О чём молчит Святая Дева

— Но подозреваю, — добавляет он тише, — что завтра ты пожалеешь об этом. Слова неожиданно задевают. У Лаумы перехватывает дыхание. Она вдруг остро осознаёт, насколько близко он находится, как непривычна для неё эта простая, человеческая близость. Анклав всегда смотрел на неё иначе — как на символ, на голос богини, но не как на женщину. Она слегка отводит взгляд, уши едва заметно прижимаются, а голос выходит тише, чем она рассчитывала: — Ты говоришь так, словно я буду стыдиться. — Я так не думаю, — отвечает он наконец. Голос звучит иначе, чем прежде: ниже, плотнее, с шероховатой глубиной, с нотками чего-то похожего на голод, от которой по коже Лаумы проходит тихая дрожь. — Но ты бы почувствовала себя иначе. Свободнее, чем тебе позволяли когда-либо прежде. Пальцы ратника медленно скользят по столешнице, останавливаясь в опасной близости от её руки — так близко, что Лаума ощущает не тепло, а прохладный шёпот его кожи, предвосхищение прикосновения, от которого по коже пробегает дрожь. В его дыхании смешивается аромат вина и что-то неуловимое, присущее только ему — как воздух перед грозой, насыщенный электричеством после удара молнии. — Ты всю жизнь служила, — продолжает он тише. Большой палец касается её костяшек всего один раз — коротко, почти целомудренно, но от этого прикосновения внутри у неё всё сжимается. — Может быть… пришло время выбрать хоть что-то для себя? Отблески огня играют на его лице, подчёркивая острый изгиб челюсти и напряжённую сосредоточенность во взгляде. Дом вокруг будто сжимается, становится теснее; воздух густеет, наполняясь запахами сосновой смолы, тёплого камня и морозом за стенами. Лаума ёрзает на стуле, дерево тихо поскрипывает под её движением. Она ловит себя на том, что слишком долго думает — о его словах, о его руке, о том, как странно вино и лунный свет стирают привычные границы, делая всё одновременно пугающе реальным и одномоментно сновидением. Её взгляд смягчается, задерживаясь на едва ощутимом контакте между их руками. Дыхание пахнет сладостью ягод и холодной свежестью ночи. — Странно… — шепчет она. — Я почему-то думала, что твоя кожа будет холодной. Свет камина выхватывает удивление в глазах Флинса, когда его пальцы наконец обхватывают её ладонь по-настоящему. Его рукопожатие крепкое, уверенное, заземляющее — и по руке пробегает неожиданная дрожь, как от удара тока. — Ты слишком много думаешь, как целитель, — бормочет он, наклоняясь ближе. — Всегда просчитываешь. Всегда взвешиваешь. Видишь? Не теплее твоей, но ведь и не лёд, правда? Большой палец медленно проводит по тыльной стороне её ладони — не рисуя кругов, а надавливая с нарочитой, почти мучительной медлительностью. Его рука кажется реальнее, чем далёкий звон храмовых колоколов, всё ещё звучащих в ночи. Реальнее, чем бледнеющая Луна за окном. Лаума сглатывает. Уши непроизвольно дёргаются, выдавая её волнение. Он слишком близко. Огонь отражается золотом в его глазах, и это золото пленит. Она не в силах отвести взгляда — зрачки расширены, губы слегка приоткрыты. Её пальцы, почти неосознанно, отвечают на его прикосновение, мягко сжимаясь. — Я вообще не думаю, — возражает она тихо. Слова скорее выдыхаются, чем произносятся. Свободная рука поднимается, замирая на мгновение у его подбородка, прежде чем коснуться. Кожа под пальцами жрицы согревается от её собственного тепла — и она чувствует, как у него перехватывает дыхание, когда кончики скользят по краю его скулы, чуть задевая ногтями. — Иначе… я бы не допустила этого. — Я знаю, — отвечает Флинс почти шёпотом. Слова звучат грубее, чем раньше, словно камень скребёт о камень. Его вторая рука поднимается и накрывает её ладонь, лежащую у него на щеке, прижимая к себе. — Но благословение Луны не исключает смертные желания, Лаума. От этих слов уши Лаумы дёргаются сильнее, пальцы словно сводит судорогой — прежде чем медленно ослабеть. — Благословение Луны… — повторяет она. В груди поднимается знакомая тяжесть. Образы следуют один за другим: лица Детей Морозной Луны, смотрящих на неё с надеждой и верой. Она — их опора, их связующая нить. Не женщина — сосуд. Голос богини. Символ. Если она сделает шаг… если позволит себе больше, чем положено — не станет ли это предательством? Не ослабнет ли то, что держит анклав вместе? Её прикосновение становится неуверенным. Пальцы дрожат, когда она начинает убирать руку, словно боится не его — себя. Боится того, как легко ей хочется остаться здесь, в этом тепле, в этом взгляде, где от неё не требуют быть святой. Но Флинс перехватывает её руку прежде, чем она успевает полностью разжаться. Его хватка крепкая, но осторожная — как будто он держит нечто хрупкое, способное рассыпаться от неверного движения. В камине громко трещит огонь, выбрасывая сноп искр в дымоход. Они оба замирают. — Это то, к чему ты привыкла? — тихо спрашивает Флинс. Большой палец ложится на внутреннюю сторону её запястья, ощущая, как учащается пульс под его прикосновением. — Что лунное благословение — твоя клетка? Жрица резко втягивает воздух от неожиданности, когда Флинс без предупреждения притягивает её ближе за руку и почти инстинктивно мягко сжимает его плечи, когда грудь упирается в его тело. Слишком близко. По ней пробегает дрожь. Лаума чувствует, как его дыхание учащается, подстраиваясь под её неровный, сбитый ритм. В колеблющемся свете огня глаза Флинса вспыхивают как умирающее солнце, когда он смотрит на неё сверху вниз — пристально, слишком внимательно. — Ты тоже это чувствуешь, — шепчет он. Это не вопрос. Ладони скользят по её обнажённым рукам, и за каждым прикосновением следуют мурашки, будто кожа отвечает раньше, чем разум успевает возразить. Уши Лаумы прижимаются к голове, когда он наклоняется ближе; его губы почти касаются раковины одного из них. Шёпот его дыхания заставляет её вздрогнуть. — Твой народ поклоняется отражению Луны, — продолжает он, понизив голос. — Поймут ли они это? Натруженные пальцы перебирают её длинные волосы, мягко, но настойчиво откидывая голову назад, открывая уязвимую линию шеи. — Или они назвали бы это ересью? Пульс Лаумы заметно бьётся у основания горла, выдавая её с головой. Это учащённое биение говорит за неё больше, чем любые слова. — Твой народ, — продолжает он тише, напряжённее, — сказал бы, что лунный свет не должен смешиваться со страстью смертных. Большой палец скользит по изящному изгибу её уха, и с губ Лаумы срывается едва слышный вздох. — Но Луна не отвечает на мои молитвы, Лаума, — говорит он глухо. — Она не говорит мне, что с этим делать. Он берёт её руку и прижимает к центру своей груди. Под её ладонью — твёрдое и отчетливое, слишком глухое, чтобы быть живым, но сильное биение сердца. Слишком реальное, чтобы его можно было списать на иллюзию или ошибку. — Почему ты думаешь, что я сама знаю, что с этим делать? — едва слышно отвечает Лаума. Ирония и комичность ситуация могла бы заставить Лауму хохотать, если бы не хотелось разрыдаться – девушка, что столько лет отвечала на молитвы вместо Богини Луны, пока Куутар отворачивалась от людей, сейчас — впервые — не знает ответа на вопрос намного проще, чем сетования о том, как бы пережить очередную лютую зиму. Хотя, видят Боги, Лауме было бы проще ответить на тысячи вопросом о секретах мироздания, чем найти ответ — настоящий ответ — для мужчины перед ней. В ответ хватка Флинса почти незаметно усиливается: пальцы впиваются в тонкий шёлк жреческого одеяния. Огонь в камине потрескивает громче, будто подчёркивая тишину между ними. Это единственный звук, кроме их общего, сбитого дыхания. Большой палец медленно обводит линию её подбородка, заставляя поднять взгляд. — Ты спрашиваешь меня? — теперь его голос звучит грубее, ниже, в нём больше обнажённой правды, чем прежде. — Я тот, кто наблюдал за тобой в течение долгих месяцев, Святая Дева. Тот, кто видел, как ты вздрагиваешь, когда тускнеет отражение Луны. Как дрожат твои пальцы, когда плач детей остается без ответа. Он поднимает вторую руку, повторяя движение первой, и обхватывает её лицо ладонями. — Ты, — его голос становится тише, интимнее. — Ты, Лаума, несла на своих плечах бремя целого народа. Ты стояла перед Луной с вопросом почему она покинула их. И ты ни разу не отвернулась от своего долга. В свете камина видно, как его глаза увлажняются, пока он изучает её лицо, словно пытаясь запомнить каждую черту. Его большие пальцы скользят по её вискам, едва касаясь основания рогов, и по коже Лаумы пробегают мурашки. — Но, когда я смотрю на тебя сейчас, — продолжает он, понизив голос, — я не вижу Святую Деву. Я вижу тебя. Лаума перестаёт дышать, когда он наклоняется ближе. Губы Флинса нависают над её собственными. Воздуха становится мучительно мало — будто весь мир сузился до этого крошечного расстояния между ними. Пространство искрится невысказанным желанием, напряжённым и опасным. — Это я, а не Луна, вижу тебя… — его голос дрожит, когда он прижимается лбом к её лбу, и его дыхание касается её губ. — Это я видел, как ты исцеляла больных детей собственной кровью. Я видел, как ты сжигала свою сущность, чтобы поддерживать вечный огонь. Руки ратника скользят вниз, обхватывая её плечи; пальцы впиваются в нежные косточки. — И я не могу… — он замирает на мгновение. — Я не могу смотреть, как ты угасаешь, пока Луна молчит. Лаума тихо сглатывает, пытаясь усмирить бешено скачущие сердце и сбившееся дыхание. — Луна… — шепчет она, стараясь подобрать слова в защиту. — Она просто не может ответить. Ты ведь знаешь… Флинс резко втягивает воздух, в глазах мелькает тень разочарования. Его хватка на её плечах усиливается едва заметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. — Я не это имел в виду, — говорит он хрипло, почти изнемождено. Большие пальцы медленно описывают круги по её ключицам, и от этого прикосновения по спине пробегают мурашки. — Услышь меня, Лаума, — в его голосе звучит мольба. — Я говорю не о Луне. Не о богах. Я говорю о себе. О тебе. О том, как ты заплетаешь волосы, когда поднимается сильный ветер. О том, как ты рисуешь созвездия на снегу, пока все спят. О том, как ты прижимаешь уши, когда пытаешься что-то скрыть. Губы Лаумы приоткрываются, но слова так и не приходят. Они застревают где-то глубоко внутри. Взгляд Флинса на мгновение опускается на её губы, прежде чем снова встретиться с глазами. Медленная, почти тёплая улыбка касается его рта. — Что, ты думала, я не покидаю своего маяка, если миру не грозит опасность? — тихо говорит он. — Что я всего лишь ещё один призрак, бродящий по старому кладбищу? Лаума слегка мотает головой, смущённая, словно на мгновение лишённая речи. Флинс выдыхает — звук почти смеющийся. Почти. Он неспешно протягивает руку и убирает длинную чёлку, всегда скрывавшую один её глаз. Долгое мгновение он молчит, просто смотрит на неё — внимательно, открыто, слишком близко. В этом взгляде нет ни богов, ни долга. Только она. — Твои уши, — говорит он мягко, почти задумчиво. — Ты вообще замечаешь, как они двигаются, Лаума? Она слишком хорошо чувствует, как кончики ушей начинают гореть под его пристальным взглядом. Осознание накрывает волной — не смущением даже, а обнажённостью. Его пальцы скользят назад, обводя изгиб уха, следуя по тонкому, чувствительному краю. Прикосновение лёгкое, почти невесомое — слишком нежное, и всё же от него по телу пробегает дрожь, как от внезапного холода. — Они говорят мне то, чего не говоришь ты, — продолжает он, другой рукой касаясь её щеки, большим пальцем едва заметно проводя по скуле. — Они дёргаются, когда ты смущена или злишься. Опускаются, когда ты стараешься быть строже, чем чувствуешь. А сейчас… У Лаумы перехватывает дыхание. Его пальцы медленно обводят чувствительную линию уха, и звук, сорвавшийся с её губ, слышен слишком отчётливо — тихий, непроизвольный вздох, повисший между ними. Кожа вспыхивает жаром, не имеющим ничего общего с огнём в камине. Его прикосновение остаётся почти невесомым, но эффект ошеломляющий, будто он нащупал в ней скрытую, уязвимую точку. — Я не хочу тебя пугать, — говорит он негромко, но рук не убирает. Напротив — его движения становятся осторожнее, внимательнее. Большой палец скользит по основанию уха, там, где оно соединяется с черепом. — У тебя восхитительные уши, — почти шепчет он. — Такие чувствительные. Лаума с трудом сглатывает и заставляет себя встретиться с ним взглядом. Его глаза темнеют, когда встречаются с её, в желтизне радужек отражается костер – живой, опаляющий, голодный. Пальцы Флинса на мгновение замирают — ровно настолько, чтобы она успела осознать отсутствие прикосновения, — а затем вновь начинают своё медленное, почти исследовательское движение вдоль внешнего изгиба уха, до самого заострённого кончика. Её дыхание сбивается, пульс учащается у основания горла. — Они так прекрасно реагируют, — бормочет он. — Как будто живут собственной жизнью. Другая его рука скользит от её щеки к затылку; прохладная ладонь касается разгорячённой кожи. — Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — тихо говорит он. Большой палец касается чувствительного внутреннего уголка уха, и по телу Лаумы вновь прокатывается дрожь. — Но ты ещё не произнесла нужных слов. — Я не понимаю, почему не хочу тебя выгнать… — выдыхает она едва слышно. Она почти незаметно тянется к его прикосновению, позволяя себе эту слабость. — Тогда не делай этого, — говорит он хрипло, продолжая медленно водить большим пальцем по уху. Другая его рука скользит с её талии к пояснице, притягивая ближе, сокращая и без того слишком малое расстояние. — Скажи мне уйти, — бормочет он почти у самых её губ. — Скажи, что ты Святая Дева, и мне не место здесь. Ногти Лаумы впиваются в плотную ткань его рубашки. — Лаума, — произносит он. Её имя звучит как просьба. Как мольба. Что-то внутри неё ломается от этого звука — беззвучно, бесповотно. Она останавливает себя в последний миг, не позволяя поцеловать его в губы, и вместо этого мягко, почти целомудренно касается губами его щеки. Флинс прерывисто выдыхает от этого прикосновения, его глаза закрываются, словно он старается запечатлеть этот момент в своей памяти. Пальцы сжимаются на её спине. Он не отстраняется — наоборот, чуть наклоняет лицо навстречу поцелую. Когда Лаума слегка отстраняется, его веки полуприкрыты, дыхание сбито. — Лаума. Теперь имя звучит иначе — отрывисто, низко, требовательно. По телу пробегает волна жара. Его рука на затылке жрицы смещается, пальцы перебирают пряди волос с нарочитой осторожностью, не дёргая, а удерживая. Другой рукой он обхватывает её за талию и притягивает вплотную, так, что между ними не остаётся ни клочка воздуха, почти усаживая её к себе на колени. Пальцы Лаумы отпускают его рубашку, скользят вверх, очерчивая напряжённые жилки на его шее, прежде чем сомкнуться на затылке. Его взгляд темнеет от этого прикосновения. На этот раз он не колеблется. Не даёт ей возможности передумать. Его губы находят её резко, без предупреждения, словно он больше не в силах держать дистанцию. Поцелуй обрушивается внезапно — горячий, властный, такой, что у Лаумы на мгновение темнеет в глазах и воздух застревает где-то между вдохом и выдохом. Его рот раскрывается настойчиво, требовательно, язык скользит навстречу с уверенностью того, кто давно сделал выбор и больше не сомневается. Он целует так, будто хочет стереть саму мысль о колебании — будто каждое прикосновение губ должно убедить её остаться здесь, сейчас, в этом мгновении. Его дыхание смешивается с её, сбивается, становится рваным; прохлада его кожи резко контрастирует с жаром поцелуя, отчего ощущение кажется почти нереальным. Лаума ощущает, как он удерживает её близко, не давая отстраниться, и этот напор не пугает — он лишает почвы под ногами, заставляя растворяться в ощущениях, забывая о словах, долге и Луне за окном. Лаума с тихим вздохом поддаётся, прижимаясь ближе, растворяясь в этом ощущении, пока его руки скользят ниже, обхватывая её бёдра. Прохладные ладони собственнически поглаживают гладкую кожу, сдвигая подол жреческой робы. Она почти не ощущает движения — только то, как мир смещается. Не отрываясь от поцелуя, он легко поднимает её и усаживает на край стола, словно она ничего не весит.