Под давлением тишины

      Владыка пребывал в центре зала, его тело – отлитое из тёмного мрамора с кровавыми прожилками лазурита – было неподвижно, но сама реальность вокруг него слегка искривлялась. Перед ним висела многослойная голограмма.       Архивариус остановился в трёх шагах, склонив голову в поклоне.       — Владыка. Вы требовали моего присутствия.       Собеседник ответил не сразу, словно не мог преодолеть толщу времени.       — Требовал? — в его тоне отсутствовал вопрос, исключительно усталая констатация. — Я лишь создал условия для твоего появления, Архивариус. Зная, что ты явишься, когда закончишь очередной цикл наблюдений.       Том не отреагировал. Его молчание всегда играло роль щита. Им же он прикрывался, когда Владыка, сжав в руке светящийся кристалл, спросил: «Иного пути нет?».       — Отчёт об артефакте, — продолжил Владыка, не оборачиваясь. Голограмма отобразила знакомые графики – мертвенно скучные линии жизненных показателей в состоянии покоя.       — Стабилен. Психоакустический шум подавлен на 94%. Физиологические параметры в пределах нормы для его вида. Канал… остаётся пассивным, — отчеканил Том. Слова выверены, лишены малейших колебаний – идеальный доклад, подтверждающий правильность выбора Владыки.       — Да, вижу, — протянул Владыка. Наконец, он обернулся и уставился на Тома. — Но я не вижу тебя в архивах последние сто тридцать семь циклов.       — Артефакт требует постоянного мониторинга. Стандартные протоколы…       — Ты проводишь рядом с ним каждый микроцикл, — перебил Владыка. — Ты, который считал прямую близость к нестабильной материи слабостью. Ты, который научил меня, что следование чувствам – первый шаг к диссонансу.       Напоминание «Ты научил меня» ощущался как пощёчина, которую Владыка возвращал своему «учителю».       — Данный образец является носителем ереси, — ответил Том, в его ровном тоне зазвенела сталь. — Прямая ответственность Архивариуса.       — Ереси, — Владыка сделал паузу. — или наследия?       Том оставался неподвижным, но Владыка, знавший его дольше, чем любой другой живой атлант, уловил микросокращение жаберных щелей под высоким воротником одеяния.       — Наследие – то, что принимают и интегрируют, — холодно сказал Архивариус, повторяя определение из протокола. — Данный артефакт – объект изучения. Не более.       — Изучения… — Владыка медленно приблизился. От его движения разошлась волна, заставляющая вибрировать не только стены, но почти забытую частоту в глубинном акустическом поле зала. — Именно этого я и ожидал, когда вручил его тебе. Но я не ожидал… погружения.       — Мои методы остаются строго научными — отрезал Том, но его собственная непроницаемая тишина дала трещину. Сквозь неё прорвалось что-то… окрашенное. Лёгкое раздражение? Защита учёного, чью методику ставят под сомнения?       — Но не твой резонанс, — он навис над мужчиной. Владыка был выше, массивнее, его присутствие подавляло. — Ты стал громче, Архивариус. Твой безупречный покой, которым ты всегда оборачивался. Он… истрепался. Ты проводишь слишком много времени, слушая тишину, которая… заразна.       В чёрном взоре Тома вспыхнула искра гнева и смущения.       — Вы ошибаетесь. Его влияние равно нулю. Моя работа – изоляция и анализ, не… заражение.       Он выдохнул последнее слово, и оно прозвучало как проклятие, обращённое к самому себе. К тому, кто когда-то доказал, что эмоции – опасный патоген. Владыка смотрел на него с усталым узнаванием пути, который уже приходилось проходить.       — Возможно, я ошибаюсь. Моё восприятие… загрязнено памятью. О временах… когда в наших залах звучали… вопросы. Когда гармония допускала… импровизацию. — он старательно подбирал слова, словно мыслями пребывал в другом времени и другой компании. Владыка отвернулся к голограмме, к этим проклятым линиям. — Помни, Архивариус. Мы храним гармонию, потому что любой диссонанс, даже самый крошечный, резонирует. Особенно тот, что отзывается в твоих давно заглушенных частотах. Будь осторожен. Мы уже однажды прошли этот путь до конца…       Том чувствовал себя разоблачённым, и это вызывало отвращение. Владыка видел, что не должен был видеть; слышал то, чего не должен был слышать; лез туда, куда не должен был.       — Мне нечего бояться, — промолвил он наконец. — Моя цель – знание. Всё остальное – шум, подлежащий фильтрации. Если на то будет ваша воля, я удалюсь. Артефакт ждёт следующего цикла сканирования.       Собеседник не ответил, лишь сделал едва заметный жест – разрешение уйти. Том зашагал прочь, аура контроля была восстановлена и усилена. Он должен был стереть эту слабость, доказать, что мнение Владыки ошибочно. Но когда он направился обратно к спящему Гарри, не мог отделаться от странного осознания. Тишина не ощущалась как безупречный щит. Она была пустотой, которую Том, вдруг против собственной воли, начал сравнивать с другой тишиной – той, что была наполнена неизведанными отзвуками.       — Бездна! — рявкнул Том, ощущая, как внутренняя тишина трещит под натиском сдерживаемого гнева.       СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ЦИКЛОВ. ОН НЕ ЗВУЧИТ.       Что Тому ещё нужно сделать, чтобы извлечь из артефакта мелодию ядра? Сколько ещё он должен ждать, чтобы услышать хотя бы самую крошечную реакцию? Но страшнее была совершенно другая мысль: если артефакт не звучит, то что же тогда отзывается в нём самом?       Он отключил систему подачи каталептической жидкости. Кокон рассеялся, втягиваясь в поры пространства. Гарри лежал на кушетке – бледный, мокрый, без сознания, но уже не погруженный в искусственный сон.       Архивариус стоял у панели, его пальцы замерли над сенсорным полем, осознавая собственные действия. Данные струились по экранам: частота сердцебиения, активность мозга, состав крови, мышечный тонус. Всё в пределах нормы для человеческого организма. И всё совершенно… пустое.       Раздражение кололось изнутри, вернуть хладнокровие не получалось. Он ожидал, что при пробуждении артефакт проявит хоть что-то – всплеск страха, волну воспоминаний, выброс эмоциональных частот. Но мозг Гарри оставался ровным, даже сны, которые удавалось фиксировать, были бледными, лишёнными ярких красок – лишь абстрактная волна цвета и отдалённый гул.       — Не звучит…       Том активировал серию тестовых импульсов – мягкие акустические толчки, направленные на стимуляцию глубинных отделов мозга. На экранах замерцали графики, но ответы были предсказуемыми. Страх – базовый, инстинктивный. Боль – чёткая, локализированная. Любопытство – слабое, почти подавленное. Ничего уникального. Ничего, что заставило бы его коллекцию зазвучать по-новому.       Он попытался подойти иначе: вызвал записи во время первой ментальной инвазии – теперь эти частоты были приглушены, словно запечатаны под слоем искусственного покоя. Разница была очевидной: диссонанс стал слабее, сигнал личности потускнел.       — Ошибка, — холодно констатировал Архивариус сам себе. Длительная каталепсия подавила не только шум, но и саму сущность. Образец стал чище и… беднее.       Это было неприемлемо. Тому не нужен биологический манекен, ему нужен уникальный звук. Тот, в котором можно было бы уловить отголоски той самой тайны.       Физиологические параметры организма функционировали идеально, но Том понимал, что человек – не только тело. Это также память, эмоции, травмы, связи – и все эти понятия были для Архивариуса лишены чёткой формы. Он пытался разложить их на составляющие: страх – повышение уровня кортизола, учащенное сердцебиения, спазм периферических сосудов; тоска – изменение паттернов мозговых волн в определённых зонах, едва уловимый спад нейромедиаторной активности. Но сухие факты не объясняли, почему этот конкретный страх звучал иначе, чем у других образцов. Почему тоска оставляла после себя нисходящую мелодию, похожую на затухающее эхо в пещере. Его методы были безупречны для анализа форм глубоководной жизни, но этот… Гарри оказался сложнее. Его душа (в данном случае, Архивариус считал уместным пользоваться этим примитивным поверхностным термином) не раскладывалась на частоты и амплитуды, она сопротивлялась полной деконструкции.       Мужчина подошёл к кушетке. Артефакт всё ещё не приходил в себя, но веки подрагивали. Том пристально смотрел на хрупкое лицо. Оно совершенно не было похоже на его собственное. Был ли Гарри красив? По меркам глубин, очевидно нет. Возможно, по меркам поверхности, его можно было бы считать… привлекательным?       Архивариус попытался представить, как должен звучать пробуждающийся разум. Всплеск – хаотичный, шумный, богатый обертонами дезориентации, попытками собрать «я» воедино.       — Надо вывести его из этого состояния полностью, — решил Том. Пассивное наблюдение не даёт результата. Нужно… взаимодействие.       Мысль была почти еретической. Протокол гласил, Архивариус не взаимодействует с образцами, он изучает. Но этот образец был особенным: Гарри уже однажды вступил в диалог, возможно, его уникальность лежала в активном отклике.       Том ввёл последовательность команд. Система начала мягкую стимуляцию нервной системы, ускоряя процесс пробуждения. Одновременно он подготовил протоколы записи на самом высоком уровне чувствительности – хотел уловить малейший всплеск мозговой активности, изменение ритма дыхания, микродвижения мышц.       Гарри сделал прерывистый вдох, пальцы дёрнулись, глаза под веками забегали. Том замер в ожидании первого звука пробуждения – того самого аккорда, который отделял живое сознание от безжизненной материи.       ***       Первым пришло ощущение звукового давления. Волна гула, вслед за которой пришёл пронизывающий, костный холод. Свет, просачивающийся сквозь веки, резал сознание. Над ним расстилалась живая карта, изображающая сложные переплетающиеся узоры: спирали ДНК и волновые паттерны звуковых частот. Всё это медленно вращалось и перетекало друг в друга.       Гул систем, для его перестроенного, искалеченного слуха превратился в рёв реакторного отсека «Нептуна». Шёпот циркулирующей жидкости стал шипением врывающейся в трюм воды. Собственное сердце заглушило всё – оно стучало где-то в горле и висках. Гулкий, панический метроном агонии.       ГДЕ?       Мысль пронзила мозг, не успев сформировать в слово. Он рванул с кушетки, тело, забывшее как двигаться, подвело его. Гарри грохнулся на упругий пол, отбив локти и колени, но боли не почувствовал. Её затмил всепоглощающий ужас дезориентации. Воздуха катастрофически не хватало. Он дышал ртом, но лёгкие не наполнялись. Океан давил, хотя его не было. В ушах звенело, выло, скрежетало. Где-то отголосками в сознании звучали крики.       ГДЕ? ГДЕ? ГДЕ? ГДЕ? ГДЕ?       Его руки скользили вокруг себя, движения дикие, нескоординированные. Глаза ничего не видели, они были абсолютно слепы.       — Где она? — его собственный шёпот звучал будто посторонний. — Я потерял её? Где же? Где?       Он схватился за голову, вцепился пальцами в волосы, пытаясь заглушить шум изнутри. Но это только усилило грохот – теперь к внешнему шуму добавился гул крови, бешено пульсирующей по венам. Лоб упёрся в пол, шёпот вырвался сквозь стиснутые зубы:       — Я – комната…       …в которой выключили свет и унесли все вещи.       — Даже эхо от шагов украли.       Я щурюсь…       — …но вижу…       …только форму пустоты, которую…       — …они оставили.       Первые секунды Том лишь фиксировал изменения в данных: скачок адреналина, гормональный взрыв, электрическая активность в мозге, превышающая все ранее зафиксированные у человека параметры. Он думал о допущенной ошибке в расчётах, но затем данные перестали иметь значение. Том слушал всей своей сущностью. Душа Гарри (и впервые при использовании этого слова не было скепсиса) не пела и не кричала. Она разрывалась. Звук ломающихся скреп, рвущихся связей, испаряющегося смысла, тотального распада. Звук существа, вырванного из всех контекстов и брошенного в незнакомый мир.       Это было… ошеломляюще. Восхитительно.       За несколько столетий своей жизни Архивариус не испытывал ничего подобного. Ни один кристалл, ни одна запись, ни даже редкие акты насилия среди низших форм не порождали такой чистой и концентрированной симфонии. Это хаос в самой прекрасной, самой разрушительной форме. Каждая эмоция – клубок огненных частот. Страх – пронзительный, высокий визг. Отчаяние – давящий гул. Поиск – отрывистые, метающийся импульсы, бьющееся о стены сознания.       «Что он ищет? Осознаёт ли он, что посылает сигналы, подобно нам?»       Тишина Тома дрогнула, нарушенная отголоском этого чудовищного звучания. Жабры затрепетали, пытаясь вобрать больше воздуха, подобно задыхающемуся мужчине на полу.       — Успокойся, — произнёс он, но бесстрастный голос потерялся в рёве внутренней бури Гарри.       Архивариус подошёл ближе, не зная, что делать. Протоколы предписывали изоляцию и подавление буйного образца, но подавить это… означало подавить самый изумительный феномен.       Гарри почувствовал приближение, отполз назад, ударившись спиной о ножку кушетки. Его глаза блестели от слёз.       Громко… Шумно… Где она?       Том опустился на одно колено перед ним, нарушая все нормы дистанции. Хаос Гарри имел не только звук, но и запах: испарение адреналина с горьким оттенком, кислая нота испарений, едва уловимый след крови. Жаберные щели сделали попытку отфильтровать чужеродную смесь. Архивариус отметил химический состав, но не связал его с тем, что тело уже отреагировало отторжением. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку. Его пальцы коснулись виска, ладонь легка на щеку Гарри. Архивариус позволил собственному сознанию мягко войти в контакт с бушующим океаном страха (вкус – соль, медь и мёд; цвет – ярко-алый, индиго; текстура – колючее и вязкое).       Паника Гарри ударила в него, Том почувствовал физическое давление на грудную пластину. Ядро слегка дрогнуло, издав неслышимый щелчок – ответ на аномальную нагрузку. Кончики пальцев дрогнули, мужчина силой воли остановил дрожь, списав её на перегрузку организма. Затем он ощутил солёный ветер на коже, которого никогда не знал. Услышал крик чаек, скрежет судна, и пронзительную зовущую песню Хранительницы. Увидел испуганные человеческие лица как сгустки связи. Том нащупал холод ракушки в кармане – якорь, который Гарри добровольно выбросил. И сквозь всё это – всепоглощающая, рвущая душу на части тоска по тишине. Тоска по дому, которого у этого существа, казалось, никогда и не было. Это была грубая, яркая, пахнущая солью, солнцем и океаном жизнь. Полная трещин и оттого бесконечно сложная в своём звучании.       Тома охватило восхищение. Такого богатства, такой глубины не было ни в одной секции архива. Живой архив горел в его руках, на грани самоуничтожения. Артефакт мог сломаться навсегда под грузом собственных эмоций. И мысль об этой потере вызвала в Томе нечто новое – болезненное желание спасти.       Его касания изменились. Том обрамил хаос и направил успокаивающую вибрацию – подобранную частоту той тишины, что искал Гарри. Когда рёв стих, мужчина не ощутил облегчения. Он взаимодействовал с образцом, и результат превзошёл все модели.       Гарри вздрогнул всем телом. Его безумный взгляд сфокусировался на лице Тома. Рёв в ушах не прекратился, но в нём появилась щель.       — Дыши, — прошептал Том, и в этот раз голос нёс в себе ту же успокаивающую ноту. — Здесь воздух. Он входит и выходит из твоих лёгких. Слушай.       Архивариус медленно убрал руку, но не разорвал контакт полностью. Он остался в воздухе между ними, как протянутая нить. Гарри заключил в объятия настойчивый импульс, в котором мужчина с удивлением узнал отголосок собственного дыхания. Того, каким оно было до золотой жидкости, но теперь оно было очищено и упаковано в звуковой пакет. Глубокий вдох. Потом выдох. Ещё вдох. Его плечи тряслись, слёзы скопились в уголках глаз. Но выглядел уже более осознанно.       — Я… не слышу её, — хрипло выдавил Гарри, имея в виду ракушку.       — И не нужно. Ты стабилизирован. Фоновый шум, который ты называл «собой» подавлен.       — Вы… вырезали меня? — спросил мужчина, судорожно хватая воздух.       — Периферийные вибрации изолированы. Остался чистый сигнал. Теперь видна основа.       «Какая ещё, блять, основа?» - хотел крикнуть Гарри, но горло саднило и не издало ни звука. Он лишь ощутил, как его неконтролируемое желание добиться правды вызвало лёгкую рябь на поверхности, и одна из светящихся волн на интерфейсе дрогнула. Архивариус заметил это. Уголок рта дрогнул в знаке понимания.       Ты учишься. Хочешь спросить – спроси тем, что осталось. Чистым намерением.       Кажется, та самая «основа» знала, что делать, лучше самого Поттера. Леденящий комок незнания в центре груди приобрел форму в вопросе:       Что со мной сделали?       Воздух вокруг него вибрировал. В центре светящейся карты, замерцала новая угловая структура – визуализация его вопроса, переведённая на язык их технологий. Архивариус изучал её несколько секунд, после чего донёс до артефакта мысль:       Тебя… оптимизировали. Ты был системой с критическим уровнем внутренних помех. Шум мешал восприятию истинного сигнала. Помехи удалены. Ты теперь – более чёткий приёмник.       Что… я должен принимать? — Гарри вытер рот тыльной стороной ладони, стирая вкус золотой жидкости. — И какой будет цена приёма? Потеря того, что вы зовёте «шумом»? Тогда это буду не «я». Это будет… ваша копия. А в вашей коллекции, — он бросил взгляд на стерильные стены. — и так всё слишком похоже.       В глубине глаз Тома мелькнуло предвкушение.       Твоя прежняя жизнь… — Мысль прервалась в поиске аналогии. — …была как литоральная зона в сезон шторма – всё взбаламучено, границы стёрты, идентичность размыта. Я опустил тебя на батиальную глубину, где давление стабилизирует среду.       Внезапно нить, протянутая между ними, оборвалась. Фоновый шум мира обрушился на мужчину, закрылся канал связи. Том поднялся, глядя на обнажённого человека, сидящего на полу в луже воды от растаявшего кокона. Артефакт больше не разрывало на части. Он был опустошён, но цел. И его душа теперь тихо звенела. Внутри Тома что-то колыхнулось. Удовлетворение? Нет, сложнее. Ощущение открытия. Он… успокоил бурю и увидел в ней нечто такое, ради чего стоило нарушать протоколы.       — Не тревожь ядро без надобности, выражайся привычным способом, — приказ прозвучал менее требовательно, чем хотел Архивариус. Поэтому следующие слова он произнёс с чрезмерным нажимом. — Сначала тебе нужно научиться слушать мир по-новому.       «А мне нужно научиться слушать тебя, чтобы не испачкаться самому» — мысленно добавил он, бросая мужчине ткань, чтобы скрыть наготу.       В зелёной глубине глаз Гарри появилась тень вопроса. Том не дал ответов, лишь отступил, предоставив пространство. В его всегда упорядоченном сознании трепыхалось запутанное эхо чужих чувств.       Гарри попытался подняться, ноги подкосились. Прежде чем он рухнул обратно, Том оказался рядом. Его хватка была твёрдой. Он не поддерживал – ставил на ноги, как неустойчивый предмет. Контакт кожи вызвал новую микроволну реакции. Кожа Тома между перепонками пальцев непроизвольно сжалась – кожа артефакта была высокой, почти обжигающей температуры для обитателя глубин. Поттер вздрогнул, но не отдернул руку. Прикосновение Тома было странным – лишённым человеческого тепла, но несущий в себе чёткую информацию: «Ты будешь стоять. Я этого хочу».       — Спасибо, — прошептал Гарри, не глядя на него. Благодарность была выдрессированной поверхностным миром и звучала нелепо в этом зале.       — Благодарность не требуется. Это – необходимость, — отрезал Архивариус, убедившись, что тот стоит самостоятельно. — Твой организм в состоянии стрессовой атрофии. Движение необходимо для восстановления нейронных связей и мышечной памяти. Следуй за мной.       Он пошёл, не оглядываясь, уверенный, что образец последует. И Гарри, кутаясь в тёмную ткань, послушно последовал за ним, его шаги были неуверенными.       Они покинули медицинский блок. Гарри впервые увидел Атлантиду не как кошмарный калейдоскоп. Архитектура была одновременно органичной и непостижимо сложной. Стены плавно изгибались, перетекая одна в другую, мерцая перламутровыми и синеватыми отсветами. Воздух прохладный, насыщенный. Та самая, оглушительная тишина, что ранее сводила его с ума, теперь сквозь защитный барьер, ощущалась иначе. Она была… чрезмерно наполненной. Густая масса, в которой каждый шаг рождал расходящиеся круги. Том шёл впереди, не играл в гида, просто вёл.       Огромная, круглая комната со множеством витрин, где под водной гладью хранились свитки. В воздухе парили те же сферы с яркими вспышками и мрачными силуэтами. На возвышении стояли консоль и кресло – рабочее место Архивариуса.       — Здесь ты будешь находиться, — объявил Том. — Это пространство нейтрально и защищено от внешних резонансов. Здесь ты сможешь… перестроиться.       Гарри скептически осмотрел комнату. В ней не было ни кровати, ни даже лишнего стула.       — Перестроиться? — его голос звучал тускло и неуверенно. — Во что?       — В существо, способное существовать в нашей реальности, не разрушаясь, — ответил Архивариус, окидывая артефакт тяжёлым взглядом. —Твой прежний способ восприятия – опухоль, которую нужно лечить.       Слово «лечить» прозвучало так, будто он говорил о коррозии металла. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — И как же?       — Через обучение. Через сканирование. — Том подошёл к одной из консолей, провёл рукой. Над площадкой ожила одна из голограмм – извилистая, многослойная волна. — Твой контакт с еретиками оставил в тебе канал. Мне необходимо достать и понять его природу. В процессе… вероятно, твоё собственное ядро стабилизируется.       — Вероятно?..       Архивариус не отреагировал, и Гарри понял: вся его душа – это всего лишь данные. От этой мысли стало пусто.       — Я видел, что внутри тебя, — продолжил Том. В голосе прозвучала едва уловимая нота, что взволновала Гарри. Ненасытная жажда коллекционера. — Беспорядок… но информативный. Я хочу понять его структуру.       — А что будет, когда ты всё поймёшь? — спросил Поттер, уже почти зная ответ.       Собеседник на мгновение задумался.       — Ты станешь частью архива, — ответил он, будто говорил о новой книге в библиотеке. — Твоя резонансная подпись будет сохранена. Твоё физическое тело… истлеет, как известняковая раковина у Певучего Уступа.       Гарри стоял, завёрнутый в ткань, посреди чужого мира. Внутри всё опустело. Единственным, кто в этом мире проявлял к нему интерес, был тот, кто видел в нём лишь будущий экспонат. Однако под слоем отчаяния дрогнуло упрямство. Он не сдастся, не станет записью в коллекции сумасшедшего архивариуса.       «Хочешь данные? — подумал он, глядя на проплывающие сферы. — Ты их получишь. Впустишь мой хаос в свои идеальные системы, и кто знает, что в ней зазвучит? Может что-то, что я смогу использовать в свою пользу».       Мужчина медленно поднял голову. В зелёных глазах вспыхнул уголёк того огня, что горел на палубе «Прометея».       — Хорошо, — согласился Гарри, но в голосе не было ни капли покорности. — Учите, сканируйте, разбирайте на частоты. Что угодно. Но помните, — его голос стал тихим и острым. — чтобы понять «беспорядок», вам придётся столкнуться с ним лицом к лицу. А он, как я заметил, имеет свойство… резонировать.       — Самый интересный параметр, — не то улыбнулся, не то скривился Том. — Пожалуй, начнём.       Архивариус взял с консоли стопку одежды и бесцеремонно кинул в Гарри. Об уважительном отношении мужчина мог только мечтать…. Он обречённо вздохнул и оделся в такой же чёрный комбинезон. Вещь… пахла Томом – морская соль, пергамент и горечь, напоминающая миндаль. Видимо, участь Гарри теперь донашивать одежку за Архивариусом.       — Твои очки, — произнёс Том, протягивая совершенно целые и невредимые очки, с которыми Гарри уже давно успел попрощаться.       — Спасибо…       — Войди в область сканирования, — скомандовал атлант, указывая на место перед консолью.       Том не дал времени на осмысление. Легким движением руки он активировал системы. Свет приглушился, схемы в воздухе ожили и закружились, образуя медленно вращающуюся сферу из переплетающихся звуковых волн и незнакомых символов в центре площадки. Гарри колебался, инстинкт отчего-то кричал не делать этого. Но разве была альтернатива? Лечь и ждать, пока его сознание снова разъест паника? Он остановился на указанном месте, под медленно пульсирующей сферой.       — Первый этап – пассивная калибровка. Система зафиксирует твой базовый фон. Не сопротивляйся. Попытка подавить естественные вибрации исказит данные.       «Естественные вибрации» - так он называл внутренний ад, который для Гарри был реальностью.       Сфера над головой замерла, затем от неё к макушке мужчины, потянулись тончайшие нити света. Они не касались его физически, но там, где они проходили, кожа покрывалась мурашками. Касание было... невыразимо странным. Будто с тебя слой за слоем снимают кожу, чтобы рассмотреть каждую клетку и капилляр. Внутрь проникал гул, резонировал с внутренностями и скелетом. Гарри почувствовал, как его сжимающиеся лёгкие, бьющееся сердце и пульсирующая кровь улавливаются, измеряются, раскладываются и отображаются вокруг него вспышками цвета. Он смотрел на визуализацию собственной души, и это было одновременно отвратительно и гипнотически очаровательно.       Сколько прошло времени, Гарри не мог сказать. Внешние ориентиры исчезли, остались лишь безжалостно прекрасные графики, повествующие историю его разбитого «я».       Затем из ровного фона выделилась новая частота. Она была вплетена в общий рисунок, как чужая, изящная и чуждая мелодия в грохочущей симфонии. На главном экране проступил призрачный узор, отличающийся от остальных. Он напоминал… вихрь.       Том сделал шаг вперёд. Его бесстрастие дрогнуло, уступая место хищному выражению лица. Он стал напоминать тех самых кровожадных сирен из мифов, пожалуй, не хватало только хвоста.       — Канал, — прошептал Архивариус. — Он здесь.       Он поднял руку, и одна из светящихся нитей качнулась и неосязаемо коснулась Гарри в области солнечного сплетения.       Древняя и бесконечно печальная память трепыхалась в черепной коробке Гарри. Уставшее, одинокое присутствие. Попытки связи. Робкое прикосновение чужого сознания к его детскому уму на том далёком пляже. Не чтобы захватить. Чтобы… залатать врождённую трещину, сделать так, чтобы этот маленький разум не развалился под грузом мира, который слышался слишком остро.       Милосердие такой чуждой, непостижимой природы, что мозг Гарри едва способен это вместить. И вместе с этим тоска по чему-то утерянному, по какому-то резонансу, которого не хватало.       — Это она, — прошипел с неприязнью Том. — Мать Бездны… — имя, больше похожее на титул или концепцию прозвучало с оттенком шока, признания и… оскорблённого благоговения.       Светящийся след на экране ярко вспыхнул и начал разворачиваться, раскрывая всю сложную структуру вмешательства, которое сделало Гарри изгоем среди людей и ключом – среди глубин.       Архивариус забыл о Гарри как о личности, перед ним была тайна его мира. Та, что была объявлена ересью. Та, что была вживлённой в самое ненадёжное существо во вселенной.       Нити света сгустились, пытаясь проникнуть глубже в канал. Вырвать с корнем и бросить на исследовательский стол. Гарри ожидал боли, но ощутил тепло. Запах изменился, сознание подсказывало, что так пахли океаническая полынь и древнее вулканическое стекло. Его затопило чувство переполненности. Чужие эмоции хлынули в него, перемешиваясь с его собственными. Он почувствовал шершавость коралловых рифов под перепончатой ладонью, вкус планктонной взвеси на языке (солёно, напоминает креветку). Тяжесть столетий, мучительное желание услышать хоть одну живую, неправильную ноту прогибали под собой рассудок. Это желание когда-то обратило взор Матери на кричащего от переизбытка звуков мальчика на пляже. И это желание теперь эхом отзывалось в нём самом, давило на грудную клетку тысячелетней тяжестью, предназначенной явно не для человека. Мужчина закричал.       Том ловил себя на том, что его собственное дыхание сбилось с ритма. Он делал паузы, словно заглатывал слишком плотный кусок звука. Затем ритм учащался, пытаясь компенсировать сбой. Контроль над базовыми вегетативными функциями был фундаментом его дисциплины. И сейчас… они реагировали сами.       Графики взбесились, заполоскавшись алым. Физиологические показатели рванули вверх. Взяв себя в руки, Том прервал сканирование. Нити отскочили от Гарри, сфера над ним погасла. Гул сканера стих.       Мужчина рухнул на колени, давясь рыданиями. Кому принадлежали эти слёзы – Матери или Гарри? Архивариус подошёл, глядя на него сверху. В его взгляде триумф открытия боролся с холодным расчётом и праведным гневом. Он увидел то, что искал. Он также понял, что прямое сканирование канала опасно. Реакция образца была слишком деструктивной для чистоты эксперимента.       — Дрянь, — резко выдохнул Том, описывая обстоятельство или Матерь, или мужчину в его ногах. — Канал дышит. Реагирует на сканирование. И передаёт аффекты. Ты носишь в себе чужой орган.       — Кто… кто она… была? — спросил Гарри, не поднимая глаз. Он был уверен, что её больше нет, что она отдала нечто жизненно важное ему. Однако ему жутко хотелось обвинить её, найти причину всех своих бед.       Архивариус на мгновение задумался.       — Она была диссонансом, который возжелал стать мелодией, — сказал он, отводя взор к повреждённым графикам. — Она считала, что наша изоляция… неправильна. Искала резонанс вовне. Её учение расползалось как чума. Совет объявил её болезнью, изгнал. — Архивариус не сильно пнул мужчину в плечо, повалив того на спину. Ступня на грудной клетке пригвоздила его к полу. Гарри казалось не особо обратил внимание на смену положения, до сих пор пребывая в омуте памяти. — Ты – её ересь, последняя нота, застрявшая в горле истории. И потому опасная.       Поттер вздрогнул. Он всегда чувствовал себя сломанным, но быть экспериментом забытого божества глубин… Это было за гранью.       — Зачем?       — Может быть, чтобы доказать свою правоту, чтобы создать существо, которое могло бы стать мостом между нашей тишиной и вашим шумом. Чтобы я мог наконец изучить саму природу ошибки, решить является ли она браком… или новым направлением… — ответил Том, слегка надавливая на грудную клетку. — Уродливый. Несовершенный гибрид. Ты.       Слова жгли, но в них была правда, которую он всегда носил в себе, но не мог назвать. Гарри рыкнул в знак несогласия и скинул с себя ногу. Том выпрямился, отходя назад.       — Сеанс завершён, — объявил он. — Ты не готов для глубокого сканирования, канал слишком реактивен. Требуется… подготовка. Научиться контролировать канал. Или, по крайней мере, не позволять ему контролировать тебя.       Он махнул рукой, и на пустом участке стены проступил силуэт ниши, внутри – нечто вроде лежака из того же органического материала.       — Отдыхай. Система будет мониторить твоё состояние на расстоянии. Попытка покинуть архив будет пресечена.       Гарри не стал спорить, дополз до лежака и рухнул на него. Материал мягко обволакивал его, принимая форму тела. Он лежал, уставившись в потолок, не в силах ни уснуть, ни пошевелиться. Пальцы непроизвольно поглаживали грудную клетку в поиске присутствия Матери.       Архивариус погрузился в изучение записанных данных. В его руках оказался ключ к запретной тайне, оставленной ненавистной королевой. Том намеревался повернуть ключ, чего бы это ни стоило его подопечному.       — Том.       — Тебе необходимо восстановление для следующего этапа.       — Я хочу задать вопрос.       Подавив раздражение, Том обратил на него внимание и скомандовал:       — Задавай.       Гарри вздохнул, собираясь с мыслями. С чего начать? С огромного?       — Этот мир… Атлантида…       — Не смей так назвать наш дом, — перебил Архивариус, взмахнув рукой, будто обрубая поток неверных слов. — Это ничтожное название придумали люди.       — Ладно, — не стал спорить мужчина, садясь на краю кровати. — Он всегда был... таким тихим? Или вы сами… приглушили его?       На некоторое время Том замер, выбирая слова с холодной точность.       — Тишина – это отсутствие беспорядка. На заре нашей истории резонансные бури, вызванные тектоническими сдвигами и миграцией фауны, угрожали целостности сознания. Мы научились структурировать акустическое поле. Усиливать гармоничные частоты, гасить диссонирующие. Мы не «приглушили» мир. Мы его… откалибровали. Привели к оптимальному состоянию.       — Оптимальное для кого? — не унимался Поттер. — Для кристаллов и голограмм? А где… ну, я не знаю… Смех? Крик радости? Где просто… громкий, дурацкий спор ни о чём?       Том нахмурился, будто тот спросил, где в библиотеке найти жареный бекон.       — Ты описываешь акустический сор, порождённый нестабильной нервной деятельностью и социальной неэффективностью. Это нецелесообразное расходование энергии. Наш смех – удовольствие от совершенной гармонии. А споры… — он чуть сморщил нос. — были законодательно упразднены как источник деструктивного диссонанса триста макроциклов назад.       Гарри не мог не фыркнуть. Звук вышел слабым, но искренним.       — Законодательно упразднённые споры. Боже. У нас на поверхности политики только мечтают о таком. Значит, вы все тут просто…       — Мы – цивилизация, — перебил Архивариус. — А не стая шумных приматов, кричащих от каждого дуновения ветра. Ваша потребность в постоянном, бессмысленном звуковом сопровождении – это болезнь, которую возвели в культ.       — Ага, «болезнь», —усмехнулся артефакт, откидываясь на лежак. — Песни, музыка, дурацкие анекдоты в баре после тяжёлого дня… «Болезнь» - она и есть жизнь, Том. А ваша идеальная гармония… похожа на записанный, но бесконечно зацикленный звук падающей капли. Завораживает на минуту, а затем сводит с ума….       Гарри решил, что перегнул палку и вот-вот будет погружен обратно в каталептический сон. Но вместо этого Том тихо произнёс:       — Твоё определение… чересчур эмоционально окрашено. Однако… — он сделала паузу, как бы перебирая раннее сказанные слова. — ваши «песни» и «музыка» не лишены… структурной сложности. Бесполезной, но сложной.       Это была удивительная уступка. Почти комплимент.       — Это так, — усмехнулся Поттер. — У вас есть что-то… личное? Что-то только ваше.       — «Личное» - субъективная иллюзия, — автоматически ответил Архивариус, но его взгляд на секунду отплыл к записям сеанса. К тому самому, мерцающему каналу. — Моя работа – это и есть моё существование. Поиск, каталогизация и понимание резонансных закономерностей вселенной.       — Понятно. Работа – это жизнь. Знакома концепция, — вздохнул Гарри, взъерошивая волосы. — А как насчёт имени? «Том» - придумал я. А ваше настоящее? То, сложное, со щелчками и свистом?       Архивариус посмотрел на него, и во взгляде мелькнуло что-то острое, почти подозрительное.       — Зачем тебе это? Ты не способен воспроизвести его. Это всё равно что требовать от слепого оценить оттенок ультрафиолета.       — Может, и не воспроизведу. Но хочу знать. Хочу… слышать его в голове, когда смотрю на тебя. Чтобы… ну, знаешь. Со своими щелчками.       Том изучал несколько долгих секунд, ища скрытую насмешку. Потом, очень тихо, почти не шевеля губами, мужчина издал звук. Он был таким же… непроизносимым, как в прошлый раз. Гарри замер, вслушиваясь в отпечаток личности в звуке. Он был… прекрасен. Странно, чуждо прекрасен, как вид на чужую галактику.       — В нём есть… мороз, — вымолвил Гарри, глядя прямо на Тома. — И бесконечная глубина. И этот щелчок в конце… как будто дверь захлопывается в пустом зале.       Представитель глубин резко, почти неестественно быстро, отвернулся. Его спина стала напряжённой.       — Сентиментальная и совершенно неточная интерпретация, — бросил он через плечо, но Гарри уловил лёгкую, смущённую нотку в его голосе. Никто, должно быть, никогда не пытался интерпретировать его истинное имя. Да и мало кто слышал его, вероятно.       — Ладно, ладно, не кипятись. — хмыкнул артефакт, чувствуя крошечную победу. — Щелчок так щелчок. Без сравнений. А…. Эта Мать… Она была похожа на тебя?       Весь интерес Тома, тщательно завуалированный до этого, внезапно вырвался наружу. Гарри понял, что задал тот самый вопрос, на который Архивариус жаждал ответа.       — Почему ты спрашиваешь? Ты что-то почувствовал в канале?       Он неопределенно пожал плечами и тихо сказал:       — Я почувствовал тоску. Такую огромную, что в ней можно утонуть. И… тепло. Странное… Не такое, как у людей. Как свет, который идёт изнутри… а ещё она была одинока. Не так, как я. Гораздо, гораздо больше.       Том поглощал каждое слово. Его научное любопытство боролось с чем-то ещё личным.       — Её резонансный профиль… должен был быть несовместим с общепринятой гармонией. Её «тепло», как ты это называешь, могло быть побочным продуктом нестабильного энергетического поля.       — Ты говоришь о ней, как о сломанном приборе, — заметил Гарри. — Но то, что она сделала со мной… Это было… милосердие. Она услышала, что я страдаю от шума, и попыталась помочь. Пусть и таким чудовищным, с вашей точки зрения, способом.       — «Милосердие» - эмоциональная абстракция, не поддающаяся измерению, — отрезал Том, но без прежней железной убеждённости. В нём мелькнула задумчивость. — Её действия привели тебя сюда. В центр мира, который тебя уничтожит, если не перестроит. Где тут милосердие?       — Может, она надеялась, что я перестрою не только себя. Может, она надеялась, что я что-то изменю и здесь….       Тихое, шипящее презрение вырвалось у Тома:       — Наивность. Один диссонирующий образец не в состоянии изменить цивилизацию, чья история длится тысячелетия.       — А если он не один? Если «канал» - передатчик? И она оставила его не только мне?       В комнате повисла тишина. Воздух вокруг Архивариуса искрил и звенел, его глаза сузились. Мысль явно пришла ему в голову и раньше, но услышать её из уст образца было другим делом. Это делало её более… реальной.       — Отдыхай, — резко объявил он, устало потирая переносицу. — Твои метафоры начинают напоминать помехи. Я… тоже уже устал. Почти два цикла потратили…       — Цикл – это сколько?       — По-вашему, это дни.       Уже прошло два дня? Как на глубине определяют время? У них не было общепризнанных на поверхности часов. Солнце не добиралось до них через толщу воды. Значит, были особые приспособления. Гарри нахмурился и поставил данную задачу приоритетной.       — Я пойду спать, — сказал Том, пока его не остановил новый вопрос.       — Спокойной ночи, — пожелал Гарри, вызывая удивление на лице Тома. Видимо, даже столь привычная фраза не работала в их мире.       Диалог закончился, оставляя лишь взаимное любопытство. Гарри интересовался миром и его обитателями, а Том… Том интересовался Гарри. Не только каналом, но и его упрямый, временами даже смешной человеческий ум.       ***       «Что отвечают поверхностники на «спокойной ночи»?» — хмурился Том, остановившись на пороге своей комнаты. Архивариус имел смутное представление о назначении данной фразы, и уж тем более не знал ответа.       Он провёл итоговую диагностику себя после длительного взаимодействия с артефактом. Мышцы вдоль позвоночника, от шеи и до копчика, были в неестественном тонусе. Том расслабил их, и они отозвались тупой, глубокой усталостью, которой не должно было быть. Ладонь помнила точную температуру человеческой кожи. Его рука непроизвольно повторила жест, которым он удерживал Гарри от падения. В тишине теперь звенел чужой акустический отпечаток. Жаберные щели, обычно полностью раскрытые в состоянии покоя, оставались слегка опущенными, будто всё ещё защищаясь от химического диссонанса.       Тело помнило то, что разум отказывался признавать. Этот физиологический шёпот предательства собственной биологии, звучал внутри тише мыслей, но громче любого протокола. Он слышал его перепонками, жабрами, напряжением в суставах. Самый неопровержимый вид знания – знание, поселившееся в самой плоти.       ***       Произошло нарушение, Том вышел из состояния низкого энергопотребления. Защитное поле его личных покоев вздохнуло, пропустив из коридора чужеродный импульс, словно само поле на мгновение заразилось беспокойством.        Жабры раскрылись полностью, фильтруя воздух на предмет угрозы – и поймали её. Архивариус вскочил на ноги и ступил в коридор. Датчики в коридоре не работали. Кожа на тыльной стороне ладони покрывалась рябью микросокращений. Позвоночник вытянулся в тугую струну, готовый к удару. Он подавил реакции, первичный инстинкт был неуместен.       Сбивчивый рванный поток лился из архива. Гарри не кричал («Крик – это контролируемый выдох, форма коммуникации» – мысленно процитировал Том понятие из протокола). То, что с ним происходило было тихим распадом. Воздух вырывался из лёгких частыми, хриплыми точками, обрываясь, словно наталкиваясь на стену внутри горла. Его тело было скручено, руки обнимали дрожащие плечи, пальцы вцепились в ткань на спине. Веки плотно сжаты, но под ними метались зрачки.       И звук… звук был чарующим.       Монотонное бормотание, лишённое слов на грани слышимости. Скрежет зубов – ударный и высокочастотный; судорожный вздох – протяжный, ниспадающий; стук сердца – неритмичный, захлёбывающийся басовый гул.       Том анализировал, давая терзаниям Гарри объяснения. Вероятно, рекуррентные кошмары, связанные с посттравматическим стрессом от погружения и гибели судна. Вегетативная нервная система в состоянии гипервозбуждения.       Глядя на существо, разрываемое немыми призраками, Архивариус видел перед собой ту же, доведённую до абсолюта, тишину, полную шума, что поселилась в нём самом после сегодняшнего контакта. Разница была лишь в степени. Гарри тонул в своём хаосе, Том стоял по колено в его отголосках. Но вода…. Была одной и той же.       Мужчина пересёк комнату и сел на край ложа, где перламутровое покрытие переходило в более тёплую, органическую материю жилого модуля. Он не касался Гарри – прикосновение было бы вмешательством в чистоту эксперимента. Обитатель глубин выровнял дыхание, замедлил сердцебиение, погасил все внутренние вибрации – создал вокруг себя островок идеального спокойствия.       Гарри вздрогнул, бормотание оборвалось. Слеза скатилась по виску и растворилась в волосах. Его естество начало искать новый ритм. Оно наткнулось на тишину Тома и стало замедляться. Том слышал, как звук ужаса сменяется усталым гулом – частотой Гарри.       Так они и пробыли до самого начала нового цикла – человек, пожираемый снами о прошлом, и Архивариус, впервые в жизни охранявший чей-то сон.       ***       Сначала был пляж. Не тот, холодный и каменистый, где он был в последний раз. Другой. Тёплый, с золотым песком, пахнущий жареным сахаром и детством. Он был маленьким, лет семи, в потёртых шортах, с ситцевой сумкой через плечо, полной ракушек: розовая гребешком, спираль коричневой улитки, плоский белый каури.       Он показывал их ей. Она сидела на мокром песке у самой кромки прибоя, её нижняя часть была скрыта пеной, но сквозь воду угадывалось что-то длинное, переливающееся. Её кожа была бледно-зелёной, как у морской пены, волосы – чёрными водорослями, стекающими по плечам. Лицо… красивое и неправильное. Слишком огромные глаза, слишком острый подбородок, рот, который улыбался, обнажая ряды мелких и острых зубов.       — Смотри, — Гарри высыпал перед ней ракушки, его детский голос звенел от восторга. — Эта поёт, если приложить к уху. А эта… как ухо! А вот эту я нашёл после шторма, она вся в дырочках! Представляешь?       Она склонилась, её пальцы с перепонками и длинными ногтями бережно перебирали сокровища. Женщина не говорила. Она… вибрировала. Тихим, убаюкивающим гулом, от которого песок под ними мелко дрожал.       — В городе так шумно, — продолжал он, не замечая странности, потому что для семилетнего всё может быть нормальным, если правильно верить. — Машины кричат, люди тоже кричат. У меня сразу голова болит. Здесь лучше. Тихо, только океан шумит. И ты.       Она подняла на него свои глаза. Они были совершенно чёрными, без белка, без радужки. Бездонные колодцы, в которых отражалось его маленькое, оживлённое лицо. Она улыбнулась, её улыбка была жуткой и печальной, но Гарри её совсем-совсем не боялся. Какая разница, кто, как выглядит. У самого мальчика не хватало двух передних зубов, что он находил тоже весьма жутким.       Женщина протянула руку и погладила его по растрёпанным волосам. Прикосновение было ледяным и влажным. От него по спине пробежали мурашки, как будто кто-то наконец дотронулся до той самой, болевшей от шума, части внутри его головы. Кажется, она пела ему колыбельную…       Потом… потом вода…       Всегда вода…       Внезапная, как обрушившийся потолок. Она хлынула со всех сторон, заполнив рот, нос, уши. Золотой песок исчез, сменившись зелёным мраком. Гарри захлёбывался. Его маленькие руки бились, цепляясь за неё, но её тело было скользким и уходило в глубину, увлекая за собой.       Она не топила его. Или всё же?..       Гарри не помнил.       Её лицо плыло перед ним в темноте, всё такое же грустное и улыбающееся. В глазах не было злобы. Будто она пыталась смыть с него всю человеческую хрупкость, чтобы он мог остаться с ней.       Сознание расплывалось. Последнее, что мальчик видел – её руку, протянутую к его груди, к тому месту, где билось испуганное, крохотное сердце. И проникающий прямо в мозг голос:       Тихо. Теперь будет тихо… Я похороню тебя рядом с другими своими детьми.       Гарри рванул вверх со сдавленным криком. Он сидел на своём ложе, весь в холодном поту, дрожа так, что зубы выбивала дробь. Воздух напоминал воду из дурного сна. Прямо напротив него, на краю ложа, сидела фигура. Из темноты на него смотрели чёрные глаза сирены. Тот же овал лица. Та же бледность. Та же нечеловеческая неподвижность.       — Тихо, — прозвучал ровный, знакомый голос.       Мужчина моргнул, видение рассеялось.       Том сидел безупречно прямо, скрестив ноги, в простых тёмных одеждах. Но в темноте, во вспышках света, исходящего от кристалла на его груди, черты лица на секунду слились с кошмаром. Те же скулы, тот же острый подбородок, та же странная, инородная внешность. И глаза, которые сейчас были прикованы к Гарри с такой интенсивностью, что казалось, они видят дымящиеся обломки сна.       — Ты кричал, — констатировал Том. — Не звуком. Вибрацией. Она вывела из строя датчики в соседнем коридоре. Что тебе снилось?       Поттер пытался отдышаться, грудь саднило, будто он и правда наглотался воды.       — Она… — выдавил он. — Просто кошмар.       — Не «просто», — мужчина наклонил голову, изучая его, как образец, проявивший неожиданную реакцию. — Это был резонансный отклик. Эхо от сканирования канала. То, что мы активировали вчера… оно потянуло за собой связанные с ним воспоминания. Или то, что твой мозг интерпретирует как воспоминания.       — Она… она была реальной? — прошептал Гарри, всё ещё не в силах оторвать взгляд от его глаз, от этих чёрных бездн, которые так напоминали другие.       — Мать Бездны? — Том произнёс имя без трепета, почти скучающе. — Была реальной, по крайней мере, когда-то. И она отметила тебя. Твой кошмар – вмешательство в твою нейронную структуру. Ты трансформировался или начинал трансформироваться. Она пыталась перестроить тебя, чтобы ты мог выжить в её мире. Но вот только… зачем?       В голове родилась абсолютная, неприятная ясность: то детское исправление не было милосердием. Это была попытка сделать из человеческого мальчишки одного из них. И возможно, она почти преуспела.       — А ты… — голос Гарри прервался. — Ты похож на неё.       — Мы происходим от одних прародителей. Наша внешность – лишь следствие одной эволюционной ветви, — он сделал паузу, видимо, пытаясь понять мысли артефакта. — Твой страх искажает восприятие. Я не она. Я не хочу тебя менять. Я хочу тебя понять.       «Понять» звучало хорошо, вполне дружелюбно, однако Гарри уловил всю ту же жадность, что и у сирены. Раскрошить, испробовать на нём разные методы, сохранить. В конечном счёте, цель у всех обитателей одна – сделать его частью своего мира.       Том поднялся, подошёл к стене. Мягкий свет наполнил комнату, разгоняя остатки кошмара.       — Ты идёшь? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был лишён прежней аналитической интонации, звучал ровно, почти… по-бытовому. Будто Гарри жил с ним всю жизнь, будто его общество было вполне привычно.       — Я… останусь здесь, — пробормотал мужчина, не в силах снова выйти в этот мир сейчас.       Житель глубин обернулся, его лицо исказило нетерпение.       — Как знаешь, — отрезал он. — Сиди в своём поту и впитывай эхо собственного страха. Это тоже полезные данные. А я пойду есть.       Гарри ощутил, как одиночество обволакивает его за плечи…. И он сорвался с ложа, едва не споткнувшись о собственные ноги, и пошёл за ним. Поттер уловил лёгкое изменение в резонансном поле Архивариуса – что-то вроде… микроскопического довольство.       Том привёл его не в общие покои или столовую, а в свою личную келью. Комната была ещё более аскетичной, чем архив. Одна стена была полностью прозрачной – нечто вроде застывшей воды, за которой скрывался вид на бескрайнюю бездну. Остальные стены были тёмно-синими без единого украшения. В центре кровать – больше напоминающую пустую платформу – скамья для медитации и небольшой низкий столик.       — Очистись, — Том кивнул на неприметную дверь в стене. — От тебя несёт твоей солью и адреналином.       Ванная комната была… привычной. Те же унитаз, раковина, душевая кабина, зеркало. Даже вода – пресная. Гарри с жадностью напился из крана, ощущая себя чуть бодрее. Он разделся, вошёл в душевую кабину. Внутри не было привычных душевых леек, были сотни микроскопических пор в стенах. На него обрушился туман, насыщенный какими-то энзимами. Через минуту туман отступил, увлекая с собой всю грязь в скрытые стоки. Открыв дверь, мужчина обнаружил отсутствие брошенной одежды и небольшой свёрток на полочке – простые штаны и туника, что были и на Томе. И вновь никакого белья. Признаться, без трусов в тонкой ткани штанов, мужчина ощущал себя крайне неловко.       Когда он вышел, Том полулежал около столика, на котором стояли три чаши. В первой была самая обычная вода; во второй переливалась желеобразная субстанция глубокого синего цвета, испускающая слабую биолюминесценцию; в третьей – нечто, напоминавшее спрессованные, полупрозрачные кубики с вкраплениями чего-то тёмного.       Том жестом указал на место напротив. Гарри сел и посмотрел внимательнее на «еду». Желе пульсировало, кубики выглядели несъедобно.       — Это… — начал Гарри.       — Питательный концентрат, — прервал Том. Он взял чашу с желе и поднёс её к губам. Материал словно стёк в его рот сам собой. — Высокое содержание минералов, необходимых для поддержания нашей биологии. И протеиновый синтез на основе глубоководных грибов.       Гарри сглотнул. Он был голоден, но вид данных «изыск»… отбивал всякий аппетит. Мужчина осторожно взял упругий кубик и откусил крошечный кусочек. Вкус был таким же ужасным, как и вид. Что-то солёное, металлическое, с горьким послевкусием мха и… ржавчины. Его желудок сжался. Он едва не подавился, с трудом проглотив комок.       — Не нравится? — спросил Том, беря другой кубик.       — Весьма… специфично, — выдавил Гарри, отодвигая от себя чашу. Он выпил воды, однако вкус не пропал.       — Для твоего вида, вероятно, да, — согласился Архивариус, медленно пережёвывая кубик, пытаясь оценить его с точки зрения человека. — Твоя биохимия требует других соединений. Например, углеводов или определённых жиров. И тепловой обработки… — он помолчал, разглядывая Гарри, словно видел его метаболические процессы. — Чем тебя кормить?       Вопрос, заданный так спокойно, прозвучал абсурдно. Великий Архивариус сидел и размышлял о диете своего пленника.       — На «Нептуне» были сухари и тушёнка, — мрачно пошутил Гарри.       — Консервированная органика низкого качества засоряет системы кишечника, — нахмурился собеседник.       — Зато не вызывает рвотного рефлекса, — парировал Поттер, чувствуя, как голод взращивает в нём раздражение и смелость.       Том почти улыбнулся.       — Пища является топливом и строительным материалом. Не развлечением.       — Для вас, может, и так, — пожал плечами Гарри, откидываясь назад и смотря на сияющий потолок. Всё-таки потолки у них были поинтереснее, чем «звёздное небо» в каюте «Нептуна». — Для нас… это ещё и ритуал. Запах жаренного хлеба по утрам, чай с лимонном при простуде… — он затих, ощущая внезапный укол тоски по чему-то такому простому и недоступному.       Том слушал, не перебивая. Его чёрный глаза были прикованы к мужчине, но казалось, он видел те образы, которые Гарри описывал.       — Твоя тоска имеет… вкус, — он сказал это так, будто сделал важное открытие. Возможно, для него так оно и было.       Его желудок предательски заурчал. Том отвёл взгляд, его пальцы постукивали по краю пустой чаши.       — Я изучу вопрос, — наконец сказал он. — Возможно, гидропонные секции можно адаптировать для культивации простейших земных растений. Или синтезировать аминокислотные цепи, имитирующие вкусовые параметры твоей…. «тушёнки». На это потребуется время.       Гарри смотрел на него – высокомерное, холодное существо, которое только что пообещало разработать для него специальное меню. Это было… трогательно.       — Не тратьте ресурсы, Архивариус. Я как-нибудь привыкну.       — Нет, — непреклонно заявил он, резко подняв на Гарри взгляд. — Ты не «привыкнешь», а будешь деградировать. Твоё тело ослабнет, сознание станет менее острым. Как источник данных, ты станешь бесполезным, — пауза, после которой его тон стал чуть тише, но не мягче. — Поэтому вопрос твоего питания является приоритетом, — он бросил взгляд на чаши. — В следующий раз, ты попробуешь то, что я приготовлю. Без возражений.       Они вернулись в архив. Том прошёл к своему креслу, но не сел. Он вновь стал неестественно прямым, былая расслабленность исчезла без следа. При свете архива его лицо казалось более резким, а тени – глубже.       — Я мог бы поместить тебя обратно в изолированную капсулу и годами снимать скучные показатели. Это было бы логично. Безопасно, — В его пустых глазах мелькнула искра чего-то, что могло быть усталым раздражением. — Но пассивное наблюдение даст лишь поверхностный слой. Чтобы понять феномен, нужно изучить его в действии.       Гарри молчал, не понимая, к чему тот клонит. Его разум, привыкший к университетским интригам, лихорадочно искал подвох.       — Я предлагаю сделку, поверхностный, — продолжил Том. — Ты получишь ограниченную свободу в пределах архива и смежных исследовательских залах. Ты будешь… объектом исследования, интегрированным в процесс. Будешь работать здесь, — он обвёл рукой зал. — Всё, что ты видишь – записи океана, истории, биологии, акустики за тысячелетия. Твоя задача – найти в них паттерны, недоступные нашему восприятию. Возможно, ты увидишь связи, которые мы упустили.       В онемевшей от усталости душе что-то колыхнулось. Тысячелетия знаний о том, что он любил больше всего на свете, чему посвятил свою жизнь.       — А взамен?       — Взамен ты предоставляешь себя для изучения. Полностью. Твои реакции, методы работы… сны. Всё будет записываться. И кроме того, — Том приблизился вплотную. Гарри видел лёгкую чешуйчатость на висках, сеть жилок на веках и нечеловеческую гладкость кожи. Он также отметил, что оказывается лишь немного ниже и явно шире в плечах, чем Архивариус, однако тот давил своим тяжёлым и наэлектризованным полем. — Записи, помеченные чёрной частотой, тебе недоступны. Ты не будешь задавать вопросы о наших защитных системах, расположении энергетических ядер - о том, как мы сохраняем себя в этой бездне. Это не твоя тайна. Она наша. Нарушишь это – и твой статус мигом превратиться в «образец для вскрытия». Ясно?       Более чем ясно. Гарри предлагали стать учёным в величайшей лаборатории мира, но самому быть главным объектом исследования. И под смертельным запретом находились данные на самые интригующие вопросы.       — А если откажусь? — рискнул Поттер, распрямив плечи.       За свою дерзость он получил неприятный разряд тока по щеке. Мужчина ойкнул, схватившись за пострадавшую щеку.       — Изолированная камера и бесконечные тесты, пока не иссякнешь, — ещё один импульс пришёлся в предплечье. — Выбор за тобой.       Гарри оглядел стены, хранившие ответы на все вопросы, которые не давали по ночам спать множеству учёных. Здесь была целая вселенная неизвестного. Разве не за этим он рвался в экспедицию? Чтобы услышать то, чего никто не слышал? Он посмотрел на Архивариуса. Они были похожи. Оба – одинокие, явно уставшие от своих миров.       — Что ж, я согласен.       Том кивнул, абсолютно ничего не выражая. Он подошёл к одной из консолей, коснулся её. Возникла сложная, световая схема.       — Резонансное обязательство, — пояснил Том. — Ты не сможешь его нарушить, не разорвав собственные базовые частоты. Проще говоря, попытка нарушить запрет приведёт к невыносимому шоку. Положи руку здесь.       Гарри положил ладонь на указанное место, не раздумывая. Тёплый, пульсирующий поток прошёл через его руку в тело. Он ощутил, как внутри его сознания что-то щёлкнуло и встало на место, как фильтр.       — Договор в силе, — констатировал Том, задумываясь. — Для начала начни с сектора «Поверхностная акустика: эпоха до Великого Молчания». Посмотрим, что ты сможешь услышать в песнях существ, которых твой мир уже успел забыть.