелуях, превращаясь в дрожащее желе. Его Солнце выразительно выгибает бровь, выжидающе скалясь. — Возьми меня так. На весу. Я готов! — звучит как мольба. Как клятва, нарушить которую немыслимо... Илья не сомневается в словах любимого, но всё же нежно проводит пальцами по ложбинке меж ягодиц, и они со скользящей лёгкостью проникают внутрь, для большей верности массируя сладко сжимающиеся стеночки. Надёжно прижав остервенело цепляющегося за него Холландера, рисующего на спине и плечах синяки, к стене, Илья, покрепче перехватив впившиеся в бока бёдра, начинает осторожно входить маленькими толчками. — Не кипишуй, Шейн! — рычащий шёпот, увы, не способствует усмирению нетерпения. Любимка самовольно подаётся навстречу, шипя от боли. — Шейн! — голос искрится укоризненным спокойствием, и неугомонный стесняшка предпочитает заткнуть болтливый рот голодным поцелуем, но извиваться перестаёт. Илья продолжает напирать, несколькими толчками войдя до конца. Оба дышат загнанно, пытаясь свыкнуться с чувством желанной наполненности и тесноты. Руки Шейна гуляют по плечам, гладя и царапая. А ногти Ильи легонько щекочут вспотевшую кожу обвивших его талию сильных ног. А затем Шейн смешливо шепчет: — Давай, Илья… Изучи меня поглубже… Трахни так, чтобы я неделю спокойно сидеть не мог, вспоминая о тебе! Илья невольно усмехается, качая головой: — Ну что ж… Держись, Холландер! Шейн слышит утробный рык Ильи каждой клеточкой напряжённого до предела существа. Зверь жаждет сладостного крика. Илья двигает бёдрами мучительно медленно, толкаясь плавно, успокаивая ласкающими касаниями трепещущие стенки. А потом разгоняется. Удары становятся грубыми и размашистыми. Цепкие пальцы запутываются в волосах парня, рывком откидывая голову назад, раскрывая шею для несдержанных укусов. Шейн стонет от боли и стучащего в такт яростным ударам удовольствия, захватывающего каждый объятый жаром дюйм трясущегося тела. Илья насаживает на себя, не церемонясь. Целует губы лихорадочно, зло, порой до алого следа. Кусает шею, царапает зубами набухшие тёмные соски, вбивается так глубоко и беспощадно, что, кажется, вот-вот растерзает на части. Но Шейну это… нравится. Он подпрыгивает в унисон распирающему всё горящее нестерпимым огнём нутро члену, стараясь вобрать до упора. Подставляется под жалящие укусы, захлёбываясь в собственном истошном крике, затихающем в очередном глубоком поцелуе. Умоляет Илью быть напористее, злее, нещаднее. Потому что так Шейн чувствует Илью. Илью, которого может видеть только он. Истинного Илью. Илья — полуденное Солнце. Его яростная страсть ласкает, убаюкивает, рассеивает все бессмысленные сомнения. Его нежность обжигает, проникает под кожу кроткими волнами, согревая неспешно, но навсегда. А Шейн — звезда, всегда тянущаяся к жару своего Светила. Его эфемерная красота, которой он так стесняется, в глазах Ильи — сверхновая, на которую нельзя смело взглянуть. Но сейчас Илья ощущает, как Шейн сжимается вокруг него, кончая и выстанывая в задушенном поцелуе его имя. Сквозь хмельную пелену он видит любящую улыбку на родных губах, тут же ловя её нуждающимся поцелуем. Смотрит в пьяные от счастья глаза Шейна и находит в них откровение, что громче всяких слов. Илья знает:

Сверхновая в его руках...

И отныне он может лицезреть её вечно...