Стамбульский гамбит и Бангкокский ритм

Пока Леон и Фин заканчивали съемки, Аслан-бей уже прилетел в Бангкок на своем частном джете. Он сидел в затемненном кабинете своего офиса на 50-м этаже небоскреба, глядя на город. Перед ним на столе лежал отчет о «контрактных отношениях» его сына с семьей Леона. В дверь постучали. Это был Фин — промокший после съемок, уставший, с потухшим взглядом. — Baba... (Отец) — тихо произнес Фин на турецком, и его голос впервые за долгое время дрогнул. Аслан-бей медленно встал, подошел к сыну и положил свои тяжелые руки ему на плечи. В этом жесте не было «фансервиса» — только настоящая, вековая защита. — Ты выглядишь как человек, который забыл, чья кровь течет в его жилах, — голос отца звучал как рокот грома. — Почему мой лев позволяет этим людям дрессировать себя ради улыбок в экран? — Я думал, я справлюсь, отец. Я думал, что смогу спасти его... Леона. Аслан-бей нахмурился. Он знал про Леона. Знал про его мать. — Нельзя спасти того, кто влюблен в свои цепи, Фин. В Таиланде говорят: «Нельзя будить того, кто притворяется спящим». Твой Пи Леон выбрал свою сторону. Теперь ты выбери свою. Он достал из кармана конверт с билетом с открытой датой и золотую печатку. — Твой дом в Стамбуле готов. Мои люди в аэропорту ждут только твоего звонка. Ни одна камера, ни один менеджер этой женщины не найдет тебя, если я этого не захочу. Фин сжал золотое кольцо в ладони. Культурный код Турции — честь и достоинство семьи — окончательно победил тайское терпение. — Я закончу последний промо-день, отец. И уйду. — Хорошо, — Аслан-бей кивнул. — Но если этот мальчик или его мать перейдут черту... я закрою их агентство до того, как они успеют извиниться. Леон и Лиам привыкли, что в их мире есть только одна вершина власти — их мать. Они знали всех акционеров агентства и всех спонсоров. Но они никогда не задумывались, почему в контракте Финна были пункты, которые менеджеры боялись нарушать. Фин всегда был для них просто «талантливым полукровкой».В тот вечер, после съемок, у входа в агентство стоял черный бронированный автомобиль без номеров. Из него вышел мужчина, чей вид заставил охрану застыть на месте.Леон выходил из здания вместе с матерью. Она что-то раздраженно выговаривала ему о низких рейтингах последнего тиктока, когда внезапно замолчала на полуслове. Её лицо, всегда безупречно накрашенное, вдруг стало пепельным.— Мадам... — Леон проследил за её взглядом.У машины стоял Аслан-бей. Он просто курил, глядя на закат над Бангкоком, но от него исходила такая аура власти, что даже Лиам, который в этот момент крутился неподалеку в толпе фанатов, инстинктивно остановился и спрятал руки в карманы.— Кто это? — шепотом спросил Леон. Он чувствовал, как нить Сай Син на его запястье словно натянулась до предела.Мать не ответила. Она впервые за много лет выглядела испуганной.Аслан-бей медленно повернул голову. Его взгляд прошил Леона насквозь. В этом взгляде не было ненависти — только холодное разочарование, как будто он смотрел на сломанную игрушку, которая посмела расстроить его сына. Он ничего не сказал. Просто затушил сигарету о дорогой мраморный парапет (жест, который Леон никогда бы не позволил себе из-за приличий) и сел в машину.— Фин никогда не говорил, что его отец — такой человек, — пробормотал Лиам, выходя из тени к брату. — Леон, кажется, мы играли с огнем, думая, что Фин — просто удобный партнер для фансервиса.Леон промолчал. Внутри него что-то болезненно сжалось. Он понял, что у Финна есть целый мир, о котором он, Леон, ничего не знал. Мир, где Финна любят и защищают просто так, а не за количество лайков.В ту ночь в квартире Леон впервые почувствовал себя нищим, несмотря на все свои миллионы. Он слышал, как Фин в соседней комнате тихо говорит по телефону на турецком. Фин больше не скрывал свой голос. Он звучал уверенно. После того как черный автомобиль Аслан-бея растворился в сумерках Бангкока, в агентстве воцарилась гробовая тишина. Мать Леона впервые не поехала в офис — она заперлась в своем лимузине, и Леон видел через стекло, как она нервно курит, что-то быстро печатая в телефоне.В квартире для фансервиса воздух стал еще тяжелее. Леон сидел за столом, механически перелистывая сценарий следующего рекламного ролика, но буквы расплывались. В голове пульсировал взгляд того мужчины. «Так вот кто стоит за его спиной», — думал Леон. Это было не просто богатство, это была свобода, о которой Леон даже не смел мечтать.Фин вел себя странно. Его скрытность сменилась пугающим спокойствием. Он больше не спорил, не пытался вызвать Леона на эмоции и не предлагал еду. Он просто... ждал. — Пи Леон, — Фин вошел в гостиную. Он был одет в простую черную футболку, и на его шее на кожаном шнурке открыто висел золотой ключ. — Мама прислала уведомление. Завтра — прямая трансляция для спонсоров. Нам нужно показать «максимальную близость».Леон поднял голову. — Она сказала, что это последний крупный контракт в этом квартале. Если всё пройдет гладко, она даст нам неделю отдыха.— Неделю отдыха, — Фин горько усмехнулся, глядя в окно на огни города. — Ты всё еще веришь её обещаниям, Пи?В этот момент из ванной вышел Лиам. Он был без рубашки, с полотенцем на плечах, и выглядел в этой квартире как хозяин, а не как незваный гость. Его глаза лихорадочно блестели. — А я вот думаю, что отдых наступит гораздо раньше, — Лиам подошел к Фину почти вплотную, игнорируя присутствие брата. — Фин, тот человек у агентства... он ведь не просто твой родственник. Он пришел забрать долги, верно?Лиам протянул руку, чтобы коснуться волос Финна, но тот перехватил его запястье. Сильно. Так, что Лиам удивленно приподнял бровь. — Не сейчас, Лиам, — отрезал Фин. — И не здесь.Леон смотрел на эту сцену, и внутри него шевельнулось что-то ядовитое. Это не была ревность в привычном смысле — это был страх потери. Он вдруг осознал: если Фин исчезнет, он останется в этой квартире один. Со своей матерью. Со своими графиками. В полной пустоте.— Завтрашний эфир... — Леон встал, его голос дрогнул. — Фин, завтра на эфире... просто будь собой. Не нужно сценария.Фин посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, в котором Леон не смог прочитать ничего, кроме тихой эпитафии их отношениям. — Завтра я буду собой, Пи Леон. Обещаю.