praise me

не надо вязкая слюна неслышно капает на грязный пол, стекая по щеке из приоткрытого рта. на застывшем маской лице не дрожит ни одна мышца — паралич охватил каждую клетку, сковав намертво, пресекая любую попытку пошевелиться. тело воет от невозможности сделать, казалось бы, такую простую и привычную вещь — встать и защищаться. или хотя бы сбежать. не трогай меня глаза цвета неба, которое никто из жителей Земной тверди никогда не видел, стеклянным взглядом смотрят прямо перед собой — на черноту далёкого потолка, покрытого трещинами и грязью. почему эта отрава не отключила тактильные ощущения? может быть, тогда было бы проще стерпеть. боль давно стала привычной, но происходящее сейчас попросту невозможно вынести. не прикасайся ко мне, мразь потолок сменяется натюрмортом одуревшего взгляда ядовито-розовых глаз. в них пляшут безумные искры, они болезненно щурятся в улыбке, то и дело прячась за вымазанными в пыли покачивающимися дредами, на которых звенят железные бусины. — поржали и хватит, Занка. Джаббер улыбается почти ласково, наклоняясь так низко, будто собирается облизать лицо напротив. — пора принести тебя в жертву. он заботливо утирает кончиками пальцев остатки слюны с окаменевшей щеки, смахивает прилипшие к лицу кисточки серёжек, откидывает со лба пропитанные потом чёрно-белые волосы. словно заботится о своей любимой игрушке. — хотя.. у нас ещё есть немного времени. а ты же знаешь меня, я так люблю веселиться! — Джаббер заходится истерическим хохотом, — лежишь тут, раскинул ноги, словно приглашаешь, честное слово. он облизывает потрескавшиеся от сухого ветра губы, словно видит перед собой изысканное блюдо, и совершенно недвусмысленно поглаживает ширинку на своих широких брюках. — а я — человек воспитанный, от приглашения такого симпатичного котёночка отказаться не могу. да и к тому же у меня не было уже.. охереть как давно, Занка! пиздец как давно не было. а тут прямо все звёзды сошлись. вокруг разливается тошнотворный запах кислоты — так воняет смесь давно залежалого мусора и страха, пропитывающего неподвижное тело до самых краёв. Ниджику чувствует, как с него стаскивают брюки. как на нём рвут куртку, сухой треск молнии которой слышится словно предсмертный всхрип. как по всему его бледному худощавому телу бродят, сжимают, щипают голодные жадные руки, царапая кольцами непривычную к чужим прикосновениям кожу. Джаббер кусается безумно больно, под его острыми зубами кожа лопается, словно хрупкая бумага. — вкус твоей крови заводит ещё больше. Занка, ты просто космос! — он стирает алый след со своих губ и широко облизывает пальцы, — полный улёт. думаю, в мои заботливые руки ещё не попадал кто-то настолько классный. хочется так ничтожно мало. закричать, чтобы кто-нибудь пришёл на помощь. Ниджику никогда не просил помощи. никогда не позволял себе опускаться до уровня посредственностей, что окружали его почти всю жизнь. но сейчас, когда его нутро жестоко растягивают чужие пальцы, хлюпая внутри, Занка готов встать себе на горло, забыть все принципы и заорать "помогите". только он не может. и никто не придёт. — как же туго, — Джаббер пыхтит от напряжения, засовывая внутрь третий палец, — только не говори, что я у тебя первый! или первый? он смотрит в слезящиеся стеклянные глаза и взрывается хохотом. — серьёзно? блядь, надо было устроить что-то поромантичнее! кровь в жилах закипает от каждого толчка внутрь, бурлит в венах, грозясь прорваться наружу от перенапряжения. слёзы вытекают из голубых глаз, падая на грязный пол с каждым резким движением — едва слышно, будто часы отсчитывают свой ход. Занка чувствует, как нежная кожа внизу, в том самом месте не выдерживает безумного ритма и лопается, сочась кровавыми каплями. лучше бы он сдох. но Джаббер прекрасно рассчитывает дозы своей дури. и очень, очень любит играться с едой. низ живота сводит крутящая судорога, каждая мышца протестует, чувствуя безжалостное вторжение, но даже не пытаясь вытолкнуть инородное тело. время останавливается, оставляя только боль и гнусное ощущение чего-то вытекающего прямо на пол — горячего, будто из него хлыщет огонь. если человек способен пережить такой уровень боли и остаться в сознании, то это большое упущение со стороны организма. Джаббер, наконец, встаёт и поправляет свою одежду, застёгивая штаны и откидывая дреды с лица. — молодец, Занка. теперь ты нравишься мне ещё больше — такой узкий, я прямо голову потерял. с тобой никакие наркотики не нужны, серьёзно. тебе же тоже понравилось? я уверен, ты просто в восторге, первый раз со мной — лучшее, что с тобой могло произойти! он садится у раскинутых по полу ног, с довольным выражением лица разглядывая кровавое месиво под Занкой. словно художник, оценивающий свой шедевр. — может, мне не приносить тебя в жертву, а оставить в качестве своей личной побрякушки? я накачаю тебя чем-нибудь поприкольнее, а то так смотришь на меня, будто помереть собрался. нам будет очень весело вместе, поверь. лицо Джаббера снова искажается болезненным хохотом. — со мной ведь не соскучишься, скажи! он кое-как натягивает на безвольное тело брюки, пачкая ткань, хватает Занку за лодыжку и тащит за собой. мягкие чёрно-белые волосы проезжаются по сперме, смешанной с кровью, рубашка трещит по швам, и голая кожа спины рвётся вместе с ней о ржавый железный мусор на полу. — ты просто умничка, Занка! давай не кисни, нам же было так весело! можно ведь и.. оглушительный хлопок прерывает этот едва начавшийся монолог. и ещё один. и ещё. Джаббер отпускает ногу Занки, валясь на пол с ошарашенным выражением лица, словно мешок мусора — грузно и громко. перед лицом Ниджику появляется спутанная грива огненно-красных волос и светящийся в полутьме взгляд зелёных глаз. почему ты не появилась совсем немного раньше? — живой. это хорошо. Рию легко поднимает его с пола и ставит на ноги, но Занка валится обратно, всё ещё неспособный контролировать собственное тело. она ловит его, придерживая в сидячем положении. брюки пропитываются кровью, стекающей по бёдрам, расцветая уродливыми пятнами на дорогой ткани. — видимо, всё серьёзнее, чем я думала. он накачал тебя? нам надо срочно выбираться из этой срани. он выше Рию на голову, но девушка легко сажает его себе на спину и тащит куда-то в темноту. от неё пахнет железом, порохом и кровью. и ещё она постоянно бьёт его зарядами статического электричества, будто перед тем, как спасти его, от души повалялась на помойке, полной пластикового мусора. Рию останавливается, чтобы поудобнее перехватить руками его ноги и вдруг шумно принюхивается. — хорошо же он тебя потрепал, вся одежда в лоскуты. и чем это воняет? как будто кто-то трахался.. она резко замолкает, сложив в голове два и два. делает глубокий вдох сквозь сжатые зубы и шипит. — хочу, чтобы он ожил, чтобы ещё раз его пристрелить. и затем говорит совсем тихо, снова идя вперёд. — я никому не расскажу, обещаю. но как объяснять Асии свои раны, думай сам. Занка никогда в жизни не был так рад видеть Рию. и её секрет, отчего умер (он надеется, что умер) Джаббер, уйдёт вместе с ним в могилу. /// в окно палаты пробивается бледное утро, песочного цвета небо обещает тихий и ясный день. Занка сползает с кровати, крепко держась за прутья в изголовье. он уже может ходить, прихрамывая, но без опоры на посох и, не приведи боже, чьей-то помощи. и поэтому он наматывает круги по палате при любом удобном случае, отчаянно веря, что это поможет ему быстрее восстановиться. он провалялся в кровати пару дней — непозволительно много. когда Рию притащила его в палату, Асия осмотрела Ниджику с ног до головы и так густо покраснела, что Занка был готов сдохнуть на месте снова. очевидно, она поняла природу всех его ранений, но не задала ни единого вопроса, только молча раз за разом исцеляла его порезы, синяки и ссадины, заливаясь при этом краской до кончиков ушей. на его задницу Асия наложила толстую повязку и меняла её дважды в день — рваные раны и швы на них вскрывались каждый раз, когда Занка вставал, причиняя дикую боль и заливая толстые слои бинтов кровью. девушка молча повязывала чистые ленты ткани и уходила. Занка понял, что она тоже сохранит его мерзкий секрет, хотя врачи в этом мире никому не давали клятв. к Ниджику по несколько раз на дню приходили уборщики и помощники — и это невероятно бесило. что толку жалеть его, если всё уже произошло? и произошло по вине того, что он — слабак? без того огромная рана в груди мерзко саднила от каждого слова поддержки или пожелания скорее вернуться в строй. какой же он беспомощный слюнтяй, которого все только и могут что жалеть. видимо, большего он не заслуживает, сколько бы ни пытался. Занка тяжело вздыхает, опираясь о стену. каждое утро, сколько себя помнит, он спрашивает себя, почему такое ничтожество, как он, продолжает жить, зачем он до сих пор продолжает сражаться с мусорными тварями и терпеть унижения в битвах. однажды ответ находится. в виде рослого парня с копной волос цвета солнца, которые скрыты под ветхой соломенной шляпой. в его руках, сплошь покрытых чёрно-красными татуировками, коробка с пирожками, его голос с высоты глухо слышится на дне колодца, всё равно успевая вселить слепую надежду, что эта сраная жизнь чего-то стоит. ответ, который закрывает большое количество вопросов, потребностей, желаний одним-единственным словом "молодец", сказанным с искренней улыбкой, волшебным словом, способным исцелять даже самое жуткое отчаяние. в палату вваливается Рудо с самым тупым из возможных выражений лица. в его руках — красивый букет из пластиковых цветов. мальчик смущённо говорит, что на Небесной тверди принято дарить цветы, когда навещаешь кого-то больного, и ставит подарок на тумбочку у кровати. а за спиной Рудо стоит ответ на вопросы, пожёвывая сигарету и внимательно оглядывая единственного обитателя палаты. — ты куда это потащился, Занка? — Энжин загораживает проход из палаты, не давая ему выйти, — ну-ка марш в кровать. тебе ещё далеко до полного восстановления. вообще лидер Отбросов всегда был ответом на всё. кто вдохновлял Ниджику? он. кто дал силу оправиться после позора с выбором оружия? тоже он. кто разрешил вступить в ряды уборщиков, учил сражаться, смеялся и пил рядом, поддерживал и шутил? всегда он. кто хвалил его, даже когда Занка этого не заслуживал? — но я рад, что ты идёшь на поправку. даже есть нормально начал. ты молодец, Занка. Занка отшатывается, словно от удара, едва успевая схватиться за стену. молодец. он закусывает губы, готовый рассмеяться от отчаяния. Ниджику всегда жадно ловил это слово из губ Энжина, мечтая услышать его ещё раз, воображая, как Энжин хвалит его снова и снова. но теперь.. — не надо. — да я серьёзно, Занка, ты быстро пришёл в себя после этого жуткого замеса, в котором, кстати, отлично себя показал, так что ты правда.. — и я серьёзно. не называй меня так больше. и не хвали. Энжин забывает про свою сигарету, и она падает на пол из его полураскрытых губ. жёлтые глаза щурятся, внимательно разглядывая хромающую в сторону кровати фигуру. он оборачивается на остальных. — Рудо, идите-ка пока с Ремлин проверьте, как там остальные, готовы уже выезжать на задание или как. мэр, присмотрите за ними? он чуть ли не силком выпроваживает всех из палаты и захлопывает дверь, медленно оборачиваясь. — какого хера происходит, Занка? что с тобой? Энжин садится на соседнюю кровать, скрестив ноги, достаёт новую сигарету и шумно дымит. ему единственному разрешают курить в больничном крыле — как минимум потому, что запрещать ему делать хоть что-то — совершенно мёртвая история. Занка забирается под одеяло и никак не реагирует на вопрос. поясница ныть почти перестала, волосы отмылись, одежду починили, но вот внутри уже ничего не исправить. этот липкий ком грязи ощущается внутри каждой клеткой тела, мешая дышать. когда-то он думал, в своих отчаянных фантазиях, что Энжин будет у него первым. а если добавить вообще все самые безумные мечты — последним. не раз представлял, как оно могло бы быть, пока принимал душ или читал порнографическую мангу. представлял объятия этих крепких сильных рук или первый поцелуй с этими тонкими губами, краснея словно школьница и глупо улыбаясь в подушку перед сном. Ниджику истерично смеётся, ударяя кулаком по одеялу. он ощущает всей кожей, как от самой его сути отдирают огромный кусок, превращая в пепел, словно мёртвую мусорную тварь — ту самую часть, которая умела верить во что-то хорошее, и пускай это самое хорошее оставалось только глупой мечтой, оно помогало держаться на ногах тогда, когда уже ничего не работало. теперь у него нет и этого. у него нет ничего, кроме кома липкой мерзкой грязи глубоко под кожей. — уйди, Энжин. — да что я сделал не так? — лидер зло сжимает окурок в руке, — Занка! ты можешь хотя бы повернуться, когда, блядь, говоришь со мной? в такт смеху Занки в старых окнах дрожат стёкла, вторя проезжающим под окнами машинам. — уйди. пожалуйста, оставь меня. — я не сдвинусь с этой сраной кровати, пока ты не объяснишь мне, что происходит. Ниджику запускает пальцы в волосы, сжимая кулаки до боли. весь его мир превращается в точку, сжимается до размеров липкого кома в груди, который отравляет его внутренности своим смрадом, словно ядовитый воздух, гуляющий по пустошам Земной тверди. — Занка, это Джаббер? что он с тобой сделал? накачал своей наркотой? издевался? наговорил какой-нибудь херни, а ты поверил этому безумному? Ниджику вздрагивает, словно от пощёчины. один звук этого имени вызывает в нём волну тошноты и новый приступ истерики. — УХОДИ! Занка жмурится, чувствуя тёплую лужу прямо под собой, его щёки заливает стыд, и он натягивает одеяло на голову. кажется, швы снова разошлись. пожалуйста, Энжин, свали быстрее к чертям собачьим, нужно незаметно добраться до туалета и самому сменить повязку. Энжин срывает с него одеяло и видит огромное кровавое пятно на грязно-белой простыне между ног Ниджику, запачканные пижамные брюки и залитое слезами лицо Занки, поспешно спрятанное в ладонях. как и Рию, Энжин быстро складывает в уме два и два. его глаза становятся ядовито-лимонными в приступе ярости. он ничего не говорит. бросает обратно одеяло и пулей вылетает из комнаты, хлопнув дверью. следующую неделю Занка не видит в своей палате никого, кроме медсестры. на вопрос, куда все делись, Асия смущённо отвечает, что до полного выздоровления Занки всем было запрещено приходить в лазарет, мол, не нужно мешать больному поправляться. Занка думает, что обязательно поблагодарит Корвуса за проявленный такт. босс, конечно, не знает подробностей, но он всегда был умнее и дальновиднее всех уборщиков вместе взятых. /// наконец, его выписывают. Занка почти рад вернуться в свою комнату, где нет этого жуткого затхлого запаха лекарств и гудящих на потолке ламп. на своей кровати он обнаруживает нарисованную от руки открытку. среди коряво намалёванных рожиц и сердечек наспех приклеены буквы, складывающиеся в пожелание «ВЫЗДОРАВЛИВАЙ!», вырезанные из старых газет. рядом с открыткой — целая гора конфет. Занка недовольно поджимает губы. они морили малышню голодом, чтобы собрать ему этот подарок? надо будет вернуть все сладости в общую столовую — пусть едят сами. все его раны зажили. кроме, конечно, той, которая сидит так глубоко, что только смерть избавит его от этого грызущего ощущения, плавающего ядом по внутренностям. склизкий ком удобно устроился где-то под рёбрами и моментально даёт о себе знать, стоит лишь немного потерять ход мыслей. жизнь на Земной тверди никогда не была историей про "долго и счастливо", и каждый справлялся с происходящим по-своему. Рию работала киллером. Рудо орал и бесился. Энжин пил до отключки. Занка поднимает взгляд к зеркалу в маленькой ванной комнате. из отражения на него смотрит похудевшее серое лицо, жалкое в своём кривом выражении отчаяния, покрасневшие от проливаемых слёз глаза ввалились в череп и потеряли блеск, словно он — кукла. Ниджику снимает зеркало со стены и убирает в шкаф. он хочет запомнить себя таким, какой он был раньше. хотя бы внешне. неважно, что это — обман. способ Занки справляться с реальностью — враньё самому себе. но нажраться так, как это делает Энжин, кажется не такой уж плохой идеей. Ниджику вспоминает адрес худощавого продавца сивухи, живущего на окраине города, и решает заглянуть к нему после задания — Занку, наконец, снова допустили до сражений с мусорными тварями. пора приходить в себя и снова пытаться стать лучше остальных. он больше не спрашивает самого себя, зачем ему это нужно. обогнать по результатам Хё, получить похвалу от лидера, поймать на себе восхищённый взгляд уборщиков помладше — всё херня. к смыслу жизни не должно быть вопросов, иначе он перестанет быть смыслом. на задание они идут с Рию и Рудо, взяв ещё парочку помощников. пока небожитель со свойственной ему безбашенностью шумно расправляется с мелкими неопасными тварями, Рию стоит рядом с ним, вертя ножницы на пальце. — Энжин пропал. не знаю, в курсе ты или нет, уже неделю хрен пойми где. в Канвас-тауне его не видели, из соседних городов тоже нет новостей. опять, наверное, свалил в запретную зону в одиночку, придурок. взгляд девушки становится жалостным, и она притворно хнычет. — я же просила его взять меня с собой! там по-любому уйма ценного и интересного. её зелёные глаза горят энтузиазмом. — без тебя, честно говоря, было совсем скучно. я рада, что мы снова вместе в полях. Рию подмигивает ему и бросается на помощь Рудо, который прёт на вожака стаи мусорных тварей, держа в руке ржавый чайник. Занка молча провожает её взглядом, про себя благодаря девушку. настоящая сестра не справилась со своей задачей, но Рию отлично заменяет её в этой роли, просто находясь рядом и поддерживая без лишних соплей. он наблюдает, как уборщики легко расправляются с оставшимися тварями, и слышит за спиной голос Гриса. — Занка? мы закончили, можем возвращаться. у Рудо выдалась славная тренировка сегодня, сам уложил пятерых. из этого парня выйдет толк. Ниджику рассеянно кивает и ловит немного настороженный взгляд помощника. — ты точно в порядке? только из больницы — и сразу на передовую. посидел бы в штабе ещё хотя бы пару дней. — нормально, — голос Занки звучит немного грубее нужного, и он поспешно берёт себя в руки, — надо возвращаться в строй, а то какой из меня уборщик? к тому же я всё ещё — наставник Рудо, и присматривать за ним — моя прямая обязанность. Ниджику улыбается почти искренне, но Грису этого, кажется, достаточно — тот облегчённо выдыхает и кивает. — сейчас поедем в сторону города. поздно уже, хорошо бы успеть до темноты. — выкинете меня по дороге? мне надо кое-чего купить. до штаба потом сам доберусь, не переживай. Грис просто кивает, уходя в сторону машины. /// вернувшись сильно за полночь к себе в комнату, Занка устало приваливается к двери, щёлкая замком. он — один из немногих, у кого дверь в комнату запирается изнутри. когда Ниджику только перебрался в штаб, то потребовал, чтобы ему выделили комнату, в которой можно запереться. приняв во внимание его аристократическое происхождение, ему такую поблажку предоставили. просьба оправдала себя буквально на следующий день, когда дети не смогли вломиться к нему с утра пораньше. сумка в его руках многообещающе звенит, когда Занка достаёт оттуда одну из бутылок. «слушай, такого пойла ты вообще больше нигде не найдёшь, гарантирую! я его и продаю-то только своим, а то уж больно ценный товар». ну вот и проверим, насколько продавцу сивухи дорога его собственная шкура, потому что если пойло окажется отвратным, Занка пересчитает ему все рёбра своим посохом. от первого глотка Ниджику чуть не теряет сознание — горло жжёт, будто он хлебнул кислоты. по телу прокатывается волна мерзких мурашек, и он поспешно пьёт ещё. с каждым глотком всё легче, но пока что почему-то не веселее. на его столе стоит старый магнитофон — одна из немногих вещей, что он успел умыкнуть из дома, прежде чем сбежать. Занка всегда любил музыку — она действовала на него умиротворяюще, открывая целый мир только для него одного, когда некуда было сбежать от бесконечных правил семьи и дебильных кодексов этикета. кассет у него всего пару десятков, но все с песнями, которые уже стали почти родными, каждая — как дверь в другое измерение, куда можно войти только ему одному, затеряться среди звуков и сделать выдох. Ниджику садится за стол, ставя перед собой бутылки в ряд и нажимая на потёртую кнопку "play". из динамиков, легко потрескивая, льются звуки инструментов и низкий хрипловатый голос. in the field of blood an elegy for the person that i claimed to be in the field of blood in agony ashamed of the villain that i chose to be Занка залпом допивает бутылку, поёживаясь и тряся головой. странная композиция — он никогда не любил тяжёлую музыку, отдавая предпочтение классическим произведениям без вокала, но когда услышал слова этой песни, они накрепко засели в сознании, и он уже не смог перестать её переслушивать. одними губами повторяя текст, он, наконец, отчасти понимает, почему. leave me to mourn for what i've done i have no need for anyone bury my conscience deeper in the field of blood leave me to mourn for what i've done i have no need for anyone i'll take the longest sleep here in the field of blood Занка невесело смеётся, открывая вторую бутылку трясущимися пальцами. эти слова можно считать предсказанием? несчастливым предсказанием. хотя он никогда не верил бредням гадалок, которых встречал в каждом из городов, где приходилось побывать, почему-то сейчас Ниджику думает, что, возможно, в каких-то их словах было чуть больше смысла, чем он себе представлял. "ты останешься один на краю пропасти. всё, что тебе дорого, обратится в прах. только потеряв всё, обретёшь свободу и поймёшь свой путь." когда-то услышав это, Занка презрительно хмыкнул, уходя прочь. сейчас он запускает пальцы в волосы, бездумно глядя в черноту окна и шепча строчки из песни. правда, не со всем в этих строчках он согласен. ему всё-таки кто-то нужен. кто-то, кого он с таким упоением послал куда подальше, и кто теперь пропал неизвестно куда. и непонятно, вернётся ли. Ниджику спешно делает глоток, ища на дне бутылки хотя бы призрак успокоения. но мутное стекло лишь молча смотрит на него в ответ, бордовые капли стекают по нему ко дну, глухие к безмолвным мольбам. наверное, надо выпить ещё. к рассвету Занка успевает опустошить половину бутылок, заслушать песню до заедания кассеты и уснуть за столом, опустив голову на толстую книгу в потрёпанной обложке. он уже не слышит, как в его дверь тихо стучат. — Занка, открой. голос за запертой дверью смертельно усталый и хриплый. — прошу тебя. Занка пьяно всхрапывает, поворачиваясь. книга выезжает из-под его щеки, и он кладёт под голову ладонь. — пожалуйста. в окне неуверенно желтеет небо, разгоняя с горизонта свинцовые облака. день снова обещает быть ясным. за дверью слышатся хромающие шаги, уходящие в сторону лестницы. поздним утром, подыхающий от дикого (первого, всё-таки) похмелья Занка, кое-как справившись с тем, чтобы умыться, находит у себя под дверью маленький свёрток из коричневой бумаги. в нём лежат десять колец — какие-то погнутые и залитые засохшей кровью, какие-то поломанные на куски, будто их сдирали с пальцев кусачками. Занка мгновенно трезвеет, в ужасе наблюдая, как кольца падают из его дрожащих ладоней, катясь по затёртому полу коридора. — Энжин вернулся! от ора Рию в столовой качается люстра. вокруг уборщика толпятся дети, наперебой спрашивая, где он был и почему ушёл один. Энжин улыбается, обещая рассказать всё в подробностях, как только хорошенько помоется и поест. Занка сидит к нему спиной. каша перед ним давно остыла, подёрнувшись мутной плёнкой. он думает о кольцах, которые теперь лежат в тумбочке его стола, и его продирает дрожь. несколько из этих колец побывали внутри него самого. мерзкий ком в груди разбухает, мешая сделать вдох. руки предательски трясутся, ложка со звоном падает на стол. Занка выбегает из столовой и несётся к себе, громко стуча гэта на весь этаж и едва не врезаясь в стены. — что это с ним? — Рию провожает его взглядом, посасывая огромный леденец, — он, конечно, всегда был слегка того, но в последнее время уж совсем. — не будь к нему так строга, — мягко отзывается Грис, — всем нужно время, чтобы оправиться от серьёзной переделки. — согласна, но неприятности нельзя переживать в одиночку, от этого бывает, как его, невроз! Асия говорила, это дико вредно, будут руки трястись и облысеешь. поэтому надо как я — быть на позитиве! — Рию корчит рожу, звонко смеясь и размахивая леденцом. Энжин смотрит на дверь столовой, за которой исчез Занка, и бесшумно сглатывает. /// у Ниджику осталось ещё пять полных бутылок. продавец говорил, что если утром будет болеть голова, надо выпить ещё хотя бы стаканчик, и всё сразу пройдёт. сначала эта рекомендация показалась Занке попыткой продать побольше товара. сейчас он сидит за столом и чувствует, как с каждым глотком жуткий тремор в руках становится слабее. в дверь стучат, и он дёргается, едва не проливая на себя сивуху. — алё, ты тут? голос Рию приносит некоторое облегчение. — открыто, — бормочет он, отставляя бутылку. девушка заглядывает внутрь, сверкая зеленью глаз. — ты совсем ничего не съел за завтраком. так и растаять можно. она протягивает ему большой кусок хлеба, на котором лежат кусочки сыра в виде звёздочек. — дети нашли формочки для печенья, видимо, всё, что можно нарезать, ближайшие пару дней будет выглядеть исключительно так. Занка забирает у неё еду, и Рию падает на кровать, от души потягиваясь. — жизнь возвращается в привычное русло. это очень приятно, как думаешь? Ниджику молча жуёт хлеб, неопределённо ведя плечами. — кстати, ты в курсе, что если бухать с утра пораньше, то можно стать алкоголиком? рука Занки замирает, не донеся бутылку до рта. Рию звонко смеётся и показывает ему острый язык. — да шучу я! ладно, не шучу, но ты же из благородной семьи и никогда не пил по-чёрному. до алкоголизма тебе как до Небесной тверди. девушка внезапно становится серьёзнее, садясь и складывая руки на коленях. — но вам надо поговорить, Занка. он недоуменно смотрит на неё, роняя хлеб. в голубом взгляде плавает страх. — необязательно ему рассказывать подробности, — Рию не даёт ему ответить, — я вообще не об этом. просто давай будем честными — я прекрасно понимаю, что он для тебя очень важен. лицо Ниджику заливается краской, его голос визжит от отчаяния. — да о чём ты!.. — боже мой, Занка, я не слепая, — Рию взмахивает рукой, — и я не вижу в этом ничего плохого или странного, если ты об этом переживаешь. по-моему это даже классно — когда в твоей жизни есть кто-то, кто тебе дорог, и неважно, какой это человек и что об этом всём думают остальные. она вздыхает. на мгновение на её совсем юном личике отражаются все потери, через которые она прошла, искажая её черты болью. Рию быстро берёт себя в руки, встряхивая головой. — слушай, я серьёзно. напейся, если так будет проще, но поговори с ним. ты вообще-то ему тоже не чужой. — то, что произошло.. — уже произошло. никто не в силах это поменять. но жизнь не останавливается на этом, даже если тебе кажется, что это не так. на Рию нет рубашки, только заношенная маечка на тонких лямках. она легко кивает на шрамы и рубцы на своих руках, позволяя осмотреть себя, и Занка впервые задумывается, через что она прошла до того, как попасть в штаб уборщиков. — именно, — кивает Рию его невысказанным мыслям, — раны, даже такие, со временем затягиваются. и ты вполне в силах слегка ускорить этот процесс. просто не страдай в одиночестве. она улыбается, но не так, как обычно — совсем мягко, склонив голову набок, по-взрослому и искренне. — побегу собираться на задание. а ты хотя бы подумай обо всём этом, хорошо? Рию встаёт и в два прыжка оказывается у двери. — и доешь бутерброд! не дождавшись ответа, она исчезает, оставляя Занку в смятении смотреть на звёздочки из сыра на куске хлеба. когда он впервые увидел Рию, она показалась ему глупой маленькой простушкой, которая улыбается всему миру, не задумываясь о его изнанке. когда она успела так вырасти? или это Занка ничего не понял о ней при первой встрече? Ниджику морщится, снова отхлёбывая из бутылки. как бы он ни ненавидел жизнь в семейном поместье, там всё было куда проще. подчиняйся приказам и оправдывай ожидания родни — вот и весь секрет успеха. теперь всё работает совсем по-другому, мир оказался гораздо, гораздо сложнее, чем крошечная вселенная в стенах поместья. однако это мир, в котором он всё ещё способен стать сильнее. и начать можно с малого. например, проспаться, потом снова выпить для храбрости и попробовать поговорить с Энжином. звучит как вполне сносный план, и Занка, доев бутерброд, доползает до кровати и засыпает беспокойным сном. когда он открывает глаза, уже совершенно темно. за окном кое-где горят точки фонарей, расплываясь желтыми пятнами по стеклу. в штабе совсем тихо — видимо, все уже давно уснули. странно, что никто не разбудил его, сегодня для него не было работы? Занка потягивается, кое-как садясь на кровати и рассеянно перебирая волосы пальцами. он включает слегка погнутый ночник у кровати, морщась от совсем слабого света. воспоминания о разговоре с Рию медленным прибоем настигают его, заставляя вздрогнуть. его всегда учили прыгать выше головы, идти туда, где страшно, не бояться боли. пришло время вспомнить все уроки академии и совершить этот шаг в черноту, не задумываясь о возможном проигрыше. Занка умывается, хлопая себя по щекам. зеркала в ванной теперь нет, но он и так чувствует, как горят его порозовевшие от смеси еще не выветрившегося алкоголя и волнения щёки. Ниджику пытается придумать хотя бы начало разговора, отбрасывая в голове одну фразу за другой, пока поправляет одежду и прихватывает с собой одну из бутылок со стола. он тихонько открывает дверь и выглядывает в коридор. рядом со входом в его комнату, привалившись к стене, дремлет Энжин. его лицо осунулось, всегда торчащие волосы поникли, прикрывая шрам на выбритом виске. Занка замирает, хватая ртом воздух как рыба. — неужели? — Энжин мгновенно просыпается, мотая головой и поднимая на него взгляд, — а я думал, эта дверь теперь для меня закрыта. Ниджику стоит, охваченный ступором. Энжин поднимается и делает шаг вперёд. — давай поговорим у тебя. если ты, конечно, хочешь говорить. он ждёт, когда Занка зайдёт обратно, терпеливо смотря прямо ему в лицо. тот, наконец, овладевает собой и возвращается в свою комнату, рассеянно доставая бутылку из кармана. — так что? Энжин входит вслед за ним и щёлкает дверным замком. становится совсем немного спокойнее. Занка жмурится, пытаясь собрать себя в кучу. — дай мне пару минут, пожалуйста. Ниджику садится на кровать, открывает бутылку и делает несколько хороших глотков. его руки дрожат, и стекло бутылки звонко стучит по его зубам. он морщится и судорожно вздыхает. сколько ни оттягивай этот прыжок в ледяную воду, он всё равно когда-то случится. — эти кольца.. — дурацкая выходка. но мне нужно было выпустить пар. Энжин подходит к окну рядом с кроватью, доставая сигареты. — можешь ничего не рассказывать. я украл у Асии твою медкарту. Занка сжимается на кровати, подбирая под себя ноги. Энжин всё знает. знает, что его изнасиловали как дешёвую шлюху, порвав всё, что можно и нельзя. знает, что он теперь пал так низко, что дно колодца, в котором Энжин впервые нашёл его, выглядит пьедесталом почёта. его прошибает мерзкая дрожь, пустая бутылка падает из ослабевших рук, со звоном катясь по полу. — я ушёл из штаба как только прочитал, что она написала о твоём состоянии, — лидер шумно выдыхает дым, вцепившись в подоконник так сильно, что под его пальцами трескается сухая краска, — и решил найти его тело, убедиться, что он подох. нашёл бы живым — порвал бы голыми руками. Энжин наблюдает, как клубы густого дыма растворяются в ночном воздухе за окном. — спустя два дня поисков я нашёл его останки. падение мусорной твари с небес его, конечно, не пощадило. удивительно, что пальцы с кольцами остались целыми, остальное выглядело как кровавая каша. можешь считать меня безумным выродком, но я обрадовался этому зрелищу. долго сидел и смотрел на то, что от него осталось, курил и впечатывал в свою память этот образ, который приносит успокоение. — Энжин, — Занка слабо подаёт голос, но тот не реагирует. — в конце концов я решил забрать его дзинки. как подтверждение того, что больше он никогда тебя не тронет. его руки так опухли, что пару колец я сорвал кусачками. почему-то в моей голове это выглядело почти круто. он криво усмехается, стряхивая пепел на подоконник. — видимо, я ошибся. Энжин достаёт ещё одну сигарету и крутит её в пальцах. — я пришёл в такое отчаяние, когда понял, что всё, что я могу — это ничего. ничего не могу изменить, исправить. целое, блядь, ничего, Занка. я впервые себя так чувствую и не знаю, что с этим делать. лидер Отбросов внезапно поворачивается, впиваясь взглядом в съёжившуюся от ужаса фигуру на смятых простынях. — я не знаю, что делать с тем, что человек, который мне дорог, испытал такую боль. он запускает пальцы в волосы. татуировки на его руках почти светятся в полутьме, перекатываясь по мышцам. — я всегда знал, какой ты, Занка. что ты любишь, когда я тебя хвалю. что ты позволяешь прикасаться к себе только мне и Рию. что ты никогда не просишь помощи, не ноешь и не терпишь жалости. а теперь я не знаю, что ты думаешь, чувствуешь, и как мне быть с тем, что ты всё ещё мне дорог, но, судя по всему, тебе стало отвратительным существование любого человека около себя. Энжин шумно вздыхает, проводя пальцами по волосам. Ниджику смотрит на него, роняя бесшумные слёзы в ворот своей рубашки. — так я.. не противен тебе? — чего? — Энжин поворачивается с неподдельным недоумением на лице. — после.. после того, что произошло.. брови лидера ползут вверх. — так вот о чём ты думаешь? Энжин садится на пол перед кроватью, смотря на Занку снизу вверх — непозволительная роскошь при его двухметровом росте. — думаешь, что я теперь буду сторониться тебя как паршивой овцы? взгляд Ниджику бездумно плавает по лицу Энжина, отражая состояние полного шока. лидер поднимает руку ладонью вверх, протягивая её к Занке, и тот кладёт в неё свою мокрую от слёз трясущуюся ладонь. прикосновение обжигает, пугая и вызывая желание отнять руку. Энжин переплетает их пальцы, судорожно вздыхая. — я готов порвать этот мир на куски, если тебе от этого станет легче, Занка. но проблема в том, что это не поможет, и я всего лишь хочу узнать, как мне снова стать к тебе хотя бы настолько близким, как это было раньше. о большем я даже не смею говорить. внутри Ниджику что-то щёлкает, он сползает на пол, кидаясь в объятия Энжина, и громко плачет, всхлипывая прямо ему в ухо. — я.. я думал.. что ты.. ты теперь.. меня возненавидишь.. — за что? — Энжин не шевелится, боясь обнять того в ответ. ещё свежа память о том, как его лапали эти проклятые чужие руки, причиняя дикую боль. — за то.. что я.. теперь сам мусор.. испорченный.. грязный.. голос Ниджику переходит в отчаянный вой. — он.. он сказал, что я.. что я молодец. пока сам.. его голос захлёбывается рыданиями. — Занка, — голос Энжина совсем тихий, — пожалуйста, посмотри на меня. тот поднимает дрожащую голову — голубые радужки почти светятся сквозь слёзы. губы сжимаются в тонкую нить, готовые разразиться истерикой. под грудью Энжина мечется невыразимая боль, ударяясь о рёбра. он запускает руку в волосы Ниджику, невесомо проводя кончиками пальцев до основания шеи. — ты такой замечательный, Занка. пожалуйста, прости мне эти слова, но это правда так. я говорю это потому, что действительно так думаю. а я думаю не так, как он. Занка стучит зубами — верный признак приближающейся истерики. Энжин плюёт на всё, пусть Ниджику хоть забьёт его сейчас до смерти — он хватает его своими огромными руками и вжимает в себя, едва слышно говоря прямо ему в ухо. — давай пройдём через это вместе. я просто буду рядом, дам тебе всё, что попросишь — время, пространство, свободу. только не отворачивайся от меня. — скажи, — внезапно отчаянно просит Занка куда-то ему в плечо, хлюпая носом. — что? — скажи, — Ниджику поднимает лицо, всхлипывая, — скажи, что ты обо мне думаешь. то, что ты говорил всегда. скажи волшебное слово. Энжин пропускает вдох, но мгновенно берёт себя в руки, сцепляя пальцы за спиной Ниджику. — ты — молодец, Занка. тот вздрагивает, но продолжает глубоко дышать. — ещё. — Занка, ты прекрасен. ты сильный, умный, безумно, блядь, красивый, я думаю об этом с того дня, как ты появился в штабе. — ещё! — я хочу быть рядом с тобой. не как коллега-уборщик. я хотел тебе это сказать, но не знал, какими словами, и как ты это воспримешь. ты вдохновляешь меня — тем, что никогда не сдаёшься. как делаешь это сейчас. Занка заходится в рыданиях и сжимает Энжина так, что выбивает из его лёгких весь воздух. тот в ответ лишь гладит его по спине, глубоко вдыхая запах чёрно-белых волос. — правда? — каждое слово, — лидер утыкается носом в его шею. Ниджику прерывисто дышит, пытаясь успокоиться. он почти чувствует, как рана внутри покрывается первым слоем кожи — призрачным, тонким, но этого достаточно, чтобы мерзкий ком стал чуть меньше. — ты можешь остаться? — если захочешь, я перееду в твою комнату. буду охранять твой сон. Занка резко поднимает голову, продолжая прерывисто дышать. — спятил что ли? да нас весь штаб засмеёт. — ты настолько плохо знаешь меня, что думаешь, будто это меня волнует? — Энжин зарывается носом в его макушку и легко касается губами. Занка краснеет, прижимаясь к нему крепче, будто хочет залезть внутрь, где безопасно и тепло. — давай.. давай начнём с чего-то попроще, ладно? — я уже пообещал дать тебе столько времени, сколько сочтёшь нужным, и слово своё сдержу. если ты согласен, пообещай мне кое-что в ответ, хорошо? — что? Ниджику встречается с ним взглядом. в нём отражается самая малая кроха надежды — которая, как думал Занка, в нём умерла. Энжин медленно моргает и улыбается, наклоняясь совсем близко. — не отворачивайся от меня. вместе переживать что угодно намного легче. я хочу быть рядом, как там это говорится, и в радости, и в горе. Занка утирает лицо рукавом, медленно кивая. — я постараюсь. — молодец, Занка, — шепчет Энжин прежде, чем поцеловать его, осторожно, едва касаясь солёных от слёз губ.