Обещаешь?

А тем, кто сам падает в Ад

Добрые ангелы не причинят

Никакого вреда

Никогда…

«Нисхождение», Агата Кристи

*** Память – мой палач. Голова лежит на плахе, и я казнен вновь и вновь: каждый день, каждую ночь. На самом деле я был приговорен уже в день твоего рождения. Смертник. Нужно было сразу же вздёрнуться на следующее утро после того, как впервые осознанно посмотрел на тебя с неподдельным порочным желанием. Мальчик-яд, мальчик-смерть. Мой. Только мой. Ты меня отравил собой, проник в кровь и под кожу, впрыснул мне в сердце отраву чистой, неразбавленной похоти. – Опять ты ни хрена не достал…Сукааа… Вадик, я же блядь просил! Что теперь делать?! – в твоем истеричном тоне слышится отчаяние законченного наркомана. На глазах предательски блестят слезы, а все тело начинает мелко потряхивать в уже зарождающемся приступе паники.   – Я старался! К вечеру должны перезвонить… Успокойся. Конечно же, ты пропускаешь всё сказанное мимо ушей. Первые признаки приближающейся ломки повышают градус раздражения в моём надтреснутом голосе, но я всё же стараюсь держать себя в руках.   Ты же мечешься по захламлённой комнатушке, как пойманный в клетку зверёк – маленький, но опасный в своём отчаянии. На тебе одета мятая, растянутая футболка с принтом STAR WARS и черные боксеры. Носок почему-то имеется только на левой ноге. Это могло бы показаться комичным, если бы не было так щемяще-грустно. До чего мы докатились, братишка? Я не задаю риторический вопрос вслух – время морализаторства и снисходительной братской опеки над «младшеньким непутёвым» осталось далеко позади, присыпанное пеплом осознания необратимости выбранного нами пути. Дорога в Ад. Гори душа! Парам-пам, парам-па! Пристально смотрю на тебя, впиваюсь взглядом в аккуратные черты лица, подмечая нездоровую бледность кожи, искусанные тонкие губы. Твои длинные кудрявые волосы спутались, на лбу явственно выступила испарина. Мысли в голове то замедляются, как в дурном сне, то пускаются вскачь: в воспалённом мозгу всплывают обрывки образов из прошлого, зачастую неуместных детских воспоминаний. Секунды кажутся вечностью. До крика, до боли хочется вернуться назад – в прошлое, в родной Асбест, на балкон пятого этажа, что подобно рубке корабля возвышался над иссиня-черным океаном хвойного леса, уходящего за горизонт. Лучи закатного летнего солнца золотят твои светлые кудри, и я явственно помню их отблеск у тебя в волосах, а ещё твою улыбку: очаровательно-невинную, ангельскую. Пусть даже ты и (пока столь неумело) затягиваешься моей сигаретой, стараясь не закашляться. Ангелы же вроде как не курят, верно? Хотя для тебя это больше глоток свободы, чем никотина; очередное проявление подросткового бунта. В тот момент в тебе столько жизни и мне страшно хочется коснуться твоих губ своими губами: просто мазнуть на короткий миг, провести языком по краешку рта и затем, глупо улыбаясь отпрянуть. Перевести всё в шутку, похоронить эту минуту непозволительной слабости в самом отдаленном уголке подсознания и поклясться себе больше никогда так не делать. От этого запретного порыва у меня кругом идёт голова. Вдруг ты опасно перегибаешься через балконные перила, нависнув над воздушной пустотой, смеешься так открыто и самозабвенно. Я резко обнимаю тебя со спины, обвиваю руками, заставляя отступить от края. Ты поворачиваешься ко мне лицом, пристально смотришь в глаза и внезапно опускаешь взгляд мне на губы. Я чувствую, как заполошно бьётся сердце у тебя в груди – быстро-быстро. Должно быть, ты считал желание в моём взгляде, так как в следующий миг ты целуешь меня своими горячими, сухими губами, прильнув всем телом – порывисто, по-юношески отчаянно. Уже через секунду тебя и след простыл и мне начинает казаться, что это всё не более чем игра моего больного воображения. Я слишком ошарашен, чтобы пошевелиться, продолжаю стоять, вцепившись в балконные перила, но где-то в груди что-то ухает, что-то обрывается и падает и летит прямиком в бездну нашей запретной любви.      Выныриваю из нахлынувших воспоминаний, теперь уже сталкиваясь взглядом с другим тобой, с тобой нынешним. Твои глаза остекленевшие, а волосы – тусклые. Каждая клетка твоего тела излучает боль. Ты страдальчески заламываешь пальцы, стукаешься лбом о шершавую стену – не сильно, а как-то отстранённо: раскачиваясь взад-вперёд в размеренном, гипнотизирующем ритме, словно душевнобольной. Что-то отвратительное и тёмное вдруг поднимается у меня из самых глубин. Раздражённо рявкаю:          – Прекрати. Ты достал уже… – Пошёл ты! – зло шипишь сквозь стиснутые зубы. Это уже слишком для моих натянутых до предела нервов. Слетаю с предохранителя, захватив твое запястье в стальные тиски пальцев. Осознаю, что на твоей белой, нежной коже очень легко образуются синяки, но меня это нисколько не останавливает. Взгляд невольно цепляется за дорожки от уколов – извращенное подобие намеченной пунктиром взлётной полосы. Резко разворачиваю тебя и впечатываю в стену плечами и спиной, придавив всем своим весом. От неожиданности ты глухо вскрикиваешь. В твоих серых, холодных, как лёд ранним весенним утром, глазах вспыхивает негодование, а затем и столь хорошо мне знакомый неприкрытый вызов. Гордо вскидываешь подбородок.     – Отпусти! Сука! Немедленно! Даже и мысли такой у меня, конечно же, нет. Вместо этого грубо просовываю колено между твоих ног, упёршись им в пах. Тогда твой блядский, красиво-очерченный рот презрительно кривится, а тембр голоса соблазнительно понижается. – У тебя же по-любому припрятан, Вадик. Признайся, поделись с братом своим… – сбивчиво шепчешь куда-то мне в шею. Твоё прерывистое, горячее дыхание опаляет мне кожу. Влажный язык медленно и со знанием дела ведёт по чувствительной шее, заставляя меня сдавленно застонать. Хищный паук-охотник, мастерски опутывающий свою жертву в кокон из манипуляций и похоти. Ты слишком хорошо изучил все мои слабости и давишь на самые уязвимые точки, в эпицентре которых моё преступное влечение, моя обречённая любовь к тебе. Втопчешь ли ты её в грязь за очередную дозу? От одной мысли, что моя главная зависимость – ты и что это неизлечимо начинает мутить. Стискиваю твоё лицо в ладонях, тяжело дыша и утопая в твоих угольных, расширенных зрачках.      – Хочешь отсосу тебе? Ну, или можешь выебать, если хочешь, только сначала… Морщусь и прикрываю глаза, ненавидя собственное тело за незамедлительную реакцию на твоё предложение. Грубо, бескомпромиссно и прямо – как раз, в твоём стиле прожжённого циника. И снова моё пусть и табуированное, но настоящее чувство к тебе попрано, низведено до уровня животного инстинкта, грязного траха на грязном полу съёмной квартирки.    – Заткнись, заткнись, Глеб! Молчи…Прошу. В голову приходит мучительное осознание, что будь на моём месте сейчас какой-нибудь драгдиллер, ты бы и ему подставился за гребанную дозу хмурого. Ты прыскаешь со смеху. Я не знаю, что именно в моём выражении лица тебя так рассмешило, но твоё напускное веселье прежде всего имеет перед собой одну цель – задеть, ранить как можно глубже.        Закрываю тебе рот ладонью, заставив, наконец, притихнуть, но твои прикрытые глаза продолжают нагло смеяться. Ты знаешь силу своей власти надо мной. От накатившего дикого желания у меня темнеет в глазах, в ушах шумит кровь – коктейль из ярости и страсти разливается по моим исколотым венам. Неимоверно сильно хочется грубо взять тебя в самой унизительной позе, полностью подчиняя, доставляя боль, заставляя хрипло вскрикивать, отбиваться и просить не останавливаться. Я знаю, что ты не особо любишь коленно-локтевую позу – подчинённое положение, полное отсутствие контроля; всё, что от тебя требуется это отдавать и отдаваться, впускать глубоко внутрь за все тщательно возведённые тобой заслоны, позволять мне брать тебя неистово и без остатка, разрушать изнутри. Я знаю, что порой могу быть слишком не сдержан в сексе, особенно, когда дело касается тебя. После я покрываю извиняющимися поцелуями внутреннюю поверхность твоих бледных бёдер, спрашивая не слишком ли тебе было больно. Ты зарываешься рукой мне в волосы, смотришь на меня сверху вниз, красноречиво вжимаешь моё лицо себе в пах, и я долго и самозабвенно ласкаю тебя ртом, доводя до оргазма. Гораздо больше тебе нравится вести самому, восседая на мне, двигаться в собственном темпе, диктовать свои условия. Ты любишь изводить и мучать меня, насаживаясь медленно, не давая мне получить долгожданную разрядку, подводишь к самой черте снова и снова. Запрещаешь касаться, сбрасываешь с себя мои жаждущие руки. Капли пота стекают по твоей шее и груди, и я хочу слизывать их, ощущать, как бьётся под моими губами тоненькая жилка под молочной кожей, пока ты исступлённо извиваешься на мне, утягивая за собой в омут наслаждения. Люби меня, как я тебя. Как любит ангела змея. Как я тебя, как я тебя…         Мой самый разрушительный наркотик – твоё тело. Это аксиома, неоспоримый факт бытия.  Никакой героин и кокаин никогда не сравнятся по силе воздействия с методично вытраханными из тебя стонами: никто не умеет столь же развратно и сладко стонать, как ты. Мне кажется, что иногда ты специально ударяешься в нарочитую театральность, запрокинув голову и подставляя свою белокожую шею под мои жадные поцелуи. Очередная изощренная издёвка с твоей стороны? Попытка ужалить? Возможно и так, вот только кончаешь ты по-настоящему, мучительно остро и долго, судорожно сжимаясь вокруг моего члена. Этого не сымитировать даже тебе.    – Пусти, идиот, а то задушишь… Покорно отступаю на шаг и отворачиваюсь, хмурясь. Меня всё ещё потряхивает мелкой дрожью. Ты же, не говоря больше ни слова, тенью проскальзываешь по узкому коридору в ванную. В наступившей тишине громко щёлкает дверная задвижка. Сколько часов ты там проведёшь? Спрятавшись, отгородившись, перенося муки в гордом одиночестве. Выйдешь ли ты только после того как я просуну под дверью заветный белый пакетик – аусвайс в искусственно созданный кратковременный рай. Обуваю тяжелые ботинки и накидываю кожаную куртку. – Я достану. Обещаю, Глебка, – выкрикиваю в направлении запертой двери ванной. Так и не сказанное напоследок «люблю тебя» проглатываю вместе с подступившей к горлу горечью.   Про себя молюсь, чтобы ты не наделал каких-либо глупостей в моё отсутствие. Выхожу на свет из тёмного сырого подъезда. Низкое зимнее солнце не греет, но его лучи, отбиваясь от выпавшего снега, противно слепят мои воспалённые глаза. Внезапно вновь накатывают с обезоруживающей ясностью картины из прошлого, из прошлой жизни: другое небо, другое солнце, другие мы… Августовский зной проникает в комнату сквозь легонько колышущуюся тюлевую занавеску. От него нет спасения. Рассеяно облизываю пересохшие губы. Синее, бескрайнее небо без единого облачка смеётся над нами, заглядывая в окно спальни.          – Почему солнце такое яркое, Вадик? – подходишь и легонько дёргаешь за рукав, пытливо заглядывая мне в лицо. – Чтобы всем светло было, наверное, – пожимаю плечами. Мне кажется, что это, должно быть, уже сотый твой вопрос с тех пор как ты проснулся этим летним утром, но моё терпение к тебе безгранично. Ласково треплю тебя по волосам. Притворяюсь, что читаю заданную на лето книжку, а сам краем глаза слежу за тем, как ты осторожно ступаешь на балкон сквозь приоткрытую дверь. Сразу же отбрасываю чтиво в сторону и иду следом, чтобы на всякий случай проследить за тобой ведь ты на моём попечении, а я очень ответственно подхожу к роли старшего брата.    – Почему так жарко, Ваадь? – тянешь своим детским голоском, широко распахнув невинные глаза. – Когда ты родился пять лет назад, стояла такая же жара, Глебка. Я помню этот день, как будто это было вчера. Твое личико озарила улыбка. Золотистые завитки кудрей, фарфоровая кожа, точеные мелкие черты. Мальчик золотой. Ты доверчиво сплетаешь свои маленькие пальчики с моими, беря за руку и устремляя взор куда-то вдаль за раскинувшийся перед нами горизонт. – Когда-нибудь мы обязательно полетим, Вадечка, ведь, правда..? Хмыкаю, удивлённо вскинув бровь. Что за странный вопрос? – Люди не умеют летать, Глебка… – Но мы с тобой сможем! Мы обязательно научимся…Обещаешь? Всего лишь наивная детская несбыточная мечта, невинная фантазия ребёнка с богатым воображением – не более. Искренне не желая тебя огорчать и пускаться в длительные разъяснения о том, что в принципе реально, а что – нет в несовершенном мире взрослых, торжественно произношу: – Обещаю! Но, как известно, там, где полёт там и неизбежное падение... …Подкуриваю сигарету, впуская в лёгкие отравляющий дым. Мысли лихорадочно мечутся, цепляясь за всевозможные варианты добычи дозы: точки, адреса, клички, цифры номеров телефонов…Непроверенный источник и неизвестная чистота товара всегда грозят плохими последствиями. Я слишком отчётливо помню твои закатившиеся глаза, синюшные губы и ужасную мертвенную бледность. Оставалось отвешивать звонкие пощёчины, остервенело трясти за плечи, словно тряпичную куклу. Я делал тебе искусственное дыхание с привкусом собственных слёз, трясущими руками ритмично давил на грудную клетку, молился, чтобы ты выжил, чтобы лучше забрали меня, а не тебя, только не тебя. Ты приходил в себя каждый гребанный раз, медленно разлепляя глаза с потерянным мутным взглядом. Так ничего непонимающе смотрят на мир новорожденные или в твоём случае – рождённые заново. Ты слабо протягивал руки, делая попытку сесть: такой трогательный в своей уязвимости и беззащитности. Я прижимал твоё всё ещё обмякшее тело к себе, и если бы ты приказал мне тотчас же вышагнуть из окна, я бы так и поступил. Ты даже мог приказать мне убить, и я убил бы ради тебя. Только бы ты был со мной рядом, только бы ты позволял мне быть с тобой, в тебе… Нездоровая одержимость, иррациональная и пугающая.      Мы в очередной раз скандалили, и ты клялся, что это в самый последний раз, а потом «ещё только один разочек, Вадичек» и я снова сдавался и рыскал по городу в поисках очередной дозы, которая вполне могла стать летальной. Иногда я думаю, что память – мой палач, вот только приговор был вынесен моей безотказной любовью к тебе.