Anton in Drag

Ядовитый дым обжигал лёгкие, а выдыхался уже тёплым и безвкусным. Пепел осыпа́лся на кожанку, холод пробирался под одежду, заставляя тело ёжиться. Он выбирал места поуязвимей: лицо и руки нещадно кололо ледяными иглами, заставляя вернуться в реальность. Рома затягивался, как в последний раз, напрасно стараясь выкинуть всё из головы. Не выходило. Как же выкинешь его, когда всё о нём напоминает? Волосы цвета этого снега, который сейчас повсюду. Январь, день которого напоминал их знакомство. День, когда Антон Петров впервые появился в их классе. С того дня он не покидал голову хулигана. Вообще. Даже лес, где стоял его дом. Даже сигареты эти… Он вспомнил как Петров попытался научиться курить. Вдохнул, и тут же закашлялся, вызвав у Ромы пару сдавленных смешков. Сказал что больше пробовать не будет. «Как вы эту гадасть вообще курите?», и с отвращением сморщился. Рома настаивать не стал. Нечего здоровье портить. Если своё уже не спасти, то Антону его угробить он не позволит. Сколько бы он не пытался отвлечься ничего не помогало. Мысли упрямо возвращались к Петрову, словно бумеранг. Рома ненавидел это. Ненавидел до тошноты тот факт, что его, Рому Пятифана, открытого гомофоба и грозу всей школы, угораздило влюбиться в парня. Да еще и в своего друга. Это было невыносимо. Внезапно фалангу пальца больно обожгло. Сигарета про которую он уже забыл в плену воспоминаний. — Блять... — Выругался себе под нос Пятифан. Всё, хватит. Кожа и так горела от холода, так ещё и сигарета добавила. Испустив последний клубок пара, он швырнул окурок в снег. Напоследок окинул взглядом тот самый лес, и скрылся в дверях дома.

***

Рома лежал в кровати, вновь погрузившись в раздумья, и сверлил взглядом потолок. Кромешная темнота окутала комнату, а тишина казалась гнетущей, невыносимой. Ничего не прерывало поток мыслей. Это было хуже всего. В голове был целый рой мыслей, которые были вокруг одного и того же человека. Рой невозможно было разогнать, как не пытайся. Поэтому ему оставалось лишь всё больше в нём тонуть, не в силах признаться даже себе, что ему это нравится. Нравится думать о Тохе. О его белоснежных волосах, в которые хотелось погружать ладони, вдыхать аромат, всё больше пьянея. О его глазах цвета первой листвы, во взгляде которых хотелось раствориться, вечно любоваться ими. О его фарфоровых руках с длинными, тонкими пальцами. Которые хотелось переплетать со своими и никогда не отпускать. О его губах, которые хотелось целовать, пока не задохнешься… «Эх, Тоха… Ну почему ты не девушка?...» — Частенько думал Пятифан, тяжело вздыхая. Ведь тогда бы все его мечты стали возможны. Можно было бы открыто подкатывать, бессовестно пялиться, дарить цветы, звать на свиданки, целовать так горячо желанные губы, хоть на глазах у всех… Но этому не бывать. Ведь Антон парень. Антон не педик. В этом Рома был уверен. Точнее, сам себя убеждал. «Он не такой в отличии от тебя. Он нормальный. Он не пидор» —, постоянно твердил он сам себе. Ему было мерзко от самого себя. От этой влюблённости. От этих мыслей. От всего, но только не от него. Только не от Антона. Поэтому он часто представлял Петрова, с которым проще. У которого есть косы. У которого руки и овал лица мягче. Который ходит в сарафанах и юбках. У которого женское строение тела. Антона который девушка. С которой можно встречаться, целоваться и любить не скрывая этого. Сознание, уставшее от внутренней борьбы, начало сдавать. Края реальности поплыли. Веки становились всё тяжелее. Под этот сладкий и горький самообман, где его любовь была возможна, он не заметил, как провалился в сон.

***

Они неспешно шли, уже по такому знакомому лесу. Снег тихо скрипел под ногами. Рома аккуратно держал руку спутницы в своей, их пальцы были переплетены. Они были такими же мягкими и аккуратными, как и рукавицы в которых находились. Это он знал точно. Снег падал крупными хлопьями и осядал на них. В волосах девушки их даже не было видно, словно они были горячими и растворяли снежинки ещё до того, как они осядут. Но нет, совсем они не горячие. Рома сам проверял. Они мягкие, шелковистые и пахнут так что кружится голова. Заплетенные в две косы, они лежали на плечах словно опущенные заячьи уши. Лёгкий ветерок дул в лицо, колыша пряди. Такой же лёгкий, как и их настроение. Они обсуждали всё что взбредёт в голову, беззаботно смеялись и ни о чём не думали. Смех девушки, чистый и беззаботный, звенел в воздухе. Рома был просто на седьмом небе от счастья. Он сумел ей признаться и она ответила взаимностью! Сейчас они идут за руку, смеются и более того… Они встречаются! Разве может быть на этом свете кто-то счастливее его? За разговорами и прогулкой они и не заметили, как сумерки начали окутывать посёлок, а на небе проступать первые звёзды. Но кажется, так стало даже лучше. Внезапно блондинка останавливается, крепче сжав его ладонь. Её взгляд мечется то вперед, то куда то в ноги. Было видно что она хочет что-то сказать, но не может решиться. Рома уже было хотел спросить в чём дело, и приоткрыл рот. Но она развернулась к нему и взяла его вторую ладонь в свою. Сжав их руки, девушка подошла вплотную. Пятифан растерялся и не смог вымолвить ни слова. Он почувствовал как к щеками приливает кровь. Его глаза смотрели в глаза напротив. Такие родные и обворожительные. Глаза за стёклами запотевших очков, кажется, околдовавшие его… — Я люблю тебя…— Шёпотом произнесла она три слова, от которых сердце пропустило удар. Щёки вспыхнули еще сильнее. Он перестал дышать. Тут же, он ощутил её дыхание на своих губах. Кажется он сейчас потеряет сознание… Рома прикрывает глаза, готовясь почувствовать её губы на своих и раствориться в поцелуе. Приоткрывает рот и поддается вперед. Но… Ничего не происходит. В последний момент девушка вдруг отстраняется. Не почувствовав прикосновения к губам, хулиган в недоумении смотрит на неё. Почему поцелуя не последовало? Что случилось-то? Он сделал что-то не так? Только он хотел возмутиться, как девушка вновь перебила его. — Ром… — Её голос был тихим и донельзя серьёзным. Пятифан тут же напрягся. Девичий голос прозвучал так, словно сейчас она скажет что-то очень плохое… — А ты бы… Ты бы любил меня, будь я парнем? — Тихо спросила зеленоглазая, пристально и с некой надеждой смотря в глаза Роме. Мир вокруг него завис. В ушах зазвенело так, что казалось, перепонки сейчас лопнут. Даже снег, казалось, застыл в воздухе. Идеальная картинка треснула и рассыпалась на тысячи осколков, с новой силой вонзаясь в старую, вечно ноющую рану. Тело среагировало раньше мозга. Пальцы сами разжались, выпуская её руки, мгновенно заледенев. Внутри него всё сжалось, будто его обтянули колючей проволокой. — Ты чё, — Его голос прозвучал грубо и хрипло, сам по себе. — Я же не педик! Что за вопросы?! Было ощущение словно он её ударил. Румяные щёки вмиг побледнели. Глаза, что секунду назад были такими тёплыми, округлились от немого ужаса, а зрачки задрожали. Она сделала маленький, но резкий шаг назад, и было в этом движении что-то настолько… Знакомое. Тут же он опомнился. Он не хотел повышать на неё голос, но крики вырвались сами собой. Он метнулся обратно к блондинке, желая успокоить. Её голова была опущена, а хорошенький профиль помрачнел. Глаза намокли, а белёсые ресницы задрожали. Губы были поджаты. Пятифанов аккуратно взял её ладонь. Пальцы девушки сжались в кулак, а потом задрожали в его руке. До его уха донёсся тихий всхлип. Тут же подняв глаза, он увидел как по бледному лицу катятся горькие слёзы превращаясь в льдинки. — А я бы тебя да… — выдохнула она одними губами. Голос был полон такой боли и отчаяния, что у Ромы в груди всё перевернулось. Он застыл не веря своим ушам. Что блять? Антон бы любил его… И будучи парнем? Или уже?... Из ошмётка мысли его вырвало движение в его же руке. Ладонь, крепче сжавшая его пальцы. Но что-то было не так. Кожа грубее, костяшки выпирают сильнее. Он опустил взгляд. Вместо изящной, мягкой женской кисти, в его руке была другая. Мужская. При этом всё такая же изящная и красивая, с тонкими пальцами и бледной кожей. Но угловатее, шире и крепче. Рот открылся сам собой. Он швырнул взгляд обратно на профиль. И тут же вскрикнул, резко дернувшись. Он увидел Антона. Антона. Настоящего. Всё те же изумрудные, потерянные глаза, из которых всё больше лились горячие, хрустальные капли. Тот же красивый профиль. Но теперь угловатее, мужественнее и реальнее. Шок, непонимание, растерянность и страх проползли по Роминому лицу, как тени. Мозг отказывался понимать происходящее. Он зажмурил глаза, надеясь что видение растворится. Но когда открыл, всё оставалось как есть. Разбитый Антон всё ещё находился рядом. Ветер в миг стал холодным и сильным, неприятно хлестнув по лицу. Он развивал светлые патлы Петрова в стороны, и превращал слёзы в маленькие льдинки, заставляя застыть на щеках. Было невыносимо больно видеть его таким. Разбитым и подавленым. Хотелось развернуть его, утереть горькие слёзы, сказать правду, прижать к себе… Но хулигана будто парализовало. Было невозможно ни вымолвить слова, ни двинуться с места. Ему оставалось лишь стоять и смотреть, как его возлюбленного задели его же брошенные на рефлексе слова. Вдруг блондин резко вырвал ладонь. И не сказав больше не слова, стремительно пошёл прочь, даже не взглянув на Рому. Лишь когда Петров отдалился уже на несколько метров, к Пятифану наконец вернулся дар речи. Он сорвался с места желая догнать и остановить Антона. Высказать ему всё что копилось на душе столько лет. Обнять так крепко, как только он сможет и больше никогда не отпускать. Поднявшаяся метель со всей силы дула в лицо, будто не желая давать ему догнать парня. Желая ослепить его, чтобы он никогда больше не смог увидеть его. Желая отбросить его в сугробы, лишь бы он его не догнал. Лишь бы не сказал. Лишь бы не успел… Было очень трудно разглядеть Антона через завируху. Но Рома стараясь не обращать внимания на снег летящий прямо в глаза, бежал вслед за ним. —Тоха! — его крик отозвался эхом, прогремев и без того громко, отчего уши заложило. Антон не остановился, шагая, как ни в чём не бывало. Собрав в себе остатки сил, хулиган побежал ещё быстрее, уже почти не дотрагиваясь до земли. Бежал и спотыкался. Морозный воздух заполнял лёгкие, всё больше затрудняя дыхание. Сердце колотилось всё сильнее, но он не замечал уже ничего, кроме силуэта Петрова впереди. Плевать. Лишь бы не упустить его сейчас. Лишь бы догнать... Рома вытянул перед собой руку, намереваясь схватить «друга». —«Ещё немного...»— Кончики пальцев едва коснулись Антоновой куртки. —«Вот сейчас!...»

***

Пятифанов подорвался с постели, выкрикивая имя блондина. Губы жадно хватали воздух, пытаясь справиться с одышкой и тяжёлым дыханием. Сердце казалось, вот-вот вырвется наружу, бешено колотясь о грудную клетку. По вискам стекал холодный пот, а всё тело пробила мелкая дрожь. Перед глазами всё ещё была чужая спина, до которой он почти дотянулся, а в ушах стоял вой метели и ветра. Мысли путались, смешивались со сном, не давали успокоиться и превращались в ураган. Рома с силой зажмурился и сжал свои волосы, пытаясь отвлечься. С пришедшей болью мысли слегка рассеялись, но спокойнее не стало. Брови сдвинулись к переносице. Зубы стиснулись. Он открыл глаза. Взгляд заметался. Он в своей комнате. На кровати. Одеяло скинуто на пол. Темно. Тихо. Он один. Сжимает простынь и свои волосы. Тишину прерывает лишь его сердцебиение. Рома сполз на край кровати. Ступни упёрлись в холодный пол. Холод пронзил тело, но не прочистил сознание. Оно требовало никотина. Надо было закурить. Срочно. Шатен рванул к стулу, выдрал из кармана олимпийки мятую пачку. Пальцы дрожали, не слушались, не дав с первого раза зажечь огонь. Проклиная всё на свете, он царапал колёсико раз, другой, третий... Наконец, вспыхнул жалкий огонёк. Распахнув окно, Пятифан почувствовал как январский воздух холодным лезвием врезался в лицо и отрезвил его. Сигарета между его пальцев задымилась, а кончик светился маленьким огоньком. Он поднёс её к губам. Первая затяжка обожгла горло. Вторая наполнила лёгкие тяжёлым, но таким знакомым ядом. С третьей рассудок понемногу начал возвращаться. Глаза прикрылись сами собой. В голове вновь, словно записанный на плёнку, всплыл весь сон, от начала до конца. Её признание. Его собственный, резкий ответ. И уже его слёзы. Рома резко открыл глаза. Уставился куда-то в ночную даль. Не было ни души. Так тихо, словно он остался один во всём мире. Отчасти это было правдой. Он остался один на один с этим сном. С этими мыслями. С этими чувствами. — Пиздец... — ругательство сорвалось с губ вместе с сигаретным дымом и тяжёлым выдохом. Оно было тихим, но в ночной тиши показалось ему громче любого крика. Густой дым окружил лицо парня, образуя завитки. А в голове зарождалась новая и утешающая, хоть и слабая мысль, отразившись блеском в его карих и хмурых глазах. Теперь-то, ему явно было о чём думать, и что решить до утра.