Дар непокорного

      Мир давно забыл времена, когда власть делили поровну. Теперь он принадлежал женщинам.       После Великого Перелома — эпохи войн, истощения и почти полного исчезновения мужчин — именно женщины выстроили новый порядок. Они правили государствами, вели переговоры, командовали армиями и определяли будущее. Мужчины стали редкостью, ценным и опасным ресурсом, который берегли, контролировали и использовали строго по назначению — для продолжения рода. Любая привязанность считалась излишеством, слабостью, пережитком прошлого. Таков был мир. Холодный. Расчётливый. Устойчивый.       Царство Альтэя лежало на юге материка, окружённое каменными хребтами и солёными ветрами. Его города строились из светлого камня, улицы были прямыми, как приказы, а дворцы — лишены избыточной роскоши. Здесь не было мужчин вовсе. Уже более двух столетий Альтэя существовала как замкнутое женское государство, заключая договоры с соседями лишь в строго определённые годы, чтобы получить «дар плоти» — мужчин, отобранных по здоровью, силе и покорности.       Альтэя гордилась своей независимостью. И своей царицей. Велемира взошла на трон рано — после внезапной смерти своей матери. Говорили, что в тот день она не проронила ни слезы. Её лицо стало символом эпохи: резкие черты, холодный взгляд, сдержанные жесты. Она не повышала голос — в этом не было нужды. Законы Альтэи были выстроены так, что ослушание казалось бессмысленным. Велемира верила в порядок. Велемира не верила в жалость. Свою единственную дочь она воспитывала так же, как воспитывают наследницу, а не ребёнка.       Мираэль росла во дворце, где чувства не обсуждались, а решения принимались быстро. С ранних лет она училась истории Перелома, искусству переговоров, военному делу и законам тела — как собственного, так и чужого. Ей объясняли, что мужчина — это инструмент, а инструмент не выбирают сердцем. Но, в отличие от матери, Мираэль умела задавать вопросы.       Она была тише Велемиры, мягче в движениях, внимательнее к деталям. Там, где царица видела систему, принцесса замечала трещины. Там, где мать говорила: «Таков порядок», Мираэль думала: «А если он ошибочен?» И всё же между ними не было вражды.       Их отношения строились на уважении, выученной дисциплине и молчаливом напряжении. Велемира редко касалась дочери — ни жестом, ни словом. Похвала звучала так же редко, как ласка. Но когда Мираэль входила в зал советов и садилась по правую руку от трона, царица всегда знала: наследница слушает. Запоминает. Учится. — Ты достигла возраста зрелости, — сказала Велемира в тот вечер, глядя на дочь поверх кубка с вином. — Пришло время сделать следующий шаг. Мираэль кивнула. Она знала, что это значит. Путешествие. Выбор. Мужчина. — Мы отправимся в Кассар, — продолжила царица. — Сайрена обязана нам. Ты получишь достойный дар. В голосе Велемиры не было сомнений. В глазах Мираэль — не было ответа. Она смотрела в окно на каменные башни Альтэи и думала о мире, который никогда не видела иначе. О мужчинах, которых знала лишь по учебникам и сухим наставлениям. О том, что выбор — это не всегда согласие.

***

      Путь в Кассар занял семь дней. Кортеж Альтэи двигался медленно и торжественно, словно сама земля должна была запомнить этот маршрут. Чёрные штандарты с серебряным знаком царства колыхались на ветру, а всадницы держали спины прямо, не позволяя усталости выдать себя. Мираэль ехала рядом с матерью, как и полагалось наследнице, но большую часть времени молчала.       Велемира не любила дороги. Они нарушали порядок, вносили неопределённость. Потому каждую ночь она просматривала отчёты, выслушивала доклады охраны и напоминала дочери правила — словно та могла забыть. — В Кассаре мужчины — часть культуры, — сказала царица накануне прибытия. — Не позволяй этому сбить тебя с толку. Внешняя мягкость — лишь маска. — Я понимаю, — ответила Мираэль. И это было правдой. Она понимала. Но не чувствовала уверенности.       Кассар встретил их иначе, чем Альтэя. Здесь было больше света, больше цвета, больше жизни. Дворец правительницы возвышался над городом, украшенный тканями и живыми растениями, а не холодным камнем. Женщины улыбались чаще. Слишком часто.       Царица Сайрена вышла навстречу лично. Высокая, изящная, с тёплым, почти ласковым взглядом, она резко отличалась от Велемиры. Если Альтэя была сталью, то Кассар — шёлком, скрывающим клинок. — Велемира, — произнесла она с искренней радостью. — И принцесса Мираэль. Для меня честь принимать вас в день её зрелости. Мираэль поклонилась так, как её учили. Сайрена улыбнулась ей особенно внимательно. Праздник был назначен на следующий вечер.       Большой зал наполнился музыкой, благовониями и приглушённым гулом голосов. Мираэль сидела на возвышении рядом с матерью и хозяйкой дворца, чувствуя себя скорее зрительницей, чем участницей торжества. Все знали, зачем она здесь. Все ждали момента выбора. Когда музыка стихла, Сайрена поднялась. — В честь дня рождения принцессы Альтэи, — сказала она, — я дарую ей право выбрать любого мужчину Кассара в служение. Двери зала распахнулись. Десять мужчин вышли вперёд и выстроились в ряд. Они были разными — по росту, по чертам лица, по цвету кожи, — но одинаковыми в главном: здоровье, сила, ухоженность. Их волосы были аккуратно уложены, тела — без следов тяжёлого труда, одежда — простой, но дорогой. Каждый смотрел прямо, не поднимая глаз выше дозволенного. Идеальные.       Мираэль рассматривала их так, как её учили. Оценивающе. Отстранённо. Но внутри — было пусто. Ни один из них не вызывал ни интереса, ни отторжения. Они казались частью декорации, продолжением зала, ещё одним элементом ритуала. И от этой мысли ей стало неожиданно тяжело дышать. — Ты можешь выбрать сейчас, — тихо сказала Велемира, не глядя на дочь. Мираэль медленно поднялась. — Мне нужно время, — произнесла она, и в зале повисла пауза. Сайрена удивлённо приподняла брови, но тут же улыбнулась. — Разумеется. Дворец открыт для тебя, принцесса. Мираэль поклонилась и вышла, не оглядываясь. Она шла по коридорам, не замечая, как меняется убранство: яркие залы уступали место каменным переходам, затем — узким, плохо освещённым галереям. Шаги гулко отдавались эхом. Воздух становился холоднее. Пока она не остановилась.       Перед ней тянулся коридор темницы. Мираэль не знала, зачем сделала следующий шаг. Но именно он стал первым — по-настоящему её собственным.       Коридоры темницы дышали иначе. Здесь не было ароматов благовоний, мягкого света и шелеста тканей. Камень впитывал холод, а тишина была густой, вязкой, будто сама следила за каждым шагом. Факелы горели редко, их пламя дрожало, отбрасывая рваные тени на стены. Мираэль шла медленно, стараясь не выдать ни страха, ни сомнений — привычка, вбитая с детства. «Здесь не должно быть никого», — подумала она.       Кассар не славился жестокостью. По крайней мере, так говорили. Мужчин здесь берегли — как ценность, как товар, как собственность государства. Темница казалась анахронизмом, ошибкой в тщательно выстроенной системе. Камеры тянулись одна за другой. Пустые. Где-то валялась забытая цепь, где-то — следы высохшей крови, давно смытые, но не стёртые временем. Мираэль ловила себя на том, что считает шаги, будто это могло удержать её в рамках привычного мира. И тогда она увидела его.       Последняя камера была закрыта решёткой, но дверь не заперта — словно никто не ожидал, что сюда кто-то придёт. Помещение было тесным, низким, без окон. Камень здесь был темнее, будто напитан болью.       На полу, на коленях, стоял мужчина. Его руки были заведены за спину, голова опущена. Коротко остриженные чёрные волосы открывали шею, на которой темнели свежие следы. Его спина… Мираэль задержала дыхание. Следы от плети пересекали кожу, некоторые ещё не успели зажить. Он не стонал. Не шевелился. Даже дыхание было почти незаметным. Он выглядел не сломленным — выжженным. — Эй… — голос Мираэль прозвучал тише, чем она ожидала. Мужчина не отреагировал. Она сделала шаг ближе, и тогда увидела его лицо. Острые черты, упрямо сжатые губы, след от удара на скуле. Глаза были закрыты — не в страхе, не в покорности, а так, словно он сам отказался смотреть на этот мир. «Он не ждёт», — поняла она. — «Ни спасения. Ни приговора.» — Почему ты здесь? — спросила она, зная, что не получит ответа. Но он ответил. — Потому что не встал на колени. Его голос был хриплым, но ровным. Без мольбы. Без злости. Мираэль замерла. Мужчины не говорили так. Не смотрели так — даже с закрытыми глазами. В учебниках их описывали иначе: послушных, благодарных за жизнь, смиренных перед волей женщин. Этот — был другим. — Ты знаешь, кто я? — спросила она. — Догадываюсь, — ответил он после паузы. — От тебя пахнет дворцом. Она невольно сжала пальцы. — Ты не должен так говорить со мной. — Тогда не приходи туда, где не ждут поклонов. Она хотела развернуться. Должна была. Всё происходящее нарушало порядок, логику, саму её роль. Но вместо этого Мираэль опустилась на корточки напротив решётки. — Тебя накажут за это, — сказала она тихо. Он впервые поднял голову. Глаза были тёмные, внимательные, живые — слишком живые для темницы. В них не было просьбы. Только усталость и что-то ещё. Упрямство? Свобода? — Меня уже наказали, — ответил он. — Дальше — не имеет значения. Эти слова почему-то задели сильнее всего.       Мираэль поднялась резко, словно от удара. Сердце билось непривычно быстро. Она вышла из коридора темницы так же внезапно, как и вошла, не оглядываясь, но образ мужчины шёл за ней, цепляясь за мысли.       В зале было тепло и светло. Музыка снова звучала, праздник продолжался, будто ничего не произошло. Велемира разговаривала с Сайреной, их голоса были спокойны, уверены. Мираэль подошла ближе. — Вы сказали, — произнесла она, и разговоры вокруг начали стихать, — что подарите мне любого мужчину. Сайрена повернулась к ней с лёгким удивлением. — Да. Моё слово остаётся в силе. Мираэль выпрямилась. Сейчас отступать было поздно. — Тогда я выбираю заключённого из темницы. Тишина упала тяжёлым камнем. Сайрена изменилась в лице — впервые за весь вечер. Её улыбка исчезла. — Нет, — сказала она почти сразу. — Этот мужчина… особый случай. Он не подчиняется. Он опасен. Его нельзя дарить. — Вы сказали любого, — напомнила Мираэль. Голос её дрогнул, но она удержала взгляд. — Это мой выбор. Велемира медленно повернула голову к дочери. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она. Мираэль встретила взгляд матери. В нём не было гнева. Только холодная оценка. — Нет, — честно ответила она. — Но я знаю, что если откажусь сейчас, то никогда не узнаю. Молчание в зале было плотным, почти осязаемым. Сайрена первой взяла себя в руки. Она медленно опустилась обратно на трон, сложила пальцы домиком и внимательно посмотрела на Мираэль — уже не как на гостью и не как на девочку, а как на фигуру, способную нарушить равновесие. — Ты просишь не подарок, — произнесла она спокойно. — Ты просишь проблему. — Я прошу то, что мне было обещано, — ответила Мираэль. Велемира не вмешивалась. Она наблюдала. Это было хуже любого окрика. — Этот мужчина отказался подчиниться приказу, — продолжила Сайрена. — Он не встал на колени перед Советом. Он смотрел в глаза. Он говорил, когда должен был молчать. Такие не становятся служащими. Такие становятся символами. А символы опасны. — Для кого? — спросила Мираэль. — Для любого порядка, — отрезала Сайрена. Велемира медленно поднялась. — Моей дочери был сделан дар, — сказала она, и её голос мгновенно изменил атмосферу зала. — Слово правительницы — не украшение праздника. Это основа доверия между государствами. Сайрена прищурилась. — Ты готова увезти его в Альтэю? — спросила она напрямую. — В страну, где мужчин нет вовсе? — Да, — ответила Велемира вместо дочери. — Если Мираэль настаивает. Это был первый раз, когда царица Альтэи не просто позволила выбор — она его поддержала. И Мираэль почувствовала это кожей. Сайрена долго смотрела на них обеих. Затем — медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Но знай, принцесса: ты получаешь не покорность. Ты получаешь ответственность. — Я принимаю её, — ответила Мираэль. Приказ был отдан сразу. Тем же вечером темница ожила. Стражницы вошли в коридор с настороженностью, будто сами не до конца верили в происходящее. Решётка скрипнула, когда её открыли. Мужчина поднял голову, но не пошевелился. — Встань, — приказали ему. Он медленно поднялся. Движения были сдержанными, но в них не было слабости — только боль, с которой он давно научился жить. Когда его вывели в коридор, он впервые увидел Мираэль при свете факелов.       Она стояла прямо, руки сложены перед собой. На ней не было украшений — только тёмное платье Альтэи, строгое, почти военное. Их взгляды встретились. — Это она, — сказала стражница. — Та, что выбрала тебя. Он посмотрел на Мираэль долго, внимательно. Затем слегка наклонил голову — не в поклоне, а в признании факта. — Значит, ты решила, — произнёс он. — Да, — ответила она. — Ты поедешь со мной. — Я не даю клятв, — сказал он сразу. — Я и не требую, — неожиданно для себя ответила Мираэль. — Пока что. Это было начало.       Путь обратно в Альтэю был иным. Мужчину держали отдельно, но не в цепях — по настоянию Мираэль. Велемира не спорила, лишь предупредила: — Если он предаст твоё доверие, ответственность будет на тебе. — Я понимаю, — сказала Мираэль. И на этот раз — действительно понимала.

***

      По ночам она думала о нём. О его взгляде. О том, что он не благодарил. О том, что не просил. О том, что впервые в её жизни рядом появился кто-то, кто не принадлежал системе — и потому не вписывался ни в одну из ролей, которые ей были известны. А Альтэя ждала. Город без мужчин. Царство порядка. Мир, не готовый к тому, что вместе с принцессой в него входит непокорный. И Мираэль ещё не знала, что самый сложный выбор она сделала не в зале дворца — а в тот момент, когда решила не сломать.       Альтэя встретила их молчанием. Каменные стены столицы поднимались из утреннего тумана, как застывший приговор. Башни были строги, без украшений, бойницы — узки, ворота — массивны. Город выглядел так, словно его не строили для жизни, а выковывали для выживания. Когда кортеж приблизился, на стенах появились дозорные. Их взгляды скользнули по штандартам… и задержались. Мираэль почувствовала это раньше, чем увидела.       Мужчину вели позади, между двумя стражницами Альтэи. Не закованного — но и не свободного. Его присутствие ощущалось физически, будто в воздухе появилась чуждая нота. Женщины на стенах напряглись. Кто-то отвернулся. Кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально. — Они не привыкли, — сказала Велемира негромко, не оборачиваясь. — Даже видеть. — Я знаю, — ответила Мираэль. Но знать — не значило быть готовой.       Ворота открылись. Город принял их — без приветствий, без криков, без праздника. Лишь гул шагов по камню и шорох плащей. Женщины расступались, провожая процессию взглядами, в которых читались любопытство, настороженность и что-то ещё — почти забытое. Страх.       Во дворце мужчину отвели в изолированные покои на нижнем уровне — не темница, но и не жилые залы. Комната была чистой, с узким окном под потолком, простой постелью и кувшином воды. Стража осталась у дверей. — Это временно, — сказала Мираэль, остановившись на пороге. — Пока я не решу, что дальше. Он оглядел помещение, затем посмотрел на неё. — Ты всегда будешь решать за меня? — спросил он спокойно. Вопрос застал её врасплох. — В Альтэе так принято, — ответила она после паузы. — Но я не обещала, что так будет всегда. Он чуть усмехнулся — едва заметно. — Тогда скажи хотя бы одно честно, принцесса. Зачем ты меня выбрала? Мираэль не сразу нашла слова. Истинный ответ был слишком зыбким, слишком опасным. — Потому что ты не покорился, — сказала она наконец. — А я… хочу понять, почему. Он кивнул, принимая ответ как есть. — Моё имя — Каэр. Это было больше, чем требовалось. И больше, чем дозволялось. Мираэль ушла, чувствуя, как за спиной закрывается дверь — не только комнаты, но и прежнего мира.       Совет собрался в тот же день. Каменный круг зала был заполнен. Женщины в тёмных одеждах сидели напряжённо, шёпот быстро стих, когда вошли Велемира и Мираэль. Вопрос был один, и он висел в воздухе тяжёлым грузом. — Ты привела мужчину в Альтэю, — произнесла одна из старших советниц. — Нарушив вековой порядок. — Я привела выбор, — ответила Мираэль, прежде чем мать успела заговорить. Велемира бросила на неё короткий взгляд. Не предупреждение — проверку. — Порядок создаётся для выживания, — сказала царица. — Но он не должен становиться тюрьмой для разума. Моя дочь сделала выбор в рамках договора. Он законен. — Он опасен, — возразили ей. — Опасность — это не хаос, — холодно ответила Велемира. — Это то, что мы не понимаем. Мираэль сделала шаг вперёд. — Я не прошу изменить законы сейчас. Я прошу время. Этот мужчина — под моей ответственностью. Он не станет частью народа. Не станет символом. Пока что. — А потом? — спросили из зала. Мираэль задержала дыхание. — Потом я решу. Совет принял решение с неохотой, но принял. Временное содержание. Полный надзор. Любое отклонение — немедленное вмешательство. Когда зал опустел, Велемира осталась с дочерью наедине. — Ты ступила на тонкий лёд, — сказала она. — Я знаю. — И всё же я не остановила тебя, — продолжила царица. — Знаешь почему? Мираэль покачала головой. — Потому что однажды я тоже задала вопрос, на который не было места в нашем мире, — сказала Велемира тихо. — И не получила ответа. Возможно… ты его найдёшь. Это было признание. Редкое. Почти невозможное.       Мираэль вернулась в свои покои поздно ночью, но сон не приходил. Перед глазами стоял взгляд Каэра — спокойный, прямой, не просящий. В царстве, где мужчин не существовало, он уже начал менять всё — просто оставаясь собой.

***

      Ночь в Альтэе была тише, чем где-либо ещё. Здесь не пели насекомые, не перекликались сторожевые рога — всё это считалось лишним. Город засыпал дисциплинированно, будто по приказу, и лишь редкие факелы на стенах напоминали, что жизнь всё ещё продолжается. Мираэль не спала.       Она сидела у узкого окна своих покоев и смотрела на каменный двор внизу. Где-то под этими плитами, за толстыми стенами, находился Каэр. Мысль о нём больше не казалась чужеродной — наоборот, она настойчиво возвращалась, будто требуя внимания. Я не спасительница, — напомнила она себе. — Я наследница. Я должна мыслить ясно. Но ясность ускользала.       На рассвете Мираэль приняла решение. Она спустилась в нижние уровни дворца без свиты, лишь с одной стражницей, которой доверяла с детства. Та не задала ни одного вопроса — в Альтэе умели подчиняться не только приказам, но и интонациям.       Каэр сидел у стены, когда дверь открылась. Он поднял голову сразу — словно чувствовал её приближение. — Ты пришла одна, — заметил он. — Почти, — ответила Мираэль. — Это уже риск. — Для тебя или для меня? Она остановилась напротив него, не пересекая невидимой границы между властью и заключённым. — Для нас обоих. Он внимательно смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни вызова, ни страха. Только ожидание — не событий, а слов. — Ты понимаешь, где ты находишься? — спросила Мираэль. — В Альтэе нет места мужчинам. Даже твоё существование здесь… временно. — Я понял это ещё у ворот, — сказал Каэр. — По тому, как на меня смотрели. — И всё же ты не опустил голову. — Если бы я начал — не смог бы остановиться. Эти слова прозвучали не как упрямство, а как приговор самому себе. Мираэль неожиданно ощутила тяжесть — не его положения, а того, что мир действительно не оставлял ему выбора. — В Кассаре тебя называли опасным, — сказала она. — Почему? Он молчал дольше, чем раньше. Потом ответил: — Потому что я задавал вопросы. Почему нас учат служить, но не учат жить. Почему наше тело принадлежит государству, а голос — никому. Почему покорность считается добродетелью. Мираэль почувствовала, как что-то внутри неё откликается — болезненно, почти пугающе. — Здесь за такие вопросы тебя уничтожат, — сказала она тихо. — Тогда зачем ты меня сюда привела? — спросил он. Она смотрела на него долго. Ответ был не один. — Потому что если я позволю уничтожить тебя, — сказала она наконец, — то докажу, что наш порядок боится слов больше, чем оружия. Каэр слегка усмехнулся. — Значит, ты тоже опасна, принцесса. — Возможно, — признала она. За дверью послышались шаги. Время истекало. — Я не обещаю тебе свободу, — сказала Мираэль, делая шаг назад. — И не прошу верности. Но пока ты здесь — ты под моей защитой. — Тогда скажи мне одно, — произнёс он, когда дверь уже начинала закрываться. — В этом мире… ты счастлива? Вопрос остался без ответа.       Мираэль поднималась по лестнице с тяжёлым сердцем. Она понимала: дело больше не в Каэре. Его присутствие стало зеркалом, в котором Альтэя увидела собственные страхи — а она сама увидела себя. И где-то в глубине дворца, в царстве, построенном на молчании, впервые за многие поколения прозвучал голос, который не собирался исчезать.

***

      Это произошло не сразу. Сначала — мелочи. Каэр не опускал взгляд, когда мимо проходили стражницы. Не отвечал на вопросы так, как было принято — коротко и безлично. Однажды отказался встать на колени, когда в нижние уровни спустилась одна из советниц. Он не грубил. Не угрожал. Он просто оставался собой. Этого оказалось достаточно. В Альтэе не терпели открытого неповиновения. Особенно — от того, кто не должен был существовать вовсе.       Мираэль узнала о случившемся слишком поздно. Когда она вошла во внутренний двор нижнего уровня, воздух уже был натянут, как струна. Каменные стены отражали глухие звуки — не крики, нет. Удары. Ровные, методичные. Наказание не было вспышкой гнева — оно было процедурой. Каэра держали двое. Его заставили встать на колени, руки заломили за спину. Рубашка была сорвана, спина — обнажена. На коже уже проступали тёмные полосы — старые и новые, наслаивающиеся друг на друга, как следы одной и той же ошибки. Кнут снова взметнулся в воздух. Удар. Каэр дёрнулся — едва заметно. Но не издал ни звука. Ни стона. Ни вскрика. Ни мольбы.       Он смотрел в камень перед собой, стиснув зубы. Его молчание было почти вызывающим — не потому, что он хотел бросить вызов, а потому, что боль больше не имела власти над ним. — Прекратить. Голос Мираэль разрезал двор, как клинок. Кнут замер в воздухе, но не опустился. Стражницы обернулись. В их взглядах мелькнуло замешательство — и страх. Принцесса не должна была быть здесь. Не сейчас. — Он нарушил порядок, — сказала старшая из них. — Мы действуем по закону. Мираэль шагнула вперёд. Медленно. Уверенно. — Он под моей ответственностью, — произнесла она. — Любое наказание — только с моего ведома. — Он отказался подчиниться, — возразили ей. — Достаточно! Она подошла ближе. Так близко, что увидела, как напряжены мышцы Каэра, как дрожит его дыхание — не от боли, от усилия не сломаться. Мираэль расстегнула застёжку плаща. Тяжёлая ткань с гербом Альтэи соскользнула с её плеч. И она накрыла им Каэра.       Плащ опустился на его спину, скрывая следы ударов, закрывая его от взглядов, от кнута, от продолжения казни. Это был не жест нежности. Это был жест власти. — Он под защитой наследницы, — сказала Мираэль тихо, но так, что её услышали все. — Немедленно отпустите его. Наступила тишина.       Стражницы колебались лишь мгновение. Этого было достаточно, чтобы Мираэль поняла: она перешла грань, за которой нет возврата. Руки Каэра разжались. Его отпустили. Он медленно поднял голову. Впервые за всё время — посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было благодарности. И это странным образом успокоило. — Ты не обязана была, — хрипло сказал он. — Я знаю, — ответила Мираэль. — Но я выбрала. Она обернулась к стражницам. — Передайте Совету: если кто-то решит наказать его снова — пусть сначала придёт ко мне. Когда она увела Каэра прочь, плащ всё ещё был на его плечах. Он шёл медленно, тяжело, но прямо. Не как сломленный. Как человек, который заплатил цену — и остался собой. А за их спинами, в каменном дворе Альтэи, остался порядок, впервые публично остановленный одним словом и одним плащом.