Диссоциация

Голова в висках относительно тяжело пульсировала, раскалённая от потока информации за сегодня, от перевыполненного плана и двух поездок, где нужно было долбаться с высокими личностями в качестве телохранителя. Однако спустя три таблетки Евы, ну, и ещё окончательного подтверждения, что этот день закончен, всё начало по-тихоньку сходить, и глаза уже не рисковали вытечь из глазниц под странного рода давлением. Поэтому её заняли более приземлённые и личные мысли. Как минимум то, что сейчас, примерно через пятнадцать минут, в дверь раздадутся три чётких стука, и Дайсаку нетерпеливо, пусть и делая вид, что это не так, встанет тут же её открывать. Причина в том, что Танаами он ждёт, и ещё как, и после мотания по всему Токио, где приходилось видеться с самыми разными сливками общества, которые как-никак связаны с Сайко и всеми вытекающими, хотелось простого человеческого — увидеть его. Не мельком, забегая в кабинет, чтобы услышать два слова, кивнуть и убежать восвояси, или где-то среди его сопровождающих, а просто, вот так, потому что он пришёл к нему. Ну, ещё и в том, что характер как был пассивно-стервозным ещё со школы и студсовета, таким и остался, и если задержаться хоть на минуту и не открыть, вечно занятый господин благополучно свалит, аргументируя это тем, что "если тебе действительно надо увидеться, откроешь сразу". Но Арагаки никак не препирается, хотя попытки есть — тут же пресечённые холодным взглядом слегка закатившихся глаз. Потому что среди стального, безэмоционального и с полным отсутствием какого-либо напоминания, что в корпорации Сайко работают живые люди, а не роботы, хочется всё-таки увидеть хоть в ком-то подобие человечности. Если в районе двадцати пяти лет этим можно было избито восхищаться, учитывая запоздалый юношеский максимализм, то сейчас, изрядно задравшись от постоянно каменных лиц и речей исключительно о работе и уже заученной наизусть пропаганде идеологии Сайко, никакого блеска в этом нет. Иногда нет ничего плохого в том, чтобы увидеть слегка сбившиеся пряди из изначально туго затянутого светловолосого хвоста, тёмно-зелёный свитер с высоким горлом, который Танаами постоянно надевает в свободные пару часов или у Дайсаку дома, а так же уже менее стеклянный взгляд. Ну, тем более, ему этого не запрещают. Об остальных прилагающих к этим вечерним визитам по воскресеньям позже. Арагаки крутит стальную ручку входной двери и тянет на себя, отходя в сторону, дабы пропустить. Танаами, зачёсывая пальцами прядь волос за ухо уже по привычке, коротко оглянул голубыми глазами его лицо и сразу же шагает внутрь, по-хозяйски ставит чёрную сумку на лавку возле входа и только потом начинает говорить. — Ты выглядишь очень уставшим, — едва шевеля губами, в итоге выдаёт он. Дайсаку слабо хмыкает, тоже уже на автомате кладя руку на затылок и рефлекторно дёргает головой, чтобы смахнуть лезшую в глаза чёлку. — Если уж я выгляжу очень уставшим, тогда ты — категорически заёбанным, — на это тот цокает языком и практически безразлично проходит мимо, в сторону кухни. Рейичи крайне красив. Это отрицать Арагаки перестал ещё в школе, перед выпуском, когда появилась возможность чаще с ним пересекаться, патрулируя уже въевшиеся в глаза коридоры Академии, когда приходилось по указу того дядьки следить за каждым чихом Аиши, что, вот чудо, оказалось бессмысленным в итоге. Так вот тогда он понял, что нечего строить из себя невесть что и пытаться скрыть эмоции, которых и так кот наплакал. Просто есть разница между их афишированием и простым внутренним принятием без какого-либо логического завершения. Именно второе помогает эмоции держаться долго и не окончиться чем-то плохим, вот, например, как и с внешностью Танаами. Особенно сейчас, со спины, когда он стоит, уперевшись одними пальцами в дубовый кухонный стол и смотрит вниз полуприкрытыми глазами. Светлые волосы слабо цеплялись тонкими прядками за ткань свитера, распадаясь в итоге на множество. Широкая и явно уставшая спина слегка ссутулилась в лопатках, поясница расслабленно выгнулась в сторону засчет бёдер. Вот такой вид привлекал не то, что сильно, а прямо требовал медленно приблизиться, аккуратно обхватить ладонями локти и положить подбородок на плечо. Это заставляет Танаами коротко двинуть лицом влево и встретиться взглядом с более тёплыми карими глазами, которые медленно переходили с одной стороны на другую, рассматривая всё, что можно было уже тысячу раз изучить, но кто запрещает сделать это еще раз. Но Дайсаку нравятся длинные ресницы, обрамляющие нижние веки, нравятся тонкие бледные губы, слегка суховатые, нравятся высокие скулы и слегка заострённый к кончику нос, а ещё больше нравится смотреть на это всё в целом, вблизи. Поэтому он несильно кривит рот в улыбке и наклоняет голову на чужом плече, постепенно поднимая правую руку с локтя на лопатки, попутно собирая и приглаживая слегка прилипшие к вязаной ткани волосы, а после и вовсе касается шеи и останавливается на смягчённом угле челюсти, дабы повернуть к себе до жути серьёзное лицо получше. Взгляд напротив так же не меняется, даже если расстояние между ними уже мечется около двух сантиметров. — Такой важный, не могу, — усмехается Арагаки, приближаясь. — Тебя вроде всё устраивает, нет? — он ведёт светлой бровью и слегка поджимает губы. — Да-да. Просто так говорю. — Нет, ты именно подкалываешь. — Ну извините, Танаами-сама. — Нет, не извиняю. А вот сейчас пришла пора других мыслей. Рейичи красив, безумно. А особенно сейчас, когда спина, уже голая, напряжённо и неизменно прямо позволяет увидеть чистые и тугие изгибы мышц под бледной и слегка поблёскивающей от пота кожей. А ещё шея, теперь открытая, но переливающаяся прилипшими прядями сбившегося уже основательно хвоста. Её, как и до остальных частей тела, он ещё не касался, потому что не уверен, потому что не до конца ещё понятно, нравится ли ему вообще. Дайсаку крепко надавливает рукой на тазовую кость чисто для надёжности, а второй держит где-то на уровне твёрдой груди, и отчётливо понимает, что всё тело Танаами, который вцепился обеими руками в столешницу, дико напряжено, почти подобно струне. Плечи прижаты к себе, голова опущена, а за всё это уже не такое короткое время он не издал ни звука, кроме коротких сдавленных выдохов и вдохов, скорее судорожных. Это нервирует, и очень даже отвлекает от ритма и темпа, с которым нужно совершать толчки. Он только начинает расслабляться, поднимает голову и даже почти касается затылком его плеча, позволяет коленям хотя бы на толику сгибаться — и не проблема, Арагаки тут же подхватил бы, — но будто что-то щёлкает у него в голове, и он снова собирается, умолкая намертво. Сам уже гортанно что-то выдохнув, он прислоняется ближе к его спине, ускоряясь на несколько раз, отчего Рейичи зажимается ещё сильнее, а после резко останавливается, вогнав член до основания внутрь и столкнувшись бёдрами. Танаами замер в том же положении, и Дайсаку наконец снова может видеть его лицо — точно такое же, как и всегда, разница только в приоткрытых губах и тяжёлом дыхании, а так же совершенно другом взгляде. Засталым, более задумчивым и наполненным крайне редкой хрупкостью, и конкретно в такие моменты можно увидеть такое впервые. Практически никогда ещё не было хотя бы мгновения, когда кроме следа физических ощущений можно было заметить что-то эмоциональное в лице Рейичи. — Что? — немного хрипло проговаривает он, встречаясь взглядом. — Расслабься, — мягко, едва слышно. Дайсаку медленно гладит мышцы на рёбрах, одновременно делая то же самое на бедре. — А что не так? — Ты расслабься. Я не настолько тупой, чтобы иметь в виду тело. Танаами поджимает губы снова, уводя глаза от него и вовсе отворачиваясь. Арагаки, не двигаясь внизу, расслабляет руки и перемещает их на плечи, уже решив, что подобное упускать нельзя, прикладывает губы к выпирающему позвонку на шее. Потом глубже, потом ведёт чуть ниже, возвращается и касается уха, мажет языком, что вынуждает того вздрогнуть и даже ощутимо сжаться. Целует нижнюю челюсть, щёку, всё, что попадётся, пока Танаами, невольно выдыхая уже на порядок громче, действительно начинает смягчаться, даже выпрямляется и уже сам опирается спиной на грудь сзади, тут же будучи обхваченным руками. В конце концов Арагаки мягко сминает подрагивающие губы напротив своими. Проталкивает внутрь язык и встречается с чужим, практически бездействующим. Но зато чувствует, что видимо от этого Рейичи сжался на нём сильнее. Он отвечает немного неуверенно, как-то больше позволяя, а не желая, а после отстраняется сам. — Шевелись уже... — он сводит брови, снова отворачиваясь, но не убирая затылка с ключицы под собой. Дайсаку обнимает его обеими руками крепче и начинает сначала медленно, а после уже наращивая темп, вбиваться внутрь. И, наконец, когда Танаами вдруг убирает одну руку со стола, вцепляется уже в его предплечье, изгибается в пояснице и с резким вдохом сдавленно стонет при особо сильном толчке, сразу же затыкаясь и уводя лицо в сторону. Но сейчас по какой-то причине сдерживаться стало сложнее, и он снова опускается спиной вниз, переставляя уже вторую руку назад, впиваясь короткими ногтями в бедро Арагаки, двигая ей в одном темпе с ним и на каждом столкновении с телом почти процарапывает. Дайсаку, сжимая зубы, почти в оба наблюдает за каждым малейшим жестом и изменением, и кажется, что Рейичи впервые не до конца понимает, как себя вести и куда себя деть. Пальцы, сдавливающие некогда предплечье, то и дело передвигались, вцеплялись за плечо сзади, возвращались к кисти. Голова то запрокидывалась назад, то снова свешивалась вниз, и каждое такое движение сопровождалось невероятной, но очевидной попыткой сдержать голос. По всему телу как будто шли давно забытые, крайне редко появлявшиеся после лет двадцати волны немения, останавливающиеся где-то внизу живота. Они проходились каждый раз, когда появлялась возможность посмотреть на его лицо. На сведённые брови, зажмуренные глаза, иногда открывающиеся, и стоит им только закатиться, тут же захлопывающиеся, на дрожащие открытые губы, сжатые зубы за ними; на наконец ставшие алыми щёки, по которым не раз стекали тонкие капли пота. Рейичи, глупо сомневаться, стесняется, причём очень сильно. Это было видно всегда, со школы и в дальнейшем на работе. Эмоции, первым делом убитые, конечно, отцом, он всё же скрывает и по своей воле, и всякий раз, когда его удавалось чем-то задеть, он мастерски выкручивал любую ситуацию так, чтобы никто этого не заметил. Сейчас, когда он зажат в руках Дайсаку и буквально открыт без возможности спрятаться и хоть что-то сделать, это провернуть нельзя. Арагаки опрометчиво снимает руку с его таза и ведёт к паху, обхватывает пальцами член — на что тот, резко распахнув глаза, несдержанно мычит, — после начинает мягко, но быстро тереть из стороны в сторону. Бледная рука вцепилась в запястье, и Рейичи, едва пытаясь издавать звуки как можно тише, согнулся в шее, однако выгнулся в пояснице снова и даже сильнее подается бёдрами назад. На что Дайсаку, не теряя темпа, толкается активнее, выбивая уже более искренние стоны из чужого горла. Танаами выкручивает колено, сам видимо не замечая, но практически стоит на носках, процарапывает его предплечье и запрокидывает голову, наконец сдавшись и не скрывая закатанных глаз. Дайсаку обхватывает его шею и, утыкаясь лбом в спину напротив и не забывая продолжать двигать другой рукой, ускоряется, добиваясь в итоге того, что Рейичи сжимается на члене особенно сильно, а из его рта доносится сжатый всхлип. Он сводит бёдра вместе, пока сперма незамысловато выплёскивается на пол. Арагаки последними толчками пробивается внутрь, тоже вскоре заканчивая. В конечном итоге он расслабляется вовсе, высвобождается из рук и упирается уже своими в стол обратно, загнанно и судорожно дыша. Но локоть вдруг начинает дрожать, а после и вовсе подкосился. Рейичи со слегка испуганным возгласом кренится вниз, и Дайсаку вовремя успевает подхватить, прижать к себе. Вдруг замечает, что его дыхание даже не сбитое, а реально дрожащее. Он отвернулся полностью и, всё ещё дрожа чуть ниже пояса, вдруг недвумысленно всхлипнул. — Рейичи..? Ну ты чего? — его плечи слабо дёрнулись, когда в конце концов он перешёл на тихий, едва слышный плач. Дайсаку прижимает его к себе крепче, пытаясь разглядеть лицо, и аккуратно касается рукой подбородка, дабы повернуть к себе, но тот резко отдёргивает её от себя, всхлипывая громче. Он отстраняется лишь на секунду, чтобы выйти изнутри, а после разворачивает его к себе за плечи. Рейичи, согнувшись, закрывает глаза костяшкой ладони, смыкая дрожащие губы и пытаясь заставить челюсть так сильно не трястись, но безрезультатно. Дайсаку приближается ещё сильнее, обхватывает руками и прижимается лбом к светлому затылку, и тот в итоге слабо утыкается ему в шею, не переставая тихо плакать. Однако после монотонных ритмичных поглаживаний по спине затих, лишь иногда шмыгая носом. Отойдя на несколько сантиметров, Арагаки видит, как он снова уводит слегка припухшие полуприкрытые, ставшие такими же серьезными глаза и упирается руками в стол, выдыхая. — Всё? — на тихий вопрос он коротко глянул на него, но после кивка вновь отвернулся. — У меня не хочешь остаться до утра? — крутит головой. Дайсаку слабо кивает и, постояв ещё немного, разворачивается и уходит в другую комнату. Голова, предательски вновь почему-то начавшая ненавязчиво — наоборот, очень даже бесяче — пульсировать, сейчас забита невероятным количеством как вполне себе разумных, так и крайне опрометчивых решений, которые вот-вот грозили обернуться в явь. И даже если глаза уже почти демонстративно слипаются, Арагаки не может перестать думать о том, что дать ему действительно уйти просто нельзя было. Что с ним сейчас? Он спит — а это более вероятно, учитывая его абсолютную задолбанность внешне — или тоже о чём-то думает. Может, ему стыдно за это, или поведение Дайсаку было не совсем правильным в тот момент и это оттолкнуло? Он хрипло выдыхет, прислоняя ладони к глазам и почти болезненно потирая. Нашёл о чём мечтать под сорок лет. Этот характер у Рейичи настолько устоявшийся, закаменелый уже до такой степени, что даже рассуждать о том, будто он не рухнул в единственный выходной спать, достаточно глупо. Однако же знает его он с семнадцати, и вплоть до этого момента какие-либо яркие проявления расслабленности или естественных эмоций на публике — а той считалось и эта квартира, — были от силы раз десять. Чтобы доходило до слёз, никогда. Мало того, что он сам по себе, видимо, человек нечувствительный, так и со стороны замечательного папеньки можно увидеть влияние на его подавление эмоций. Поэтому думать есть о чём, и вряд ли голову самого Танаами ниразу не посетили подобные мысли. И вот, дойдя до логического завершения, он наконец улёгся, уже собираясь капитулировать перед отчаянными попытками мозга бить тревогу, что завтра рано вставать. Однако он практически сразу вскочил, как только услышал короткий стук в дверь. И если это какие-то недоброжелатели, мягко говоря, то кабину он им снесёт моментально. Другое важно. Кое-как встрёпывая спутавшиеся волосы, он плетётся к входной двери, попутно дёргая верёвку настенной лампы, и проворачивает ручку. Очень неожиданно и нет одновременно, просто потому, что в голове уже проворачивались подобные исходы событий. Потому что в дверях стоял Рейичи, обхватив руками локти и пытаясь смотреть то ли в пол, то ли на самого Арагаки. Волосы теперь были распущены и даже было видно одну незначительную, но для не слепых людей заметную деталь: левая прядь, обычно выпускаемая из хвоста, как и правая, слегка пошла изгибом, потому что в некоторые моменты можно было заметить, что он монотонно накручивает её на палец. Тот сразу же отошёл от входа, пропуская. — Передумал в итоге? — он наблюдал за тем, как Танаами аккуратно продвинулся внутрь, закрывая за собой и остановился практически вплотную к двери. Он коротко кивнул и опустил голову. — Я не разбудил? — Было близко, но нет. Но даже если бы и да, ничего такого. Они так простояли, в двух метрах друг от друга, не зная, кому первому заговорить, достаточно долго, перед тем, как Дайсаку двинулся и обхватил ладонями плечи. Он слегка наклоняет голову и прислоняется лбом к светлой макушке, на что тот немного расслабляется, короткими шагами приблизившись.