Стамбульский гамбит и Бангкокский ритм

Прошло еще несколько недель. Леон уже ходил уверенно, хотя шрамы на стопах напоминали о прошлом. Он стоял на террасе особняка, когда пришло письмо: финальное слушание в Бангкоке. — Я должен поехать, — тихо сказал Леон, показывая письмо Финну. — Чтобы она посмотрела мне в глаза и поняла, что я больше не её марионетка. Чтобы закрыть эту дверь навсегда. Фин обнял его со спины, прижимаясь к нему всем телом. Он чувствовал, как напряжены мышцы Леона. — Я полечу с тобой. Мой отец уже подготовил всё для нашей безопасности. Мы вернемся победителями. Лиам и Кай тоже готовились. Они должны были остаться в Стамбуле и вести дела, но Лиам был непреклонен. — Она моя мать тоже, черт возьми, — заявил Лиам, обнимая Кая на прощание. — Я хочу увидеть, как она горит. Мы прилетим на другом самолете и будем сидеть в зале. Она должна видеть, что её «ошибки» сидят вместе. Банкогк: Дворец правосудия Суд в Бангкоке был похож на цирк. Журналисты осаждали здание. Мадам Пак сидела в зале, в дорогом костюме, с непроницаемым лицом, веря, что даже здесь она сможет выкрутиться. Когда Леон вошел в зал, держась за руку Финна, зал ахнул. Он выглядел иначе. В нем больше не было хрупкости. Он носил турецкий костюм, сшитый на заказ, и его взгляд был холоден и тверд, как сталь. Он был похож на сына Аслан-бея. Фин сидел рядом, его присутствие было молчаливым щитом. А в последнем ряду, скрытые, сидели Лиам и Кай, сцепив руки под столом. Когда Леона вызвали для дачи показаний, он встал и пошел на трибуну, слегка прихрамывая. Он посмотрел на свою мать, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Только пустота. — Она любила меня как проект, — тихо начал Леон. — Она била меня, чтобы я был идеальным. Она использовала моего брата как пароль к своим секретам. Она похитила меня, потому что не могла отпустить свою игрушку. Но сегодня я здесь не как жертва. Я здесь как свободный человек. Мадам Пак попыталась возразить, но судья оборвал её. Когда прозвучал приговор — 20 лет тюрьмы и полная конфискация имущества, — в зале воцарилась тишина. Мадам Пак не смотрела на судью. Она смотрела на Леона. И впервые в её глазах был не гнев, а настоящий, животный страх. Она проиграла.