Под давлением тишины

      Гарри Поттер объявлен пропавшим без вести.        Новость стремительно разлетелась по университету. «Чайка» улетел в своё последнее путешествие. В коридорах и кабинетах кафедры океанологии стоял приглушённый гул, наполненный столь неприличным любопытством.        — Профессор Малфой, вы слышали? Про экспедицию Аластора Грюма? Говорят, они что-то нашли…         Нет, он не слышал. И не хотел слышать. Кивнул с привычной вежливостью и прошёл мимо, унося с собой щемящее предчувствие под рёбрами, которое не имело право на существование в его мире. Но слухи просачивались повсюду. За обедом, где два профессора за соседним столом обсуждали «авантюру Грюма». В библиотеке, где студенты шептались о пропавшем красавчике преподавателе. На лестнице, где профессор Чанг вздохнула с показной скорбью:       — Ужасная трагедия. И ведь предупреждали его, Драко. Говорили, что эта фантазия ни к чему хорошему не приведёт.       Драко ничего не спрашивал, лишь фиксировал факты чужой катастрофы: Поттер присоединился к экспедиции – субмарина «Нептун» не вышла на связь – объявлены поиски – найдены обломки – найдены выжившие – Поттера среди них нет.        Официальное извещение пришло в университетскую почту неделю спустя. Сухой текст о признании Гарри Джеймс Поттера пропавшим без вести в результате инцидента в международных водах. Драко распечатал письмо, прочёл его трижды, аккуратно сложил и убрал в самый нижний ящик стола под стопку бумаг. Остаток дня он пытался работать. Текст о седиментации в Северном море расплывался перед глазами. Вместо него он видел лицо Поттер во время последнего разговора.        «Надеюсь, ты не окажешь очередной загадочной пропажей». И эти слова Драко бросил ему на прощание? Острое чувство неловкости кольнуло под рёбрами. Он встал и подошёл к окну. Вдали едва заметно мерцал океан, Малфой всегда считал его не более чем большим водоёмом, удобным для изучения и славы, неудобным для жизни. Но в эту минуту Драко осознал, что ненавидит его. Ненавидит за молчаливое всезнание, способность поглощать живых людей и не оставлять взамен ничего, кроме сплетен и бюрократических отчётов.       Весь день мужчина ловил себя на том, что прислушивался не к тиканью часов, как делал обычно, а к еле-еле слышному гулу города. И в этом гуле ему чудился рокот океана. Он начал замечать присутствие океана везде. Это раздражало его пуще всего.        На следующий день проходя мимо деканата, замедлил шаг и вслушался в обрывок разговора за приоткрытой дверью: — …Уизли и Грейнджер дают противоречивые показания. Что-то про биологическую активность невероятных масштабов, но никаких материальных доказательств, говорят, что они у Поттера. Страховщики в ярости, Грюм был застрахован на…        Драко замер. Стоило лишь захотеть, толкнуть дверь, задать вопрос – и вот, он бы узнал всё! Услышал бы, что там на самом деле произошло с Поттером. Но пришлось бы… объяснять, почему ему это вообще интересно. Выслушивать подробности чужого подвига, ощущая себя ещё более жалким. Нет. Ни за что. Мужчина тряхнул головой, прогоняя мысли, и пошёл дальше на семинар, где должен был разбирать со студентами особенности классификации планктона. И вдруг сидя в удушающей аудитории, эти нюансы показались ему кощунственно мелкими на фоне того, что мог видеть и слышать Поттер в свои последние мгновения.        В субботу он позвал Панси выпить вместе кофе. Женщина поделилась впечатлениями о своём визите к Гермионе Грейнджер. Та выглядела ужасно истощённой, но решительно рассказывала о Гребне, Левиафане, о том, как Гарри вступил с ним в контакт (на этом моменте Панси закатила глаза и звонко рассмеялась). И о том, как Поттер остался в руинах… Панси говорила с лёгкой усмешкой, но Драко цеплялся за каждое слово.       — Думаешь, Поттер погиб? — равнодушно спросила она, постукивая ноготками по столешнице.        — Наверное, — пробормотал мужчина, оплачивая счёт. Однако уверенности не было.        Он мог бы попросить Панси устроить встречу с Грейнджер, чтобы услышать историю из первых рук, без обертки скепсиса Панси. И женщина, конечно же, удивилась бы, однако устроила. Снова пришлось бы играть роль, оправдывать своё любопытство, ловить на себе недоумённые взгляды. Проще оставить всё как есть. Позволить слухам и воображению заполнить пустоту. Так неприятнее, но так… безопаснее. Никто не увидит, как сильно эта пустота саднит.       Мир вокруг Драко медленно терял очертания. Строгие границы науки и превосходство логики трещали по швам. Если Поттер не погиб в авантюре, он явно наткнулся на нечто, что было сложнее всех академических титулов. Где-то там, внизу, Гарри мог быть жив или стать частью чего-то невообразимого. А здесь, на поверхности, в его истории искали ресурс для открытий и сплетен.       — Забудь о нём, — сказал он, больше обращаясь к себе, нежели к Панси. — Это просто очередная потеря, каких в мире тысячи.       У себя в квартире он сидел в темноте и смотрел на городские огни. Тревожная тишина нашептывала ему гнусные речи, и в них мужчина нашёл унизительную правду: Драко завидует. Не славе или открытию. Он завидует тому, что этот неряшливый, несносный идеалист в потрёпанном свитере рискнул и нашёл свою бездну. Нашёл нечто, что стёрло Малфоя вместе со всей его безупречной, бессмысленной карьерой, в мелкую пыль. Он выпил виски, но вместо ожидаемого тепла в груди разлилась горечь.        Драко всегда ненавидел вторники. Может быть из-за обилия пар или еженедельных встреч с коллегами, или из-за каких-либо ещё неведомых причин, которые с ним случались обязательно во вторник. Вот и сейчас покидая Хогвартс его догнал Симус Финниган, лицо которого сияло нездоровым возбуждением.        — Слыхал про нашего Чайку? Поговаривают, что он связался с какими-то инвесторами и хотел продать секретные данные! Грюм пытался его остановить, но Чайка взбесился и всё! Вся экспедиция провалилась!        Малфой остановился и взглянул на Симуса тем презрительным взглядом, который заставлял первокурсников терять дар речи.        — Финниган, — неторопливо начал Драко, играя с терпением собеседника. — Если ты ещё раз откроешь рот и озвучишь эту или любую другую дешёвую сплетню о Поттере, я лично позабочусь о том, чтобы твоя следующая публикация появилась разве что в бюллетене рыбного рынка. Ясно?        Симус отступил на шаг и кивнул, Драко вышел на улицу. Шёл мелкий дождь. Он стоял, подставив лицо под противные, холодные капли, и смотрел в сторону, где за несколькими километрами простирался океан. Малфой представил, как водную гладь скрывала пелена тумана.  Контраст оглушал его. Там, на глубине – ужас и откровение, здесь – мелкие интриги и алчность вперемешку с бюрократией. А что посередине, между двумя константами? Он – человек открывший глаза на этот мир, полный пыли, зависти и бумажной волокиты. Иными словами, убогая и тесная клетка.        Через две недели в научном блоге, который Драко читал из профессионального интереса, появилась небольшая заметка. В ней со ссылкой на анонимный источник говорилось о том, что поиски доктора Г. Поттера официально приостановлены. Течения в районе крушения сложные, глубины экстремальные – то есть, шанс выживания после двух недель равен нулю.        «Научное сообщество понесло потерю яркого, нестандартно мыслящего исследователя». Драко фыркнул о такого безликого надгробия для человека, который заслуживал хотя бы того, чтобы помнили правильно.        Мужчина закрыл ноутбук и подошёл к книжному шкафу. Долго водил пальцем по корешкам, пока не наткнулся на сборник тезисов конференции трёхлетней давности. На странице 77 статья Гарри Дж. Поттера «К вопросу о семантических кластерах в афалинговой коммуникации: критика антропоцентричного подхода». На полях его рукой было выведено: «Романтичный бред!». Малфой провёл пальцем по слову «бред» и вспомнил голос Гарри в том последнем разговоре: «Есть нечто важнее комфорта». Стало мерзко, захотелось выбросить чёртов сборник в окно. Он не выбросил, положил его на стол, открыв на той самой странице.         Тогда в его голове родилось яростное, почти детское обещание: если этот идиот каким-то чудом вынырнет из бездны живым, Драко купит самый дорогой виски в городе. И они выпьют. Не как коллеги или соперники. Просто выпьют. И он, чёрт побери, выслушает все его бредни, не перебивая. Даже если от этого сведёт скулы. Да, это была слабость. И она была возможна только в той реальности, где Гарри Поттер был жив.       На следующий день на семинаре студент что-то бормотал о статистических методах в гидрологии. За окном шёл дождь, стекающие по стеклу капли напоминали следы, оставленные чем-то огромным, плывущим в глубине прямо под поверхностью. Эта глубина была везде – в этом зале, скучных цифрах, в нём самом. Поттер своей гибелью пробил брешь внутри него, и теперь бездонный гул сочился отовсюду. Драко тянуло блевать от самого себя.       Он резко прервал студента:       — Всё это не имеет значения.       В аудитории воцарилась тишина. Драко не стал ничего объяснять посадил студента на место и увёл тему занятия в сторону, заговорив о пределах человеческого восприятия. Студенты изумлённо смотрели на него.       Неуместное эхо звучало в нём громче любой здравой мысли. Он был обречён оставаться в бесконечно далёком от истины мире и слушать, как по капле утекает надежда на то, что ему когда-нибудь представиться шанс подавить свою гордость и предложить пропавшему коллеге выпить.       В конце концов, надежда – это ведь тоже форма тишины. Пусть и самая невыносимая.       ***       А Гарри Поттер даже не знал, что его объявили мёртвым, что Малфой перечитывает его старые статьи, что команда «Нептуна» пытается восстановиться после крушения. Он знал только то, что «Поверхностная акустика: эпоха до Великого Молчания» представляла собой сундучок с пульсирующими кристаллами. Горькая улыбка проступила на его лице – пора взяться за любимую работу. Пальцы Гарри потрагивали над кристаллической плиткой. Она была тёплой и отзывалась знакомым гулом. Мужчина прижал плитку к уху, закрыл глаза и вслушался. Сквозь слои времени, он услышал сотни звуков, смешавшиеся в едином оглушительном потоке. Гарри упрямо пытался выделить хотя бы один самостоятельный звук. Однако без оборудования задача казалась невозможной. Мужчина отстранился от кристалла только, когда по губам потекла кровь.        Гарри вытер рукавом нос и оглядел архив. Фигура Тома в центре безмолвного архива выглядела бесконечно одинокой, несмотря на непоколебимое состояние резонансного ядра. Архивариус казалось не замечал присутствия Поттера, погружённый в собственные расчёты.       На этот раз он действовал осторожнее, держал кристаллическую плитку в ладонях и пытался уловить вибрацию. В какой-то момент Гарри даже показалось, что ему это удалось. Тёплая и пульсирующая вибрация покалывала кончики пальцев, но вместе с ней голову заполнил всё тот же поток шума.        — Ты пытаешься выделить частоту, — раздался безразличный голос Тома. Он даже не обернулся, продолжая смотреть на свои схемы. Однако пальцы Тома на консоли резко сжались, что было несвойственно для его плавных движений. Гарри также заметил, как трепетали жабры атланта. — Это бесполезно, твой мозг не приспособлен к восприятию объёма данной информации. Ты будешь только разрушать капилляры. И… пачкать образцы своей кровью.       Капля крови блестела на запястье артефакта. Гарри быстро вытер её о штанину, но Том уже повернулся. На его лице мелькнула тень, которую Гарри интерпретировал как отвращение.        — Ты истекаешь кровью, — заметил Архивариус, и голос прозвучал будто бы глубже и мелодичнее.        — Это просто кровь, — отмахнулся Гарри, пожав плечами. — Бывало и хуже. Как-то раз в Северной Атлантике гидрофон рванул у самой головы, я неделю не мог слышать на левое ухо.        Атлант ничего не сказал. Его взгляд задержался на запястье Гарри, пальцы сжались в кулак, а затем с усилие разжались. Он резко развернулся, спина была напряжена. Спустя пару мгновений Том сделал глубокий вдох, и только после этого его плечи расслабились, но в воздухе висело напряжение, которого раньше не было. Гарри смотрел на кристалл и чувствовал себя опустошённым. Его дар, что так ценили на поверхности, здесь оказался абсолютно бесполезным. Гарри привык быть лучшим в своей области, а здесь… неуч, который не умеет даже правильно держать инструмент.        — Как вы вообще с ними работаете? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри трепыхались растерянность и злость на себя.  — Вы же слышите не звуки… а что?       — Мы резонируем. Кристалл – это отпечаток ядра.        — Мог бы объяснить лучше, — пробормотал Поттер, отводя взгляд от Архивариуса. — Вместо того, чтобы наблюдать, как я истекаю кровью.       — Твои ошибки и боль – не более чем данные, — Том приблизился, его присутствие сделало воздух плотнее, наполняя удушливой атмосферой контроля и надменности. — И, если ты не способен извлечь урок из собственных неудач, мои объяснения не помогут.       Гарри хотел послать его, даже раздумывал о том, как это сделать: неприлично, прямо и грубо, как привык делать в экспедициях, или завуалированно и прикрыто вежливостью, как делал в Хогвартсе. Однако понял, Том был по-своему прав: Поттер игнорировал природу подводного мира и получал закономерный результат.       — Как мне научиться резонировать? — нехотя спросил он.         Немигающий взгляд Архивариуса задержался на нём, оценивая и взвешивая дальнейшее решение. Наконец он произнёс:       — Чтобы настроиться на кристалл, ты должен сначала затихнуть. Позволить собственным вибрациям стать тише.       — То есть медитировать? — нахмурился Гарри.       — Близко, — Том слегка приподнял бровь в задумчивости, прежде чем продолжить. — Твой вид назвал бы это «пустотой ума» или «очищение разума». Мы называем это базовой частотой. Разница заключается лишь в том, что люди заглушают мысли, а мы – приводим их к взаимодействию с окружением, — мужчина взмахнул рукой, из стены выдвинулась небольшая платформа. Он жестом указал на неё. — Сядь, закрой глаза.       Поттер колебался, ему не хотелось подчиняться, но разочарование и любопытство взяли вверх. Вокруг словно исчезли все звуки, осталось лишь собственное сердцебиение, заполняющее всё пространство. Он пытался успокоиться, но сердце не слушалось.       — Твои мышцы слишком сжаты, — голос Тома прозвучал чересчур близко. — Ты ждёшь удара, но его здесь нет… По крайней мере, сейчас.  Расслабиться было трудно. Гарри привык быть настороже, готовым защищаться в любую минуту. Но в Атлантиде его защита была бесполезна, атланты били гораздо глубже. Он был совсем один, а рядом его плющило присутствие Архивариуса.        — Я… я не знаю, как это делать, — с трудом признался он, не открывая глаз. — Даже когда хотел тишины, она всегда была заполнена то мыслями, то воспоминаниями…       — Знаю, — неожиданно согласился Том, и Гарри даже почти уловил в его голосе понимание. — Ты используешь шум как защиту. Боишься, что, если станет тихо… ты исчезнешь.        — Может быть, — тихо ответил Гарри, открыв глаза. Том стоял в шаге от него с выражением превосходства и заинтересованности, скрестив руки на груди. — А ты боишься, что если станет громко, ты тоже исчезнешь?       Лицо атланта едва заметно дёрнулось, однако Архивариус быстро прикрылся привычной ледяной коркой.        — Моя личность не зависит от внешнего фона.        Он развернулся и направился к своему рабочему месту, оставляя Гарри одного. Но перед тем как сесть, он бросил:       — Старайся лучше. Позволь звуку быть. Может быть, тогда он сам тебя найдёт.        Некоторое время Гарри прожигал взглядом спину атланта, тот даже не дрогнул. Мужчина не понимал, что делать и этих расплывчатых подсказок Архивариуса, от которых совершенно не было проку. И внутри него прорастало желание доказать этому высокомерному и уродливому существу, что он способен учиться.        Первые попытки настроиться на базовую частоту были тщетны и сопровождены головной болью. Гарри закрывал глаза, пытаясь замедлить пульс, и натыкался на спутанный клубок собственных мыслей. О «Нептуне», команде, Грюме и его безумных глазах, Левиафане, сирене, Владыке и Архивариусе. Спаслись ли они? Что говорят о кружении? Отважатся ли они вновь выйти в океан? Сбудутся ли их мечты? Гарри сжимал челюсти, отгоняя эти образы, но они возвращались заново. Внутри разрасталось разочарование, а Том фиксировал каждую неудачу артефакта с отстраненной внимательностью. Это всё бесило до скрежета в зубах и желания швырнуть что-нибудь в невозмутимую фигуру атланта. Но Поттер сдерживался, упрямо пытался снова и снова.       — Как мне позволить прийти этой частоте, если я даже не знаю, как она выглядит?  — огрызнулся Гарри, ощущая, как головная боль и голод стали острее. — Ты даёшь мне только абстракции. Что это вообще значит?       — Представь, что ты стоишь на дне океана, — голос Тома вновь звучал тише и глубже, становясь таким… что его хотелось слушать, не перебивая. — Вода вокруг тебя движется, течения проходят сквозь тебя. Ты не пытаешься их остановить. Просто стоишь и чувствуешь их движение.        Новая попытка потерпела неудачу. Где-то глубоко внутри него сидел страх, что если он затихнет, то действительно исчезнет. И никто не вспомнит, что он вообще существовал. Именно этот страх блокировал дальнейшие попытки настроиться на базовую частоту в последующие циклы.        Когда второй цикл подходил к завершению, Том молча покинул архив. Гарри потянулся и пошёл к своей кровати, но взгляд зацепился за нечто важное. На самом краю консоли Архивариуса лежала маленькая перламутровая ракушка – не та, что пережила с ним крушение «Нептуна». Она выглядела так, будто её оставили специально. Гарри взял её в руки, она ещё хранила следы чужого касания. Он поднёс её к уху и услышал тишину. Головокружение стало чуточку терпимее. Перед сном Гарри крутил её в руках, размышляя о поступке Архивариуса.          ***       Маленький Гарри стоял по пояс в чёрной воде, сжимая в ладони потерянную ракушку. Острые края впивались в кожу. Небо заволокло тучами, где-то там далеко виднелась суша. Он двинулся прочь из воды, но океан так легко не отпускал. Спустя пару шагов ему навстречу медленно поднялась фигура. Детский, худощавый силуэт, лицо которого одновременно напоминало Тома и Мать Бездны. Он подошёл близко, обвил своими маленькими ручками Гарри за пояс и с надеждой спросил:       Мне страшно… Ты останешься со мной, мамочка?        Гарри попытался отшатнуться, но водная гладь сомкнулась вокруг него, стискивая в удушающих объятиях. Ракушка в руке громко треснула и рассыпалась на части. Вокруг них появились безликие дети, больше похожие на людей, чем на атлантов. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но их с головой накрыла волна. Отовсюду слышались крики, они накладывались друг на друга, образуя звуковое варево.        На…        …помощь...       Мамочка…        …дно…       Я…       …один…          ***       Он сел, хватая ртом воздух и панически ощупывая горло. Чувствовал себя так, словно его вытащили из воды за мгновение до того, как захлебнуться. Том сидел на краю ложа, за безупречно прямой осанкой скрывалось легкое напряжение в плечах. В одной руке он держал кристалл для записи; вторая рука лежала на колене, пальцы подрагивали. Том выглядел так, будто с трудом отвёл себя от чего-то важного. Архив ещё спал, лишь тусклое свечение стен и амулета атланта разгоняли мрак вокруг.       — Ты… — прохрипел Гарри, уставившись на ночного гостя с непониманием. — Что здесь делаешь?       — Ты вновь издавал вибрацию, — сказал Архивариус, не сдвинувшись с места. Его голос звучал слишком сдержанно. — Это было… интенсивно. — он сделал паузу, пальцы сжались на колене. — Я решил, что присутствие стабилизатора может предотвратить повреждение нервной системы.               Поттер бросил взгляд на кристалл в его руке, Том слегка приподнял бровь и пояснил без капли смущения:       — Мозговая активность во время кошмаров может раскрыть структуру вмешательства Матери. Я записывал. Атлант говорил так, будто проводил плановую запись показателей. Однако пальцы сжимались с силой, жабры приоткрыты для вбирания и фильтрации воздуха, насыщенного запахом страха.        — И сколько ты здесь сидел?       — Часть цикла, — уклончиво ответил Том. — С того момента, как частота сердечных сокращений превысила норму на 67%. Это могло привести к последствиям для тканей мозга.       — Ты… беспокоился… обо мне? — растерянно спросил Гарри. Он не привык к чужой заботе, пусть даже под видом научного интереса. Лицо Архивариуса скривилось в гримасе, делая его черты лица более жуткими. Голос стал жёстким, вернулась былая надменность.        — Я забочусь о сохранности образца.       — Ага, —  криво усмехнулся Гарри. — Конечно.        — Не зазнавайся, поверхностный мусор, — прошипел Том, обжигая щёку мужчины небольшой искрой.        — Ай! — воскликнул Поттер, отодвигаясь подальше от атланта. — Я понял. Понял.        Он откинулся на подушку. Присутствие Тома, несмотря на его настроение, успокаивало. Однако молчал Архивариус недолго, любопытство терзало его.       — Что тебе снилось?        Гарри неосознанно сжался, сомкнув веки. Он ненавидел, что его страхи искажают до безликих строк и записывают в протокол. И ещё больше ненавидел, что сейчас Том вновь выглядел как сирена из кошмара. Те же пугающие черты, та же отстранённость.        — Какая разница?       — Кошмары – это выброс подавленных данных, — заметил он с научной заинтересованностью. — Твой мозг пытается интегрировать воспоминание о вмешательстве Матери, но не имеет конкретного алгоритма. Как результат... искажённая симуляция, —  он сделал паузу. — Интересно, повторяется ли образ Матери или есть вариации?        — И что, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе всё в мельчайших деталях? Чтобы ты мог записать это в свою коллекцию? — фыркнул Гарри, стараясь скрыть собственную тревогу.       — Это было бы информативно, — подтвердил Том. — И входит в часть твоего обязательства.        — Потом, — отрезал Гарри, поворачиваясь спиной к атланту.        Воцарилось натянутое молчание. Мужчина чувствовал на своей спине тяжесть взгляда Архивариуса и ожидал приказа или требования, подкреплённого очередными протоколами. Но Том лишь сказал:       — Как знаешь.        Слова прозвучали слишком просто. Гарри невольно обернулся. Лицо Архивариуса было непроницаемо, но в уголках губ скрывалось подавленное негодование. Видимо, спокойствие давалось ему с трудом. Том поднялся, собираясь покинуть архив, но Гарри остановил его вопросом:        — Том… у Матери были дети?         — Да. Наследный принц.        — И… всё?       — Да.       — Она говорила, что похоронит меня рядом с другими детьми… — едва слышно сказал Гарри, утыкаясь носом в подушку.        Тишина была долгой.        — Мать Бездны не ограничилась одним образцом, — наконец заметил Том. — Ты мог быть не единственным...       Внутри Гарри закипела злость на всех атлантов и их цивилизацию. Мать Бездны искалечила его разум, а Архивариус пытался препарировать эту травму.        — Ты хочешь услышать, как я тонул, — резко сказал Гарри, садясь на кровати и впиваясь взглядом в Архивариуса. — Как она смотрела на меня и влезла внутрь? И оставила там эту.. эту..        Чёрные глаза Тома остались безразличны, но жабры дёрнулись, а челюсть слегка сжалась.        — Твои эмоции… — начал он.       — Да, мои громкие и уродливые эмоции! Те самые, которых у вас нет! — Гарри поднялся, чувствуя, как его вновь трясёт, но уже от ярости. Он остановился в паре шагов от атланта. — В пасть морскому дьяволу! Изучай их! Но не говори мне, что это просто «данные».        Он замолчал, гнев ушёл, оставив после себя только стыд и ожидание приказа или замечания, что подтвердило бы его представление об Архивариусе как о бездушном подводном существе. Но Том молчал, разглядывая Гарри без капли презрения.       — Ты прав, — тихо сказал он. — Твой опыт не измерить приборами. Но она что-то увидела в тебе, и я хочу понять, что именно.        Что-то в голосе Тома заставило Гарри замолчать. Какое-то время они смотрели друг на друга, не решаясь заговорить. Атлант казался усталым, а на рукаве одеяния мужчина заметил пятно.               — У тебя… одежда грязная, — неловко буркнул Поттер.       Том не ответил, продолжая прожигать его взглядом. Они почти синхронно развернулись и направились в разные стороны: Гарри – к кровати, Том – к выходу. И когда дверь за Томом закрылась, он вдруг понял, что впервые за долгое время был кто-то, готовый сидеть у его постели и слушать его кошмары.  В голове крутилось слишком много мыслей. Мужчина поднёс к уху ракушку. Только тишина и перламутровое молчание в ладони, даже голод не беспокоил какой-то время.       Четвёртый цикл начался с ощущения, что его выпотрошили. Тело слушалось плохо, голова гудела и кружилась от голода. Он не ел уже четыре цикла. С тех пор, как в последний раз отказался от мерзкой пищи, которую Том назвал питательным концентратом. Том больше не приглашал его, и Гарри, стиснув зубы, делал вид, что ему всё равно. Это была детская и упрямая глупость, но глубоко внутри него сидел тот же самый мальчик, которому приходилось жить в чулане под лестницей. Мальчик, который помнил, каково это выпрашивать еду, одежду, учебники, разрешение выйти из чулана. Насколько унизительно получать отказ или вечное напоминание о данной вещи. И вот теперь его базовые потребности зависели от чужой милости: он пользовался душем и туалетом Тома, носил его одежду, пил его чай. Гарри не мог позволить себе даже иметь личные вещи, не говоря уже о независимости. Он не хотел просить помощи, предпочтя страдать от слабости. Однако сейчас, чувствуя, как желудок сводит спазмами, Гарри понял, что переоценил свои силы.        Он пытался медитировать, но голод мешал сосредоточиться. Поттер уставился в потолок, где свечение мерцало в такт чему-то далёкому. И думал о жирном и пересолённом мясе из жестяной банки на борту «Нептуна», которое сейчас казалось пищей богов. Он вспоминал душистый хлеб из детства, который пекла тётя Петунья по воскресеньям, и то, как воровал тёплую горбушку и прятался в саду, чтобы съесть её, не делясь с Дадли. Вспомнил запах жареного лука из закусочной на набережной, где команда «Прометея» иногда отдыхала после экспедиций. Гарри даже уже подумал о горьком чае из водорослей, что изредка предлагал атлант. Чай был далёк от того, что пьют на поверхности, но он хотя бы немного притуплял голод. Желудок заурчал, нарушая непоколебимую атмосферу архива. Мужчина обхватил себя руками, стараясь согреть внутреннюю пустоту. Датчики архива фиксировали изменение его состояния, отмечая критически низкий уровень глюкозы в крови. Но Том молчал, Гарри не просил.        Гарри лёг спать ещё до того, как Архивариус ушёл. Сон наконец-то был пустым без сирены, пляжа, ракушек и зелёной воды. Мерцающее синее свечение в стене сменилось на чуть более перламутровый оттенок, предвещая утро. Голова была яснее, тело ныло, в горле сухо.         — Что снилось? — задал Том привычный вопрос, на который до сих пор не получил подробного ответа, но пока не торопил.        Мужчина вздрогнул, не сразу приметив Архивариуса. Тот расслабленно сидел на полу, почти слившись со стеной. И выглядел иначе. На одежде вновь были пятна, кончики пальцев, обычно безупречно чистые, были испачканы чем-то похожим на землю. Казалось, он только что завершил сложную работу и с нетерпением хотел поделиться результатами.       — Ничего, — настороженно ответил Поттер.        Том слегка наклонил голову, скользя взглядом по лицу Гарри и отмечая бледность кожи, остроту скул и тени под глазами.        — Ты давно не ел.       — Не хотелось, — неуверенно усмехнулся Гарри.       — Лжёшь, — резко отрезал Архивариус.       Слова застряли в горле. Поттер чувствовал себя унизительно, будто его слабого, голодного и сломленного выставили на всеобщее обозрение.        — Я не просил твоей помощи, — его голос звучал так же упрямо, как в детстве.       — Ты бесполезен. И это неприемлемо, — ответил Том, поднимаясь с пола. Движение вышло быстрым и резким. Он направился к выходу, и на пороге небрежно бросил через плечо. —  Пойдём.        Хотелось отказаться и остаться на месте, показать, что не нуждается в подачках. Но тело требовало любой еды, даже отвратительной. Голод победил гордость, и Гарри последовал за Томом чуть ли не вприпрыжку.        В покоях Архивариуса витал новый аромат, что-то землистое и влажное. На низком столике стояло несколько разных чаш, над одной из которых поднимался лёгкий пар.        — Ешь, — приказал Архивариус, пододвигая к Гарри дымящуюся чашу.         В ней лежало нечто, напоминающее пюре. Цвет был бледно-лиловым с синеватым отливом. Текстура была мягкой, крахмалистой. Запах слабый, но узнаваемый с лёгкой ноткой печёной кожуры. Рядом была плошка с небольшими кристалликами соли. Желудок свело новым спазмом, но Гарри не мог заставить себя взять ложку. Он вспомнил их разговор несколько циклов назад, когда Том впервые упомянул о возможности использовать гидропонные секции. Тогда это казалось пустой фразой, но… Архивариус действительно потратил время и ресурсы, чтобы вырастить для него еду.        — Думаешь, что это слабость? — спросил Том с лёгким раздражением, подмечая нерешительность артефакта. — Глупец. Если ты не будешь поддерживать своё тело самостоятельно, то вновь будешь погружен в сон.        Дрожащей рукой Гарри посыпал немного соли сверху и попробовал. Картофельное пюре было тёплым, будто его только приготовили и дали немного остыть, чтобы не обжечься. Во вкусе присутствовал металлический привкус. Не хватало масла, которое бы давало жирности и насыщенности. Но пюре наполняло желудок тяжелой и обволакивающей массой. Сам Том не ел, наблюдая за реакцией артефакта. Тот ел с жадностью и наслаждением. Гарри доел всё.        — Приемлемо? — поинтересовался Том, переводя взгляд с пустой чаши на Поттера. Мужчина кивнул, вытирая рот запястьем. На губах сохранился металлический привкус, но он не казался отталкивающим.        — Да. Спасибо. Только… —  он поморщился, прислушиваясь к организму. — Металлический привкус…       — Следствие повышенного содержания марганца в питательном растворе, — Том сделал едва заметный кивок, принимая замечание к сведению. — Метод будет доработан.       — Откуда запах земли? Это даже... почти приятно.        — Аэрированный субстрат на основе переработанных органических отходов и минеральной пыли, — пояснил Том, беря в руки чашу с желе. Он слегка нахмурился, разглядывая остатки пюре на дне чаши. — Фиолетовый цвет – побочный эффект от антоцианов в клубнях под воздействием специфического спектра света ламп. Не влияет на питательную ценность, но если эстетически неприемлемо…       — Нет, — перебил Гарри, улыбнувшись. — Цвет хороший, просто… неожиданно. Я не привык к фиолетовой еде.        Гарри откинулся на спину, уставившись в потолок. Сытость разливалась по телу, делая его одновременно тяжёлым и лёгким. На его лице расцвела улыбка, которую Том не видел прежде.  Его взгляд внимательно изучал черты лица артефакта: напряжение в челюсти исчезло, дыхание ровное. Его брови слегка сдвинулись.       — Ты выглядишь стабильнее, — удивился Архивариус, не ожидая такого быстрого восстановления.       — Ага. Почти чувствую себя человеком.        — Есть ли иные… предпочтения? — спросил Том. В его голосе смешались осторожность и любопытство, что присутствовали при разговоре о кошмарах.         Прежде чем ответить, Гарри задумчиво покусал губу, прикидывая возможности подводного агрокомплекса:       — Зелень? И… что-нибудь красное. Чтобы видеть цвет… а то здесь всё… синее, зелёное или чёрное.        Том замер с поднятой к губам чашей. Гарри заметил, как жаберные щели дрогнули. Его взгляд остановился на собственных руках, которые всё ещё пахли землёй. Просьба о цвете явно выходила за рамки его прагматичных расчётов.       — Будет рассмотрено, — произнёс он с лёгкой заминкой, возвращаясь к своему завтраку.        Через несколько циклов (около четырех, насколько Гарри смог посчитать) Поттер отметил, что его тело начинает привыкать к давлению. Глубоководная адаптация проходила тяжело: уши закладывало, суставы ныли от ощущения сжатости. И головная боль – вечный спутник Гарри с момента кружения «Нептуна». Когда мужчина тёр виски, пытаясь унять боль, Архивариус делал пометки в своём журнале. Наверняка, что-то презрительное о неспособности артефакта адаптироваться к батиальному давлению.        Ночью Гарри почти не спал. Он лежал на своём ложе и слушал, как бьётся сердце. Иногда мужчина вспоминал момент, как он выдирал данные из системы «Нептуна», как они были с ним весь путь до Атлантиды и как легко он о них забыл и выкинул вместе со всеми своими вещами. Ведь на том портативном диске хранились все его труды за время экспедиции. Если уж не открытие Атлантиды, то хотя бы материал на пару статей… Мысли казались бесполезными в нынешних реалиях, но обида… вгрызлась стальными клешнями и не отпускала. Гарри размышлял, как попросить Архивариуса вернуть их ему, но отметал от себя данную идею и старался убедить, что когда (если) он выберется, то у него будет более впечатляющий материал, которого хватит и на статьи, и на книгу, да хоть на диссертацию. Сны приходили только когда истощение брало верх. Он просыпался разбитым, в ожидании нового цикла и нового ритма жизни архива.       И всё же Гарри не сдавался. Он упорно продолжал медитировать. Иногда казалось, что ему удаётся ухватить за что-то неизвестное, но оно ускользало столь же незаметно, как и появлялось. Капилляры в носу лопались каждый раз при незадавшемся контакте с кристаллами. Гарри уже не обращал внимание, но временами Том смотрел на капли с какой-то сложной эмоцией, дыша значительно глубже.        Но он продолжал пытаться.       В один из циклов Гарри не удавалось заснуть. Он сел на платформу и закрыл глаза, позволяя себе быть самим собой. И в какой-то момент, что-то изменилось. Он представлял себя на дне океана, как и советовал атлант. Течения проходили сквозь него, мысли стали мимо проплывающими рыбами. Гарри смотрел, как они исчезают в темноте глубины, едва касаясь его боков. И тогда родился звук. Далёкий, как эхо шагов в пустом зале. Веки распахнулись. Он не знал, сколько времени прошло. Его лицо было мокрым от слёз, сердце билось медленнее с небольшой задержкой. К утру приобретённый ритм был потерян. Гарри ничего не сказал Тому.          В следующий цикл Поттер решил не просто добраться до базовой частоты, но и вскрыть секреты «Поверхностной акустики». Настроиться получилось в этот раз быстрее. Через гул собственного пульса пробился тонкий, почти неразличимый звон колокола. Мужчина замер, боясь спугнуть его. Звук становился громче и чище, он пульсировал в такт чему-то, что Гарри не мог понять, но чувствовал всем костяком. Где-то совсем близко оказался Том, его спокойствие вклинилось в компанию Гарри и звука, но Поттер проигнорировал его. Он позволил звуку заполнить себя, осознавая, что это отклик кристалла. Кристалл говорил с ним через каждую клеточку тела, делясь своими знаниями, которые влились в него загадкой на чужом языке. Когда Гарри открыл глаза, Архивариус стоял рядом с выражением, которое казалось одобрительным.        — Ты услышал.       — Да, — выдохнул Гарри, чувствуя странное тепло. — Что это было?       — Ты начал резонировать, — ответил Том, в его голосе впервые прозвучало удовлетворение.        — Я правда сделал это! — удивлённо сказал Гарри. Искренняя улыбка расползлась по лицу сама собой. Атлант не отреагировал.       Дальнейшие циклы в архиве были погружением в океан знаний древнего мира, который хранили в себе кристаллы. Гарри прижимал кристалл над сердцем и закрывал глаза. Вибрации пробивали кожу, добираясь до костей и внутренностей. Звук становился почти осязаемым.        Первый кристалл открыл ему песню кита, плавающего в океане задолго до того, как простые формы жизни ступили на берег. Кит искал кого-то годами, но никто не отвечал. Чужая печаль, вплетённая в вибрацию. И вновь слёзы текли по лицу, хотя он не мог точно объяснить их причины. Гарри стало стыдно за них, однако Том заметил их раньше, чем он отвернулся. Второй кристалл показал подводный, древний шторм. Вода сжималась, давление становилось невыносимым, кораллы рушились, рифы трещали. Шторм длился столетие в истории, и несколько часов пульсирующей болью в черепной коробке Гарри. Другие кристаллы хранили голоса различных существ, воспроизводя их эмоции через звуки. Он пытался составить словарь ощущений, но каждый кристалл был настолько уникален, что слова будто теряли смысл.        Один кристалл отличался даже внешне: чёрный и без блеска. Сначала была только пустота, будто ни мира, ни жизни никогда не существовало. Но тишина была обманчива. Её нарушил нечеловеческий плач такого масштаба, что он не мог поместиться в человеческом теле даже слабым отголоском. Гарри отбросил кристалл. Он лежал на полу, тяжело дыша, мышцы подергивались от спазмов. Том появился рядом и смотрел на кристалл, лежащий на полу. В его глазах мелькнуло узнавание.        — Это запись пустоты, — тихо сказал он. — Очень старая.        Мужчина хотел спросить, что это значит, однако внутри всё ещё звучал плач, мешая говорить. Архивариус опустился на одно колено и поднял кристалл. Он держал его на ладони, пальцы слегка дрожали.        — Плач океана, когда был только ветер и вода, — неслышно сказал Том. — Когда понял, что он один.       Впервые Архивариус показал себя настоящего – того, кто жил в пустоте и одиночестве. Гарри не знал, что сказать, чувствуя, как чужая печаль давит на него со всех сторон. Том не торопился уходить, смотрел то на кристалл, то на артефакт. Гарри попытался подняться, оперся рукой о край платформы и губам побежала тёплая струйка крови. Он вытер её, оставляя грязный след на коже. Взор Тома был прикован к крови, которая вновь медленно поползла по верхней губе. Жабры на шее открылись максимально широко, стараясь вобрать как можно больше воздуха.  Атлант осторожно поднял свободную руку, перепонки между пальцами натянулись. Ногти были слегка загнуты, напоминая когти. Его ноготь легко коснулся верхней губы артефакта. Гарри вздрогнул от прохлады кожи и остроты ногтя атланта. Том провёл им вверх, собирая каплю крови медленно и аккуратно.        — Я должен… — начал Том, но голос сорвался.        — Том, — позвал Гарри, дрогнувшим голосом. Он не знал, почему не отстранится и оттолкнёт его руку.               Глаза атланта были прикованы к капле, которая теперь покоилась на кончике его ногтя. Он поднял руку, рассматривая кровь на свету. Его черты лица казались острее, в глазах читалось... желание. Он хотел попробовать его кровь, узнать, что в ней скрыто. Жабры дрожали, Гарри услышал его глубокий вдох. Том резко поднялся и держал руку так, будто боялся уронить каплю.       — Куда ты? — спросил Поттер, не двигаясь. В голосе прозвучала тревога, происхождение которой было неясно.         — Я должен… проверить, — глухо ответил он, скрываясь за дверью торопливым шагом.        Гарри так и остался сидеть на полу. Он снял очки и с силой протер лицо рукавом, думая о том, что Том собирался сделать с его кровью. Вокруг царила тишина, в которой всё ещё звучал древний плач океана.