Лезвием по сердцу

Колени подкашивались. Чонин прижался к стене раздевалки и попытался выровнять дыхание. Тренировка началась две минуты назад, ему непременно влетит от тренера, но найти в себе силы пережить то, что он увидел на улице, не получалось. – Чонин, чёрт тебя дери! – прошипела выскочившая невесть откуда Чонён и потащила спотыкающегося брата на лёд. Он не запомнил ничего из того, что произошло на тренировке. Голова продолжала генерировать воспоминания, в которых Сэм лежал в луже собственной крови, а Хёнджин продолжал разбивать кулаки о его лицо. – Выметайся отсюда, – прозвучал приговор тренера в ответ на растерянные попытки выдавить из себя элементы программы. – И до тех пор, пока не решишь свои проблемы, на льду не появляйся! Глотая слёзы, Чонин поплёлся в раздевалку, переоделся и замучился от давящей в груди обиды. Чёртов Хёнджин! Сколько же проблем появилось в жизни по его вине. Идти домой – чистое самоубийство. Мама обязательно всё узнает, но лучше от других, чем от него самого. Дёрнув дверь подсобки, Чонин сначала услышал топот, а затем уже почувствовал, как в тело кто-то врезался и толкнул внутрь тёмного помещения. Происходящее напоминало немое листание кадров диафильма. Темнота, вспыхнувшая тусклым светом лампа на столе, мокрые глаза, размазанная кровь на руках Хёнджина, разбитые костяшки, затравленный взгляд… – Йенни, – потерянное, нежное. – Зачем ты это сделал? – грубое, испуганное. Чонина трясло. Грудь раздулась, стала пустой и рыхлой, как при атрофии лёгких. Он неожиданно осознал, что не может сделать ни вдоха, ни выдоха и испугался. Сильно. Так сильно, что в голове на мгновение появилась мысль о скорой смерти. Ноги ослабли, онемели, и Чонин упал рядом со столом. Звякнула лампа, суставы и металлические шнурки худи. Он ощущался мягкотелой куклой в руках Хёнджина, пока тот пытался поднять его с пола и усадить на стол. – Дыши со мной. Слышишь? Раз, два, три, четыре… Нос к носу. Задержка дыхания. Раз, два, три, четыре… Выдох. Раз, два, три, четыре… Останься со мной. Спасибо, ма… Майя. Ты так часто была моими лёгкими и дышала вместо меня. – Что ты видишь? – Темноту. – Что ты чувствуешь? – Тебя. – Что ты слышишь? – Твоё дыхание. – Запах? – Ты. – Вкус? – Кровь. Я прикусил язык, когда упал. – Прости. Лёгкие пробудились. Чонин осознал, что перепачкался кровью Сэма, и желудок моментально отозвался, сжался. Как же страшно. – Зачем ты с ним так? Он ведь просто запутался. Я бы сам разобрался. Ну почему ты такой? Глаза залило больнючими слезами. Голова горела как от удара молотком или хуже. Привязанность Хёнджина напоминала лоботомию, любовь – трепанацию. Ужас в том, что и первое, и второе принималось добровольно. Захочет вырезать сердце и спрятать за пазухой? Пожалуйста. Убить противника? Ладно. Чонин поплачет и успокоится. – Ты не всё обо мне знаешь, – Хёнджин принялся гипнотизировать носы кроссовок понурым взглядом. – Наверняка слышал про интернат? – Что-то припоминаю, – ответил навостривший уши Чонин. Пусть оправдывается. Сойдёт даже призрачная причина для прощения. – Там было хреново. Либо лупят тебя, либо ты их. Жить иначе я не умею. Если бы приёмные родители знали, через что пришлось пройти их сыну в учреждении для сложных подростков, никогда бы и не подумали его туда отправлять. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Хёнджин знал это и, кровоточа, пробирался через адские дебри. Помещения выглядели стерильными, словно неугодного ребёнка вытолкнули в психиатрическую лечебницу. Досмотры вещей и карманов, медицинские осмотры, равнодушные психологи – всё это было знакомо до чёртиков, за исключением того, что раньше Хёнджин возвращался после экзекуции домой. Открывая глаза ранним утром, он наблюдал за расползающимися трещинами на потолочной штукатурке и не догадывался, что покрывается ими внутри. В сумке под койкой, которую изо дня в день пинала санитарка во время влажной уборки, лежал дорожный набор с мыльницей и контейнером для зубной щётки, бульварный детектив и скетчбук. Отобрали даже набор резинок для волос, поэтому приходилось ходить лохматым. Неужели они думали, что на них можно повеситься? Пожилой врач осматривал плечо каждое утро и, пожевывая губу, писал что-то неразборчивое в пожелтевшей карте. Хёнджин ненавидел его за молчание, но ни разу не заговорил сам. Он ни с кем не разговаривал, даже с приёмными родителями словом не обмолвился, тихо злился. Кормили скудно, и мышцы продолжали сдуваться. Тело теряло форму ещё с момента операции. Возвращение на лёд в будущем блёкло, казалось призрачным. Можно ли повеситься на резинках для волос? Мыло пахло ёлками, Хёнджин пах кровью за свой длинный язык и нежелание повиноваться. В первый же день он с невиданной наглостью огрызнулся местному авторитетному бандюге, за что с лихвой получил тяжёлыми ботинками по рёбрам. Промолчал. Стычки повторялись, и Хёнджин надеялся, что ему не выломают плечо, собранное по осколкам на операционном столе. Второй раз его смогут только отрезать, точно не спасти. Забавно, ведь он привык к установке, что в глубине души давно перестал на что-либо надеяться. Не было печали, но даже растрёпанным, бледным и отстранённым Хёнджин привлекал слишком много внимания. Девчонки из соседнего крыла преследовали его по пятам, и он то и дело слышал за спиной сдавленные смешки и шушуканье. Он бы прекратил это, если смог, знал, что местная шпана не простит девчачью зацикленность, готовился к худшему. Отбиваться, бить, забивать. – И в один день они схватили меня, зажали в углу и обстригли, – будничным тоном поделился Хёнджин. – Я ведь правда люблю свои волосы, а в тот день из зеркала на меня смотрел чёрт-те кто. Уроды выстригли в нескольких местах до залысин, исправить бы не вышло. Я ревел, но сам всё состриг, а потом пошёл и отпиздил их главаря в мясо. Такая возня началась… Полиция, родители. Люди в моей жизни ублюдки. – И я тоже? – с осторожностью спросил Чонин. Он прятал слёзы сочувствия, услышанная история запустила глубокую трещину в сердце. – Нет, конечно, – ответил Хёнджин и обнял его за талию. – По крайней мере сейчас. Последние слова причинили особую боль, намекнули о никуда не исчезнувшей между ними пропасти. Видимо, Хёнджин и не начинал доверять, а возникшая связь – лишь больная иллюзия. Хотелось ругаться, биться в истерике, но оставалось только молчать. – Не дрожи и не бойся, – приказал Хёнджин. – Сэм не будет болтать лишнего, сам виноват. А если рискнёт, я разберусь и не позволю вплетать тебя в наши с ним разборки. В кармане его спортивных брюк вибрировал телефон. Звонок упорно игнорировался, словно это помогло бы изолировать их от уже случившегося. – Ответь, – зажмурился Чонин. – Пожалуйста. В трубке в ту же секунду раздался взволнованный женский голос. Звонила приёмная мама. Она лепетала что-то неразборчивое, тревожное. Узнала. – Где ты? – заваливала вопросами Майя. – С кем ты? Пожалуйста, ответь, сынок. Где мне тебя найти? – Я с Чонином, – спокойно произнёс Хёнджин. – Это тот новый друг? – в голосе женщины появились ноты едва уловимого спокойствия. – Нет, мам, это мой парень. Телефон издал череду звуков, похожих на бульканье. Дальнейший разговор Чонин не услышал вовсе, в ушах звенело. Мам. Мой парень. Одно слово краше другого. Хёнджин ни разу не называл при нём Майю мамой и, тем более, они ни разу не разговаривали о статусе их отношений. Чонина колотило от страха и эйфории. Он соврёт, если скажет, что никогда не мечтал об официальных отношениях с парнем мечты, но почему важный момент всей жизни выпал именно на этот день? – Что всё это значит? – не вытерпел Чонин. Хёнджин улыбнулся и убрал телефон в карман, бросил насмешливое: – Надо было назвать тебя прихихешницей? Они молча сверлили друг друга глазами, будто в груди не искрилось от счастья, будто озвученные слова не приводили обоих в восторг. Наконец-то. – Пойдём на свидание? – предложил Хёнджин, и Чонин в пятый раз ущипнул себя за руку. Слишком сладкий сон. – Я хочу, чтобы ты сам выбрал, куда мечтаешь пойти. Конечно, у меня тоже будет сюрприз для тебя, просто обговорим дату заранее и ... Голова пульсировала от осознания, что происходящее с самого начала не было сном. Выпутавшись из объятий, Чонин прерывисто вздохнул и произнёс севшим голосом: – Прости, мне нужно многое обдумать. Давай не будем видеться некоторое время? – Ты меня бросаешь? – Хёнджин нахмурил брови и сжал кулаки. – Ни в коем случае, но я очень запутался и меня буквально трясёт. Пожалуйста, Джинни, дай мне немного времени. Я влюблён в тебя по уши, честно, но произошедшее сегодня не даёт покоя, и между нами всё так быстро развивается… Иди домой и поговори с мамой, хорошо? Я тоже пойду домой.

***

Дома ждала мама. Она не казалась взволнованной, а, скорее, разочарованной в непутёвом сыне, в последнее время с дерзкой частотой создающем проблемы на ровном месте. – Милый, мне звонила тренер, – начала мама и сложила руки на груди. Убийственная стойка. – Ты не хочешь объясниться? Вот так всегда. Ни переживаний, ни вопросов о том, что случилось, лишь требования оправданий. – Прости, – выдавил Чонин сквозь сжатые зубы. – Я волновался из-за школы. Мне попалась сложная тема проекта, приходится прикладывать много сил. Наверное, я просто вымотался. – Раньше у тебя не возникало проблем с учёбой, – мама не потрудилась скрыть тонкий упрёк. – Нужно нанять репетитора? – Нет, я справлюсь. Чонён обещала помочь. Он врал и не краснел. Доверие к женщине, называющей себя их матерью, стёрлось после разговора с сестрой. Так хладнокровно лишить любви собственную дочь во имя известной лишь себе правды – настоящая жестокость. Чонин поклялся, что она никогда не узнает о Хёнджине, уж он постарается скрыть от матери эту связь. – Ты должен быть гордостью семьи, – прозвучали слова, которые за годы жизни мозг выучил наизусть. – Прикладывай больше усилий. Вспомнилась Майя – воплощение материнской нежности и заботы – которой достался сложный сын, но она вопреки всему любила его за одно лишь существование. Чонин не почувствовал, но услышал, как хрустнули собственные пальцы, сжавшиеся в кулаки. Он же любимым сыном и не был. Неудачный проект – вот что он такое. За открытой балконной дверью накрапывал дождь, и комнату укутала неуютная серость. Чонин, не включая света, решил заняться стиркой и учёбой. Впервые за долгое время отсутствовал аппетит, даже комод с шоколадными заначками не выглядел соблазнительно. Чувства притупились, но не по причине их отсутствия, напротив, внутри скопилось слишком много для одной человеческой души. Недовольный взгляд Чонён повис в дверях спальни задолго до её появления. Чонин мысленно взвыл. Придётся рассказать всё с самого начала, а это значило вновь погрузиться в эмоциональные дебри. – Все не так, как ты думаешь, – произнёс Чонин заранее заготовленную фразу. – Тогда жду объяснений, – ответила сестра и опёрлась о дверной косяк. – Не в этом доме. Будто у стен есть глаза и уши, которые всё доложат матери. – Кафе-мороженое? Жди, отмажу тебя у родителей.

***

В вазочке таял шоколадный шарик мороженого, от которого Чонин отказывался, но сестра настоятельно купила. Сама Чонён наслаждалась фисташковым с ягодным сиропом и всем видом показывала готовность к впитыванию сплетен. – Ко мне приставал Сэм, – выпалил Чонин и надкусил ложку. Он знал, что за сказанным последует оживлённая реакция. – Кто? – воскликнула Чонён, да так, что на их стол обернулись посетители. – Серьёзно? Сэм? Ну, ты даёшь, братец! Отцепил двоих сразу, ещё и близнецов. Мне нужно срочно взять у тебя уроки по обольщению. – Да тихо ты, – шикнул Чонин. Дождь согнал людей под крышу излюбленного ими кафе, даже летняя веранда переполнилась, но несмотря на это удалось выцепить укромное место у окна. Мимо столика носился мальчик с игрушечным самолётиком, у барной стойки две старушки баловались алкогольным мороженым и хихикали подобно несовершеннолетним девочкам, совершающим шалость. Чонин чувствовал себя уязвимым. Казалось, сегодня все посетители кафе узнают его секреты, а если не расслышат подробностей, высосут из головы через трубочку для коктейлей. Сев вплотную с сестрой, Чонин принялся давить шарик мороженого ложкой. – Я так понимаю, Хёнджин тебя защитил? – уточнила Чонён и получила кивок в ответ. – Интересно. Прямо рыцарь. – Я тревожусь, – Чонин оборвал насмешливые комментарии сестры. Мороженое в вазочке превращалось в подтаявший шоколадный милкшейк. – Хёнджин сказал, что разберётся и не позволит, чтобы меня вмешивали в их разборки. Успокаивал, что Сэм облажался и будет молчать, но я всё равно боюсь. Чонён задумалась и молча выковыривала из мороженого дроблёные фисташки. – Отчасти он прав, – наконец выдавила она. – Прости меня за грубость, но Сэм откровенно обосрался, и, как человеку, трясущемуся над репутацией, всплывшая правда навряд ли будет ему выгодна. Не ожидала от него такого безумия, конечно… Чонин перестал трястись благодаря теплу сестры и очень захотел кофе. Тревога отпустила ненадолго, но хотелось верить ей и Хёнджину. Хотелось верить в то, что всё обойдётся и разрешится без лишних жертв. – У тебя правда к нему сильные чувства? Всё настолько серьёзно? Вопрос Чонён обескуражил. Вспоминая Хёнджина, он каждый раз ощущал в груди огромный огненный шар, выжигающий тело с головы до ног. – Всё настолько серьёзно, что я его люблю. Сестра тяжело вздохнула, и в этом вздохе не утаились принятие неизбежного и самую малость зависть. – Не вздыхай так, я знаю, что будет больно, но сейчас я счастлив с ним. Официантка принесла две чашки свежесваренного кофе. На улице повалил ливень, но в кафе градус теплоты и уюта заметно возрос. Настроение Чонён переменилось на задорное, даже глаза заблестели озорным блеском. – У вас уже что-то было? – поинтересовалась она и пихнула брата плечом. Чонин поперхнулся, кофе защипал в носоглотке. – По любому было же. Вы ведь не в карты играли той ночью, когда я вас спалила, – она рассмеялась и продолжила нападение. – Ты вышел весь зарёванный, но с опухшими губами. – Всё, отстань от меня, – отмахнулся Чонин, пряча лицо в ладонях. – Так что колись, кто сверху? Он? Нет? Он только с виду лютый, но любит подчинение? От стыда горели не только щёки, но ещё уши и шея. – Что ты несёшь? – взвизгнул Чонин. – Прекрати! Какой позор. – Любовь и секс – это не позор, – констатировала Чонён. – Просто ты ещё не дорос до понимания. – Ты старше меня всего на пару минут. – И опережаю тебя в развитии на пару минут тоже. Чонин махнул рукой и сорвался в уборную, наспех сполоснул лицо холодной водой и даже не посмотрел на отражение в зеркале, настолько стало стыдно. Сестра умела сбить с толку без особых усилий. Он задумался, насколько близкими людьми они являлись, будучи двойняшками, в противовес Хёнджину и Сэму – чужим друг другу близнецам. Удивительные вещи порой случаются. От Хёнджина отказались родные родители, но Майя, всего лишь родная тётя, смогла принять и полюбить брошенного мальчика всей душой. У Чонина есть родная мама, но едва ли в ней умещалась любовь к сыну, зато сестра любила его больше жизни. Тяжело. С прекращением дождя людей заметно поубавилось. Чонён допивала кофе и писала кому-то сообщение, мягко улыбаясь в экран телефона. – Прости, что-то я разошлась, – извинилась она и скорчила виноватое выражение лица. Глупо, но мило, прямо как в детстве. Чонин кивнул и расслабленно упал на диванчик со словами: – Я предложил Хёнджину взять паузу и не видеться какое-то время. – Ну и дурак же ты. Прекращай заниматься ерундой. Бесспорно, круглый дурак. – А я виделась с Джисоком, – поделилась Чонён и, улыбнувшись, уставилась в окно. – Да ладно? – Чонин и в правду удивился. – И как всё прошло? – Нормально. Он милый, настоящий джентльмен. Больше ничего не скажу, не спрашивай. Удивительные вещи порой случаются. Домой возвращались по лужам. Над головами нависали серо-голубые тучи и много-много мыслей. В последующем Чонин много размышлял обо всём, что произошло между ним и Хёнджином. Впервые у него появилась возможность предаться воспоминаниям, разложить каждое на нужную полочку, прокрутить перед глазами в сотый раз. Без Хёнджина мир затих. Телефон не оповещал о сообщениях, в сумке не появлялось неожиданных угощений, даже скрытые встречи в тесной подсобке сошли на нет. Чонин понимал, что являлся инициатором тишины, однако прерывать её не спешил и тосковал в удовольствие. С завидной частотой он замечал знакомую фигуру в школе. Она преследовала его по пятам, но стоило обернуться, как без следа растворялась в толпе учеников. Хёнджин словно хотел наказать своим отсутствием. Невидимая молния била в голову, расползалась по конечностям, и Чонин готов был поклясться, если увидит его глаза, рассыплется на атомы. Каждую ночь в попытках уснуть он изнывал. Память подкидывала осязаемые воспоминания, в которых руки водили по коже, сжимали бёдра, а губы целовали шею. Становилось жарко, Чонин скидывал одеяло и с отдышкой хватал телефон. Казалось, в чём проблема? Напиши одно лишь слово, и он придёт, непременно появится на балконе минут через пятнадцать, будет целовать до одури – в их стиле. – Ты просил паузу? – бубнил Чонин под нос и утыкался в подушку. – Вот и наслаждайся ей. На уроках мысли рано или поздно сводились к одному – к Хёнджину. Сердце грезило о родинке под глазом, непослушных волосах и о том, как приятно перекатывается его язык во рту во время поцелуя. Щёки Чонина на постоянной основе приобрели малиновый оттенок. Стыдно, но так приятно вспоминать о страсти, захлёстывающей их в моменте, когда они оказывались наедине. Без Хёнджина Чонин начал замечать мелкие детали: изменения в погоде, оставленные людьми вещи, звуки, скрипы и запахи. Наблюдениями можно заткнуть изголодавшуюся душу, но ненадолго. Люблю... Чонин боялся этого слова, но прокручивал его в голове вновь и вновь. Иногда он открывал мессенджер, печатал л-ю-б-л-ю в диалоге с Хёнджином, но каждый раз стирал по одной букве. Ю-л-б-ю-л. Первой пропадала Ю, затем Л, Б, Ю и над последней Л палец зависал будто палач над невиновным. Мгновение. И оставалось ничего. Прошла пара дней, но по ощущениям месяца два. Мучительных, холодных, бессмысленных. На плите закипел чайник, и Чонин с отвращением бросил в кружку жасминовый чай. Мама в очередной раз пропустила мимо ушей просьбу купить зелёный. На кухне звенела тишина. Домашние проводили вечер в своих комнатах, оттого воздух был по-особенному насыщен кислородом. Взгляд метнулся к подоконнику, на котором не так давно начиналась история Чонина, заедающегося оскорбления Хван Хёнджина бутербродами. С тех пор многое изменилось, не так ли? Двор заполнился ранними сумерками и человеческой суетой. Дети атаковали качели, подростки с родителями играли в настольный теннис, старички выгуливали миниатюрных собак. К этой картине Чонин давно привык и с удовольствием разглядывал наслаждающихся вечером людей. Окно, заменяющее сегодняшним вечером наблюдательный пункт, выходило на старенькую лавочку, и он заприметил восседающего на ней парня с книгой в мягкой обложке ещё давно. Глаза бегали с одной точки двора на другую, но неминуемо возвращались к загадочному образу. Чёрная кепка закрывала лицо, но она не помешала замереть от осознания, кто же скрывается под козырьком. По спине Чонина пробежала волна мурашек. Он напрочь забыл про чай и не сводил глаз с Хёнджина. Давно ли сидит? В первый раз ли? Нужно чаще смотреть в окно. Ч: Что читаешь? Сообщение улетело прежде, чем Чонин успел обдумать, стоило ли начинать диалог. Через пару секунд Хёнджин посмотрел в телефон, затем на окна, но не мог найти нужную фигуру. Многоэтажный дом смотрел сотней стеклянных глаз и больше напоминал гигантское насекомое. Чонин, запертый в его каменном брюхе, помахал рукой в неуверенности, и был замечен. Ответ не заставил себя ждать. Х: Грозовой перевал. Он рядом. Всегда. Даже если кажется, что нет. Даже если связь призрачна и хрупка. Даже если сердце недоверчивое и огрубевшее. Хотелось выбежать из кухни, на скорости влететь в объятия и забыть все события последних дней. Но чёртова гордость… Чтоб её. Чонин присел на подоконник и предался созерцанию. Красив, как и всегда, сидит себе и тоже строит глазки в ответ, пусть их не видно, догадаться сложностей не составит. Неужели Хёнджин по-настоящему привязался? Похоже на сказку или сон, и Чонин непременно должен проснуться, но не проснётся. Телефон подсветился. На экране появилось сообщение со ссылкой на песню xxxtxtentachion – numb. Никакой это не сон. А ещё Чонин влюблён. По-настоящему и глубоко. Подтянув колени к груди, он прижался к стеклу и прислонил динамик к уху. Так далеко, но так близко. Чонин представлял, как руки Хёнджина невесомо обнимают его тело сквозь расстояние и стекло, как он сожалеет о причинённой боли. Возможно, это лишь надежды, но кто запретит полагаться на веру? Уши уловили шарканье тапочек, и перепуганный Чонин спрыгнул с подоконника, стараясь выключить и без того тихую музыку на телефоне. – Я думал, это мама, – выдохнул Чонин и привалился к кухонному уголку, когда в дверном проёме показалась Чонён. Сестра нахмурила брови и подошла к окну. С минуту она разглядывала двор, посерьёзнела и с усталостью в голосе гаркнула: – И чего ты стоишь здесь? Иди к нему. Ну же! Если что, я прикрою. Не помня себя от волнения, Чонин натянул кроссовки и бросился в подъезд. В груди бешено билось сердце. Он вылетел на улицу и в ту же секунду оказался в родных объятиях. Больше ничего не нужно. Ни-че-го. Чонён с присущим ехидством попивала забытый братом чай и подглядывала в окно без тени стеснения. Утягивая Хёнджина за локоть, Чонин скрыл их от любопытных глаз за деревом. – Пятница, – произнёс он без церемоний. – После школы у остановки. Если твоё приглашение всё ещё в силе. От поцелуя поднялось давление. Можно до бесконечности строить горделивые позы, но губы Хёнджина способны сломать любые внутренние противоречия. – Увидят же, – возмутился Чонин с наигранной театральностью и отстранился. – Плевать, – в его руке волшебным образом оказался молочный ломтик со вкусом клубники. – Такой же нежный, как ты, – прошептал Хёнджин и поманил розовой упаковкой, намекая на очередной поцелуй взамен на сладость. Внутри всё опухло и заискрилось. По венам наперегонки с волнением заструилось возбуждение. Любовь к этому невыносимому, казалось, парню вдруг выросла до размеров Юпитера, один миллиметр и тело Чонина превратится в мерцающую звезду. – В пятницу, – напомнил он и оставил лёгкий поцелуй в уголке улыбающихся губ.