вера.

— Остановите, остановите, пожалуйста! — желудок резко скрутило, а выворачивать его на сидение машины незнакомца не очень хотелось. Неравнодушный мужчина лет шестидесяти, подобравший Арсения километров двадцать назад, удивленно посмотрел на побледневшего парня и остановил машину у обочины. — Спасибо, я дальше сам. Арсений буквально выпрыгнул из машины, неприлично громко хлопнув дверью потрепанного логана, но было плевать. Все силы организма уходили на сдерживание рвотных позывов и возможность хоть сколько-нибудь держаться на ногах. Во рту неприятно горчило, холодный ветер пробирал буквально до костей — не спасала даже накинутая на майку шуба. Хотя что он хотел в конце ноября. Выворачивать желудок пришлось тут же на обочине, как только сзади послышался звук отъезжающего автомобиля. Отвратительно. Мерзко от самого себя. Давно такого не было. Желудочный сок остался во рту тонким неприятным слоем, но воды, чтобы смыть это ощущение, не было. Арсений был готов съесть подтаявший грязный снег, который выпал прошлой ночью. Вокруг было ожидаемо темно. Машины поздним вечером тут ездят нечасто, да и Арсений не уверен, где именно находится это «тут». До трассы, судя по отсутствию каких-либо звуков еще далеко, а ноги еле держат. Противный мокрый снег медленно оседает на землю, волосы, лицо, пока Арсений, сидя на корточках, вытирает рот и без того грязным рукавом потрепанной шубы. Отвратительно. Следующие десять минут он сидит на обочине, пытаясь найти силы встать и пойти хоть куда-нибудь. В любом направлении, лишь бы подальше от того проклятого дома, из которого удалось съебаться около часа назад. Ноги в легких осенних ботинках уже прилично замерзли, как и ладони. Сегодня ночью обещали минус. Идя вдоль дороги, он с надеждой смотрит на побитый экран старой «пятерки» и верит, что связь вот-вот появится. Деньги на симке вроде были, на один звонок должно хватить. Лишь бы Саша взял трубку, лишь бы посадил в свой теплый внедорожник и увез от этого кошмара. Связь появляется с первыми домами спустя минут пятнадцать медленной ходьбы. Арсений набирает Сашу снова и снова, пытаясь дозвониться. Получается, кажется, попытки с тридцатой, когда он уже сидит на советской бетонной остановке, в которую усилившийся снег залетает реже. Пальцы вяло набирают нужный номер, еле двигаясь от холода, а телефон грозится отключится то ли из-за холода, то ли из-за низкого заряда батареи. — Але, — слышит знакомое дыхание в трубке и резко становится не так страшно. — Саш, забери меня, Саш, пожалуйста, — почти шепчет, едва двигая губами, сильнее укутываясь в намокшую шубу. Холодные джинсы неприятно липнут к ногам, а в голове туман. — Арс? Ты где? Откуда забрать? — Арсений не знает, где он, поэтому медленно высовывается с остановки, выглядывая под тусклым фонарем какой-нибудь опознавательный знак, потому что название деревни на въезде он не увидел. — Воронино, где-то под Новгородом, наверное, — отвечает спустя пару слишком долгих минут. — Забери, пожалуйста. Телефон вырубается, но Арсений знает, что Саша приедет. Он всегда приезжает, всегда забирает, всегда заваривает теплый чай, всегда говорит, что все будет хорошо и всегда обнимает во сне. Внимание привлекает коричневый указатель. Церковь Успения Пресвятой Богородицы. Арсений бредет в сторону виднеющихся куполов в почти бессознательном состоянии. В груди появляется теплое чувство. Семилетний он ходил в церковь с бабушкой, читал библию, молился перед сном и натощак пил святую воду, трижды перекрестившись правой рукой. Двадцатисемилетний Арсений раздвигает ноги перед богатыми мужиками за пару бумажек, почему-то имеющих ценность в современном обществе, и заливает в себя литрами алкоголь, лишь бы ничего не помнить утром. Церковь приличная — наверное, прихожане заботяться или местный иерей. Дверь оказывается не заперта, и Арсений несмело входит в слабо освещенное помещение. Батареи шпарят, внутри тепло и пальцы начинает покалывать из-за возвращения к ним чувствительности. Арсений не видит и не слышит ни одного человека, кажется, даже священника нигде нет. Он медленно идет вдоль стен по часовой стрелке, всматриваясь в иконы, которые, ему кажется, смотрят на него с осуждением. Вокруг слишком много золотого цвета, который при свете дня обычно режет глаза, но сейчас, в полутьме, словно притягивает к себе. По спине бегут мурашки, когда Арсений оглядывает иконостас, а голова начинает кружиться. Он сильнее кутается в промокший мех и спешит отойти подальше, на этот раз останавливаясь у знакомой иконы Пресвятой Богородицы. Арсений долго всматривается в изображение святого лика, и картина перед глазами начинает плыть. Ему кажется, что Богородица протягивает к нему руку, но резко отдергивает в последний момент и сводит брови, выражая свое недовольство самим Арсением. Сознание постепенно ускользает, но он продолжает стоять перед иконой, как будто больше ничего в этом мире не существует. В голове набатом бьет мысль, что Бог от него отвернулся. Арсению становится себя жаль — хочется снова стать семилетним мальчиком, почитающим веру. Он теряет счет минутам, в течение которых не разрывает мнимого зрительного контакта с иконой, прежде чем опустится на деревянный пол, почти на тоже место, где с его ботинок натекла лужа. Он закрывает глаза, сцепляет руки в замок на груди, — бабушка учила по другому, но это единственное, что не дает потерять ему связь с реальностью и собственным телом, — и читает заученную с дества «Отче наш». Арсений знал, что пытаться вымолить прощение — абсолютно бесполезная затея. Он смешал себя с грязью, ему противно от самого себя, а Богу тем более. Но, может, если он простоит так пару часов до приезда Саши, из раза в раз читая молитву, то исчезнет хотя бы отвращение к себе? Даже сам Арсений в эту идею верит слабо. Странно, что он вообще во что-то верит. — И прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, — Арсению кажется, что он слышит чей-то голос, когда заканчивает молитву, но, наверное, он просто сходит с ума, поэтому лишь начинает молитву сначала, не обращая внимание на вторящего ему. Он открывает глаза, когда сохранять равновесие на коленях становится совсем тяжело. Дышит часто, прерывисто, как будто пробежал пару километров или прорыдал несколько часов. Сознание уплывает окончательно, когда взгляд впивается в пряжку ремня перед самым носом. Где-то в районе солнечного сплетения саднит, потому что Арсений знает, чем чревато такое положение тел, но встать на ноги или хотя бы поднять глаза сил недостает. Чужая рука мягко ерошит все еще слегка влажные волосы, и Арсению думается, что он умер. В нем говорят усталость, выпитый коньяк и откуда-то взявшаяся вера в Бога. Иронично, что Бог, видимо, в Арсения не верит. — Ты откуда? — спрашивает незнакомый голос, и Арсению все же приходится медленно поднять голову, чтобы увидеть перед собой буквально двухметрового молодого человека с кудряшками. Антон в эту секунду давится воздухом, встречаясь с синевой чужих глаз. — Из Питера, — скорее всего, незнакомец хотел узнать далеко не это, но у Арсения мозг не способен отдавать адекватные команды телу, которое все еще чуть пошатывается для удержания равновесия. — Как думаешь, Он меня слышит? — Арсений пытается указать взглядом куда-то в потолок, из-за чего в шею отдает неприятным спазмом. — Он слышит всех, кто к Нему обращается, — улыбается молодой человек, продолжая едва ощутимо перебирать пряди темных волос. — Что у тебя случилось? Арсений качает головой в отрицательном жесте и тихо смеется. Еще он первому встречному не рассказывал, как его чуть по кругу не пустили, в прямом смысле слова, на юбилее какого-то чинуши. — Как тебя зовут? — спрашивает Арсений, хватаясь руками за бедра молодого человека, все еще не находя в себе сил встать на ноги или хотя бы не терять равновесие. — Антон. А тебя? Арсений вдруг тихо вновь смеется, утыкаясь лицом куда-то в область чужого паха. Наверное, Антон примет его за сумасшедшего, но главное — дождаться Сашу, который должен вытащить из этого дурдома. — Арсений. Пальцы в волосах едва ощутимо сжимаются, и Арсений еле сдерживает новый порыв смеха. Он знает, что значит этот жест, и, наверное, если его сейчас трахнут в рот, возражать не будет. — Что? — он слегка отстраняется, поднимая на Антона поплывший взгляд. В шубе теперь жарко, от этого голову мажет еще сильнее, чем прежде. — Хочешь? Арсений неоднозначно кивает — ему терять уже нечего. В сознании пусто, Бог от него точно отвернулся, теперь и он сам повернется к нему задницей. Наверное, Арсению прощение было и не нужно. Не пришел он еще к тому, чтобы отмаливать свои грехи. Ему все еще просто мерзко от себя же самого. Молитва была минутной слабостью, а так он сильный — справиться сам. — Мы в церкви, — Антон знает, что протест слабый. Если бы сидящего на коленях Арсения это волновало, он бы и не предлагал. А Антону хочется. Он и сам знает, что херовый из него праведный христианин. Сколько бы молитв он не прочитал в стенах церкви, выйдя он все равно сматериться на первую же кочку, выкурит за углом сигарету, а на выходных выпьет пива с городскими друзьями. — У тебя почти встал, — сколько бы Антон не строил из себя добродетеля, от правды не убежишь. Арсений красивый, взгляд у него поплывший, шуба спадающая с бледных плеч, растрепанные волосы, и стоит он перед ним на коленях. — А ты хочешь? — Арсений пожимает плечами в ответ. Ему по большей части плевать. За простое человеческое «спасибо» он давно ни с кем не спал, но и денег бы от Антона не принял, чтобы лишний раз не чувствовать отвращение. Антон ему уж точно не противен. Минута, в течении которой они смотрят друг другу в глаза, кажется часом, неделей, может, вечностью. Первым сдается Арсений, опуская взгляд и ловко расправляясь с ширинкой. В помещении тепло, и он не стесняясь стягивает джинсы Антона куда-то к коленям, проводя языком по члену через слой ткани. Судорожный вдох разрезает густую тишину вокруг, и Арсений почти довольно хмыкает. Он наслаждается не столько процессом, сколько возможностью его контролировать. Давно забытое чувство собственной субъектности во время секса медленно заполняет остатки сознания. Трусы он так же стягивает к коленям, облизывает свою ладонь, собирая все микробы мира сего языком, и пару раз проводит по чужому члену, прежде чем аккуратно коснуться головки губами. Солено, но не отвратительно. На пробу он ведет губами до середины ствола, помогая себе рукой. Антон сжимает его пряди в своей руке, и Арсений думает, что сейчас будет как обычно — грубо, быстро, почти больно. Но Антон не направляет, не указывает и не заставляет, с благодарностью принимая то, что дают. Несколько минут Арсений лениво посасывает член, уделяя внимание в основном головке, обводя ее языком, загоняя за щеку, выполняя действия почти механически, опираясь на мышечную память. Антон дышит тяжело, старается не сорваться в быстрый темп, позволяя Арсению самому решать, что он будет делать. Арсений ему за это благодарен. Наконец, вдоволь наигравшись, Арсений пропускает член глубже. Рвотный рефлекс давно позабыт, и Антон чувствует, как упирается в горло и не сдерживает стона. В ответ получает дополнительную стимуляцию — Арсений почти довольно мычит. — Боже блядский, — выдыхает Антон, когда по его члену проводят языком от основания к головке и дают возможность толкнуться в рот самому. Арсений пытается тихо посмеяться в ответ, но Антон совершает очередную фрикцию. Контроль Арсений частично передает Антону, когда кладет ладони ему на бедра и позволяет медленно толкаться в свой рот, насаживая на член почти до конца. Он прикрывает глаза, не желая смотреть на Антона и помогает языком. Слюна вместе со смазкой начинает стекать по подбородку, но он даже не пытается вытереть лицо, послушно втягивает щеки в тот момент, когда практически утыкается носом в лобок, создавая дополнительную стимуляцию. В голове пустота, но такая тяжелая, что становится почти обидно. Опять он отсосал. Не конкретно у Антона, у жизни в целом. Арсений не замечает, в какой момент чувствует на языке горечь чужой спермы, на автомате сглатывает и вдруг слышит тихое: — Бля, прости, я не должен был, наверное… — Забей, я привык, — к потребительскому отношению или ко вкусу спермы Арсений тактично не уточняет. Он все-таки вытирает слюну многострадальным рукавом. Надо попросить Сашу отнести шубу в химчистку. А лучше сжечь к чертям. Антон суетливо натягивает трусы и джинсы, как только отходит от оргазма, и садится на одну из лавочек возле ближайшей стены. Похлопывает по месту рядом, приглашая Арсения, но тот продолжает стоять на коленях, всматриваясь во вновь открывшуюся взгляду икону. — Избавь нас от лукавого, — одними губами шепчет Арсений так, чтобы Антон точно не слышал, и тяжело встает с колен. Тихий щелчок сустава отдается по всему телу. Арсений поправляет шубу, крестится перед иконой, хотя сам не знает, зачем это делает. Наверное, привычка. Он медленно разворачивается, не желая анализировать произошедшее и представлять, как накроет позже. Размажет, раздавит и уничтожит — вот так. — Ты куда? — удивленно говорит Антон, но со своего места на лавочке не поднимается. В голосе слышится улыбка, которую он адресует Арсению, оглядывающему помещение церкви ни живым ни мертвым взглядом. — Поздно уже, автобусы не ходят ведь. — Меня ждут, — мрачно отзывается Арсений, прежде чем покинуть помещение, кутаясь в шубу. Он знает, что Антон не будет догонять, или во всяком случае надеется. Вяло бредет к той остановке, с которой звонил Саше. Он понятия не имеет, сколько прошло времени с того звонка. На улице все еще идет мокрый снег, который слепляет ресницы, заставляя часто моргать, а потом стекает по щекам крупными каплями, как будто погода плачет вместо Арсения. Полчаса на остановке проходят незаметно. Арсений думает обо всем сегодня случившемся. От своего побега и случайного водителя, который его подобрал, до неожиданного приступа религиозности и Антона с его кудряшками. Ему хочется узнать, кто такой Антон, что он забыл ночью в церкви, но сил на это нет ни физических, ни тем более моральных. Да и смысла особого тоже. Когда подъезжает знакомый внедорожник, Арсений слабо улыбается, встает и на замерзших ногах подходит к машине. Пару секунд стоит у пассажирской двери, потом возвращается к лавочке, оставляет на ней свою шубу и быстро запрыгивает в машину. — Замерз, — Саша без лишних вопросов включает печку потеплее, ставит любимую песню Арсения на минимальную громкость и дает термос с горячим чаем. Как всегда.