Стамбульский гамбит и Бангкокский ритм

После завтрака, который превратился в поле боя, Аслан-бей принял решение. Он не был человеком, который терпит хаос в своём доме. — Я не позволю вам троим разрушать покой здесь, — объявил он, глядя на побледневшего Лиама. — Демир займётся Леоном и Финном здесь. А ты, Лиам... Он сделал паузу. Лиам затаил дыхание, ожидая ссылки в самый удаленный порт. — Ты отправишься в Кишинёв. На наши виноградники. Лиам моргнул. Кишинёв? Виноградники? Это было так далеко от его привычного мира ночных клубов и городских джунглей, что он даже не нашел, что ответить. — Там ты будешь работать. Физически, — продолжил Аслан-бей. — Научишься понимать землю, вино и, может быть, самого себя. Ты вернешься в Стамбул только тогда, когда поймешь, что такое настоящая ценность, а не игра в ревность. Кай не присутствовал при этом разговоре. Он уже был в порту, игнорируя сообщения на телефоне. Лиам не стал спорить. Впервые в жизни он почувствовал, что перегнул палку. Он собрал вещи за час. Когда он выходил из особняка, он столкнулся с Финном и Леоном. — Может, я поговорю с отцом... — начал Фин, но Лиам покачал головой. — Нет. Он прав. Мне нужно немного... земли. Винограда. — Лиам посмотрел на Леона. — Береги себя, братец. Последний его взгляд был брошен на Кая, который стоял у окна в гостиной и даже не повернул головы, когда Лиам проходил мимо. Молдавская тишина Лиам прибыл в Кишинёв поздно вечером. Его встретил простой работник винодельни. Здесь не было охраны, роскошных машин и папарацци. Только старый, уютный дом, огромные поля виноградников и звенящая тишина. Он лег спать в маленькой комнате с видом на холмы и впервые за много лет уснул без снотворного. На следующее утро его разбудило солнце. Он вышел на веранду и увидел рабочих, собирающих урожай. Ему предстояло научиться работать руками. В Стамбуле: В особняке Аслан-бея стало тише. Леон и Фин начали новую жизнь — учились бизнесу, проводили время с Каем (который вернулся из порта, но стал еще более замкнутым). Леон видел, как Фин скучает по Лиаму, и впервые не ревновал, а понимал. Он сам скучал по этой вечной провокации. Лиам же, сидя в Кишинёве, не думал о Финне. Он думал о Кае. О том, как тот смотрел на него в спортзале, и как отвернулся, когда Лиам уезжал. В его голове звучали слова: «Ты не представляешь, во что ввязываешься, Лиам». Он достал свой телефон и открыл чат с Каем. Он не знал, что написать. Но он знал одно: когда он вернется, это будет совсем другой Лиам, и его целью будет не Финн. Соль и солнце КишинёваВ Молдавии стоял аномальный август. Солнце в зените превратило виноградники в раскаленную жаровню, где воздух дрожал и пах сухой землей.Лиам стоял посреди бесконечного ряда лозы. На нем была простая серая майка, которая давно промокла насквозь и прилипла к телу, очерчивая каждый рельеф его мышц. Пот крупными каплями катился с его висков, затекал в глаза, заставляя их нестерпимо щипать, и тонкими струйками сбегал по позвоночнику, исчезая за поясом грубых рабочих штанов.Его ладони, когда-то мягкие и ухоженные, теперь были покрыты мозолями и темным соком винограда. С непривычки спина ныла так, будто по ней проехался грузовик. Каждый раз, когда он наклонялся, чтобы срезать тяжелую гроздь «Мерло», в висках пульсировала кровь.— Эй, парень, не спи! — крикнул ему старый винодел Ион на смеси румынского и русского. — Солнце не ждет, скоро ягода начнет печься!Лиам стиснул зубы. Его скрытность и гордость здесь не имели значения. Винограду было плевать, сколько у него подписчиков и кто его брат. Лиам вытер лоб тыльной стороной ладони, размазывая грязь по лицу. Жара была липкой, удушающей, почти как в Бангкоке, но здесь она не была «сценической». Здесь она была настоящей.В редкие минуты перерыва, когда рабочие садились в тени старого дуба, Лиам жадно пил ледяную воду из колонки. Вода стекала по его подбородку, заливая шею и грудь, принося секундное облегчение.Он смотрел на свои руки — грязные, огрубевшие — и вдруг вспомнил холеные пальцы Кая, когда тот выкручивал ему запястье в Стамбуле. В памяти всплыл холодный взгляд «старшего брата» и его слова: «Я возвращаюсь в порт».Лиам сел на перевернутый ящик, тяжело дыша. Его грудь мерно вздымалась под мокрой майкой. Он достал из кармана телефон — экран был разбит, связи почти не было. Он открыл заметки и начал писать то, что никогда бы не осмелился сказать вслух: «Кай, здесь чертовски жарко. Пахнет не дорогим парфюмом, а перезревшим виноградом и потом. Мои руки болят так, что я едва держу нож. Но знаешь что? Здесь я впервые за день ни разу не подумал о том, как я выгляжу в кадре. Я думаю о том, что я — идиот. Ты был прав, я не представлял, во что ввязываюсь. Но я не вернусь в Стамбул слабаком. Я выдавлю из себя всё это дерьмо, как сок из этих ягод». Он не отправил сообщение. Не сейчас. Он спрятал телефон и снова взял секатор. А в это время в Бангкоке... Фин и Кай, обливаясь таким же липким потом, но уже от адреналина, пробирались через густые заросли у задней стены поместья Мадам Пак. Кай замер, приложив палец к губам. В его руках был тепловизор. — Цель на втором этаже, — прошептал Кай. — Леон там. Фин, у нас есть десять минут до смены караула. Полдень в молдавских холмах был беспощадным. Температура перевалила за тридцать пять градусов. Лиам чувствовал, как его кожа, привыкшая к прохладным студиям Бангкока, начинает гореть. Солнце не просто грело — оно впивалось в плечи раскаленными иглами. — Глубже копай! Если корни не получат воды, урожай сгорит! — Ион стоял над Лиамом, опираясь на лопату. Лиам, стоя по колено в пыльной траншее, чувствовал, как от ярости и бессилия темнеет в глазах. Его дорогая татуировка на плече была покрыта слоем грязи и перемешана с соленым потом. Ладони горели: мозоли лопнули, и теперь черенок лопаты прилипал к сырому мясу рук. — Я больше... не могу, — выдохнул Лиам, вонзая лопату в сухую, как камень, землю. — Я приехал сюда собирать виноград, а не рыть траншеи, как раб. Ион молча подошел и выхватил лопату из его ослабевших рук. — Виноград — это не только сахар в ягоде. Это работа в грязи, когда пот застилает глаза. Ты думал, жизнь — это только когда тебя любят? — Старик сплюнул под ноги. — Ты здесь никто. Уходи в дом, если ты слабее этой земли. Лиам замер. Слова Иона ударили больнее, чем холодный отказ Кая в Стамбуле. Он вспомнил, как Кай смотрел на него — как на пустое место, на красивую обертку без содержания. Лиам сорвал с себя промокшую майку, оставшись в одних рабочих штанах. Его торс, когда-то созданный для обложек журналов, теперь был перепачкан землей и блестел от обильного пота. Он выхватил лопату обратно. — Я. Не. Слабак. — прохрипел Лиам, вкладывая всю свою злость в следующий удар о землю. Он копал два часа без перерыва. Мышцы спины и пресса сводило судорогой, каждый вдох обжигал легкие сухим воздухом. Пот градом катился с его подбородка, капая в пыль. Он не замечал ничего вокруг: ни жары, ни жажды, ни насекомых. В его голове был только ритм лопаты и образ Кая. Когда траншея была готова, Лиам просто рухнул на край, свесив голову. Его грудная клетка тяжело ходила, а тело била крупная дрожь от переутомления. Ион подошел и молча протянул ему кружку ледяного домашнего вина, разбавленного водой. — На, выпей. Сегодня ты заработал свой ужин, парень. Лиам жадно выпил всё до капли, чувствуя, как холодная жидкость разливается по обожженному горлу. Он посмотрел на свои дрожащие, грязные руки и вдруг... усмехнулся. Ему было чертовски плохо физически, но внутри впервые за годы стало тихо. Вечером, сидя у колодца и поливая себя ледяной водой, Лиам смотрел на заходящее солнце. Он достал телефон и отправил Каю всего две фотографии: свои окровавленные ладони и вид вырытой траншеи. Без единого слова. А в Бангкоке в этот момент... Кай, лежа в засаде в мокрых от влажности джунглях, почувствовал вибрацию телефона. Он мельком взглянул на экран. Увидев фото рук Лиама, Кай на секунду замер, и его челюсть непроизвольно сжалась. Он не ответил, но спрятал телефон в нагрудный карман — ближе к сердцу, чем обычно. — Начинаем, — прошептал Кай Финну. — Через три минуты вырубаем свет в особняке. Особняк в Бангкоке встретил Леона удушающим запахом жасмина и ледяным спокойствием. Его привезли в старую часть дома — родовое крыло, где правила Мадам Пак были абсолютны. 1. Наказание поклоном (Phra-Phut): Мать заставила Леона стоять на коленях на жестком мраморном полу перед алтарем предков в течение пяти часов. Его спина должна была быть идеально прямой, а руки сложены в молитвенном жесте Вай. — Ты забыл, кому обязан своим дыханием, Леон, — тихо говорила она, прохаживаясь вокруг него. — Ты осквернил наше имя в Турции. Теперь ты будешь молить предков о прощении, пока твои колени не станут частью этого камня. Стекло: Леон чувствовал, как суставы горят, а мышцы сводит судорогой, но он не смел шевельнуться. Каждый раз, когда его спина сгибалась от усталости, служанка касалась его плеча тонкой бамбуковой палочкой, напоминая о дисциплине. 2. Социальная изоляция и «Голос тишины»: В тайских семьях высшего общества молчание матери — самое страшное наказание. Мадам Пак полностью игнорировала присутствие Леона, обращаясь к нему через слуг в третьем лице, как к неодушевленному предмету. — Скажите ему, что завтра оно наденет этот костюм для покаянного интервью, — бросала она, глядя сквозь сына. Это лишало Леона остатков идентичности. Он снова становился «вещью», инвентарем агентства. 3. Наказание «Ротангом» (по стопам): Чтобы не испортить его лицо и руки (рабочие инструменты айдола), Мадам Пак применила старый метод. Леона заставили снять обувь. Удары тонким гибким ротангом приходились по подошвам стоп. Стекло: Это невыносимая боль, которая не видна под дорогими туфлями. На следующий день он должен был идти на съемки и улыбаться, хотя каждый шаг отзывался в голове вспышкой боли. Это был её способ сказать: «Я контролирую каждый твой шаг». Сцена в Бангкоке: Леон сидит в запертой комнате, глядя на свои опухшие стопы. Он пытается вспомнить голос Финна и вкус турецкого кофе, но боль вытесняет все воспоминания. В этот момент в саду особняка гаснет свет — Фин и Кай начали штурм. А в Кишинёве... Лиам, обливаясь потом на виноградниках, внезапно замирает. Он чувствует фантомную боль в ногах — та самая «близнецовая связь». Он падает на колени в пыль, сжимая в руке гроздь винограда, и сок, похожий на кровь, течет по его пальцам. — Держись, братец... — хрипит Лиам, глядя в сторону востока.