Фокус

Цветы и цепи.

Поместье Олетус всегда носило в себе холодное эхо прошлого - каменные стены, впитавшие настоящий страх человеческий, длинные коридоры, где шаги заставляли дрожать каждую кукольную тушку.. Но для тех, кто ещё не был призван на Игру, это было просто местом ожидания. Местом, где время текло густо и медленно, сменяясь днями, и дожидаясь конца. Эмма Вудс часто находила себя в дендрарии - небольшом застеклённом саду на восточном крыле поместья. Здесь, как нигде вокруг, воздух пах землёй, политым деревом и чем-то сладковатым, что она не могла назвать. Садовница чувствовала комфорт не только из-за таких привычных ей условий, но и из-за присутствия своего молчаливого друга Пугала: он был намного выше Эммы, в потрёпанной шляпе. Он был другом, который ничего не требовал и ни о чём не спрашивал. Чаще всего она поправляла ему солому, шептала о бессмысленных вещах и иногда просто сидела рядом, чувствуя, как тревога внутри неё понемногу утихает. Сегодняшний день, судя по всему, предвещал для неё что-то абсолютно удивительное: убирая сухие листья у розового куста, девушка услышала лёгкий металлический звон. Обернувшись, её взору представилась высокая фигура подозрительного мужчины у входа в её любимый дендрарий. Эмма, завидев эту картину, аж уронила секатор. Она совсем не ожидала здесь никого встретить, ведь другие обитатели поместья обычно держались своих комнат или библиотеки, как будто боялись пойти куда-то дальше своих вонючих и запустевших убежищ. Незнакомец стоял в тени арок, обвитых плющом, - худой, почти хрупкий на вид, с бледной кожей и глубокими глазницами. Шрам, пересекавший правый глаз и уходящий в лысину, казался не просто шрамом, а... Словно это была часть его лица, как и стальные щепки, торчащие из кожи. Что удивило ещё больше, это то, что мужчина был совсем бос, а в руках держал какой-то неизвестный Эмме сосуд, от которого поднималась тонкая струйка дыма с запахом, похожим на что-то лекарственное. - Извините, - он старался говорить тихо, но просторная комната всё-таки распространяла его эхо по всему помещению, из-за чего все старания были напрасны. - Я не хотел беспокоить. - Ничего страшного... - девица, наконец оторвав от "бродяги" ошарашенный взгляд, опустилась, чтобы поднять инструмент. – Вы... Тоже ждёте? – в голосе был различим намёк на очевидное, на то, что касалось не только её и этого босоногого мужчины, но и остальных людей в этом адском пекле. - Жду, - подтвердил он, глядя на неё из-под лба и не приближаясь. - И пытаюсь вспомнить, что я вообще здесь забыл. Эмма, в свою очередь, на ответ незнакомца отреагировала максимально дружелюбно: словно ей смешинка в рот попала. Ну не смогла она сдержать этой своей усмешки. Её, казалось, позабавили заметные провалы в памяти этого мужчины. Но, несмотря на эти "недочёты", он всё же, на удивление, помнил своё имя и род занятий. Как говорится: напряг все свои извилины, а потом и представился: Эфрон Вайс, иллюзионист, специалист по побегам. Говорил он об этом без гордости, скорее, как о факте. О факте, который уже не имел для него значения.

***

С того дня они начали встречаться чаще. Сначала случайно - в столовой за завтраком, в пыльной библиотеке у развалившегося камина. Потом... Будто намеренно. Эмма приносила ему яблоки из сада, а Эфрон в ответ на её доброту показывал простые фокусы с монетами и картами. Девушка заметила почти сразу: его руки двигались быстро и точно, но в глазах словно... Не было того самого былого огонька, который должен быть у такого творческого человека. Казалось, что всё то, что делал Вайс, всегда сопровождалось лишь скучной сосредоточенностью и лёгкой усталостью.

Они были совсем разные.

Эмма говорила много. О цветах, о том, как разные растения лечат разные раны, о том, что земля - это самый честный собеседник, потому что она никогда не лжёт. Она не упоминала отца, мать, приют или фабрику... Здесь, между жизнью, смертью и игрой, она была просто Эммой. Эммой, которая верила, что доброта может послужить любому спасательным кругом. И Эммой, которая отныне разговаривала не только с пугалом, но и с этим загадочным иллюзионистом. Эфрон же, в свою очередь, слушал. Он почти не говорил о себе, но садовнице казалось, что когда он молчит, он пытается что-то вспомнить. Вот к примеру: сидит он, тупит в стену, а на самом деле, где то у себя в голове собирает и перебирает отрывки этих своих ядовитых воспоминаний, пытаясь соединить всё воедино. Как... Как ключи на своей цепи. Эмме, по правде говоря, безумно нравилась его задумчивость. Так шли часы, дни и недели. Для остальных время сливалось в монотонное течение, а недоверие друг к другу росло с очередным рассветом, как сорняки в заброшенном саду. Но они, Эфрон и Эмма... Они отличались. Они находили те самые частички отдушины не только в часто посещаемом дендрарии, но и в друг друге. - Ты когда-нибудь боялась, что твои цветы тебя... Предадут? - спросил как-то иллюзионист, наблюдая за тем как Эмма подрезает увядшие бутоны. - Нет, - ответила она, не отрываясь от работы. - Они ведь не умеют предавать, Эфрон. Они просто живут. А если... Если им что-то не нравится - они вянут. Это честно! Иллюзионист, прислушиваясь к её словам, прямо поник. Пальцы начали бессознательно перебирать замки на цепи у пояса, подчёркивая его задумчивость. - Ты знаешь, мне нравится эта честность, - наконец сказал он. - В моём ремесле её почти нет. Там всё иллюзия, обман взгляда, доверие к тому, чего не существует... Ну, ты поняла, к чему я. - Но ведь только твоё ремесло ненастоящее... А ты? Ты ведь настоящий! - возразила садовница, поворачиваясь к нему. Её зелёные, блестевшие огоньком глазки смотрели прямо, без какого-либо намёка на иронию и шутку. - И трюки твои настоящие! Ты же действительно освобождаешься. Вглядевшись в лицо мужчины, Эмма увидела удивительное явление: улыбку. Буквалкьно впервые за всё время, что она его знала, он улыбнулся. Хоть и лыба его была едва заметной, просто легким изменением излома губ, она всё же достигла его глаз, смягчив их жесткость. Теперь он не выглядел так устрашающе и серьезно... - А ты... Хочешь увидеть не карточный фокус? - Эмме этот вопрос показался откровенным. - Хочешь увидеть то, за что меня когда-то называли «Мастером Побега»? Садовница лишь кивнула, даже не спросив о безопасности данного "фокуса". По правде говоря, она была настолько заворожена этим вопросом, что в голову даже не пришли адекватные мысли. Наверняка она просто доверяла этому парню и его увлечению... Эфрону не очень хотелось заставлять подругу ждать, так что после положительного ответа он, казалось, впервые за всё это время по-настоящему воодушевился и повёл её в заброшенный бальный зал на третьем этаже - огромное помещение с пыльным паркетом и затянутыми паутиной хрустальными люстрами. Глазам Эммы предстали несколько старых ящиков, цепей и навесных замков, которые лежали в середине пола, словно по стойке. - Вот что я тебе скажу, Эмма. - он замолчал, развернувшись всем телом к девушке. - Это... Не представление для публики, - предупредил иллюзионист, снимая с себя пиджак и оставаясь в жилетке и белой рубашке с закатанными рукавами. - Это скорее... Проверка. Себя и памяти тела, поняла? - Эфрон лёг на пол. Садовница, продолжавшая стоять в ступоре, наконец подала признаки жизни и, придя в себя, по просьбе самого Вайса заковала его ноги и руки в кандалы. Она закрыла висячие замки, а сверху набросила сеть, придавив друга двумя тяжёлыми ящиками. Эфрон же, в свою очередь, вёл себя спокойно и выглядел так, будто прямо сейчас медитирует, даже несмотря на то, что его буквально могли раздавить эти деревянные махины. - Отойди к стене, - сказал эскаполог. Голос его из-под груды железа и дерева звучал приглушённо, из-за чего Эмме пришлось подойти ближе. - И не пытайся помочь, что бы ни случилось, ладно? Вудс замерла у двери. Было отчётливо слышно, как её сердце бешено колотилось где-то в горле. Она видела, как его грудь поднимается в спокойном, глубоком ритме. Видела, как он закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри... А потом началось. Эфрон не дёргался, не ломал замки силой... Его тело теперь напоминало что-то жидкое, максимально неестественное. Особенно эти изгибы, смещения и едва уловимые повороты запястий и лодыжек! Металл громко скрипел по дереву, а цепи позванивали, но не рвались. Прошло две минуты, три... Эмма почувствовала, как воздух в её и без того слабых лёгких заканчивается. И вдруг - тишина. Ящики слегка осели, а сеть провисла. Из-под неё выползла сначала одна рука, затем вторая...Через ещё мгновение Эфрон уже стоял на ногах, освобождённый, без единой царапины, только пальцы слегка дрожали. Видимо, устали от такой нагрузки. Было заметно, как он начал дышать чуть чаще обычного, а на лбу появилась блестящая испарина. Садовница не аплодировала. Она смотрела на него ошарашенно, с широко раскрытыми глазами, в которых смешались изумление, восторг и что-то ещё, более глубокое. - Это.. Это удивительно, Эфрон! - её грудь наконец поднимается от глубокого вдоха, которого так не хватало. - Ты такой... Такой талантливый! - Спасибо, - иллюзионист делает лёгкий кивок, а после отворачивается, чтобы сложить весь реквизит так же аккуратно, как и было до этого. Правда вот, это не единственная причина такого движения. Не могут же щёки пылать просто так? Сердце не обманет... А вот Эфрон - может. Только... Не её.

***

После того дня что-то изменилось. Эфрон стал чаще искать её компанию. Он начал задавать вопросы не только о цветах, но и о ней. О том, что ей снится, чего она боится, что заставляет её улыбаться даже в самые пасмурные дни. Он считал её особенной, совсем не такой, как другие. Не такой жестокой. Эмма отвечала искренне, но, скорее, обходя острые углы. Говорила о том, как любит запах дождя на земле, как верит в то, что у каждого растения есть душа, как ненавидит чувство пустых рук... И постепенно садовница начала замечать в нём то, чего, казалось, не видели другие: не просто травмированного, параноидального артиста, а человека, который тонет в обрывках самого себя и отчаянно ищет хоть что-то цельное, за что можно ухватиться. - Ты никогда не пробовал ухаживать за чем-нибудь живым? - спросила она как-то, поливая горшок с белыми лилиями. - Мои руки знают только замки и цепи, - ответил эскаполог, разглядывая свои ладони со шрамами и мозолями. - Они не созданы для нежности. - Это неправда, - возразила Эмма настойчиво. - Твои руки... Они ведь освобождают! А что такое уход за цветком, если не освобождение его от всего лишнего - сухих листьев, сорняков и тяжести? - она протянула ему маленькую лейку. - Ты попробуй! Только, не для меня конечно... Для себя. Эфрон колебался, но недолго. Решив не расстраивать подругу, он взял лейку совсем неуклюже, как ребёнок, впервые держащий кисть. Она показала ему, как поливать под корень, как рыхлить землю, не повреждая корни, как обрезать отмершее, чтобы дать жизнь новому. Он делал всё медленно, тщательно слушая все наставления Эммы. Его пальцы, обычно такие быстрые и точные, теперь двигались с осторожностью, будто боясь сломать хрупкий стебель каждого попавшего под руку цветочка. А Эмма лишь наблюдала за ним, и сердце её приятно сжималось от чего-то тёплого и щемящего. В этом холодном, чопорном мужчине, израненном и потерянном, теперь она видела того самого ребёнка, который, возможно, когда-то тоже мечтал о чём-то простом и добром. - Вот видишь, - сказала садовница, склонив голову набок. - Ты можешь быть нежным! Он не ответил. Но когда их взгляды встретились, в его серебристых глазах, обычно таких отстранённых, она увидела что-то совсем далёкое. Что-то то, что ей казалось совсем забытым в чужих очах. Особенно его. Эфрон после такого интересного опыта общения и, в принципе, самой работы начал приходить в дендрарий сам, без приглашения. Иногда он просто сидел на скамье, курил свою странную благовонную смесь из кадила и смотрел, как Эмма работает. Иногда помогал: подвязывал плетистые розы, носил мешки с землёй, учился различать сорняки и цветы. А однажды, когда Эмма пыталась дотянуться до высоко растущей ветки плюща, он неожиданно легко поднял её, как перышко, позволив поправить растение. Она замерла от неожиданности, чувствуя под пальцами ткань его рваного плаща и слыша рядом с ухом его ровное дыхание. Но, как говорится, счастье никогда не длится долго - вот оно есть, а вот уже исчезло. Вайс опустил её. В воздухе между стоящими напротив друг друга голубками повисло неловкое молчание, будто оба обдумывали произошедшее. Эфрон медленно, почти нерешительно, протянул руку и смахнул с её щеки выбившуюся прядь волос. Грубые пальцы коснулись её мягкой кожи на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы по спине садовницы пробежали мурашки. - Твои веснушки, - сказал он задумчиво, пытаясь вспомнить, что ему напоминают конопушки Эммы. - Они... Похожи на рассыпанные семена. Да, точно. Девушке совсем не нашлось что ответить. Она только чувствовала, как по её щекам медленно разливается давно забытое тепло. Нет, совсем не от этих глупых слов, которые эскаполог придумал на ходу, совсем нет. Это было что-то... Другое. Ей даже слова в голову не приходят, чтобы описать это.

........ Счастье.......Не вечно..........

Страшная весть пришла холодным осенним утром, с слугой, который молча положил два конверта с тёмно-красными печатями на стол в главном холле. Эмма знала, что это значит. Все в поместье знали. Найти Эфрона было не такой сложной задачей: он снова ошивался в дендрарии. Стоял перед её Пугалом, неподвижный, с кадилом в руке. - Ты получил письмо? - голос садовницы, несмотря на все усилия, дрогнул. Он кивнул, не оборачиваясь. - Да. На рассвете. Ты? - Да.

........

- Я не хочу терять это, - вдруг сказала Эмма, разорвав тишину между ними. Слишком долго она скрывала эту боль и волнение под улыбками и разговорами о цветах. - Эти дни с тобой... Они были как глоток свежего воздуха, Эфрон! Как будто... Наконец-то нашлось что-то настоящее. Эскаполог делает шаг к ней. - Эмма, я... Я знаю как освобождаться от цепей, от замков, от ящиков, заполненных водой... Но я не знаю, как освободиться от этого... От мысли, что где-то там, за этими стенами, могла бы быть другая жизнь. В которой утро начинается не с ожидания смерти, а с... - он замолчал, глядя на Эмму, совсем пристально. - Твоего смеха. Садовница положила свою руку поверх его. Пальцы иллюзиониста были совсем холодными, но Эмме казалось, что она бы смогла согреть их всей своей теплотой. - Может, в следующей жизни, - говорит девушка, чувствуя как слезы подступают к глазам. - Может, где-то ещё, в другом месте, в другое время... Мы встретимся снова. И ты покажешь мне ещё миллионы своих удивительных трюков, а я научу тебя различать все виды роз. - она сглатывает давящий комок в горле. Они оба знали: Рассвет приближался. Ведь сизый свет начал пробиваться сквозь стеклянные панели дендрария, снова окрашивая мир в холодные, безжизненные тона, как и всегда. - Пора, - сказал Эфрон, и его рука опустилась. Они стояли ещё мгновение, глядя друг на друга, пытаясь впитать в память каждую черту, каждый оттенок глаз, каждую деталь - на случай, если памяти не хватит. На случай, если это действительно конец. - Прощай, Эмма, - говорит Вайс, пытаясь сдержать в себе все нахлынувшие чувства. - Спасибо за... Цветы. - Прощай, Эфрон, - наконец голос садовницы перестал дрожать, и она заметила, как легче стало говорить. - Спасибо за фокусы. Эфрон, не ждя ни секунды, развернулся и ушел, не желая снова смотреть на неё. А Эмма? Она осталась одна. Подошла к Пугалу, поправила ему шляпу и прикоснулась к соломенной руке. - Всё кончено, мистер Пугало. - прошептала она, обращаясь к своему большому другу. - Игра начинается... Моя очередь. Они больше не встретятся. Она знала это, даже больше, чем правила самой игры. Поместье Олетус не дарило вторых шансов. Оно лишь брало, оставляя после себя лишь пепел опустевших воспоминаний и тишину, терзавшую чужие кукольные сердца. Но она знала, что где-то в её пока ещё бьющемся от ужаса сердце, среди страхов и боли, продолжал цвести маленький, хрупкий цветок - память о человеке, который научил её тому, что даже в мире цепей можно найти свободу. И о том, что иногда самое настоящее волшебство - это не в том, чтобы исчезнуть, а в том, чтобы на мгновение появиться в чьей-то жизни и навсегда изменить её оттенок.