Повторение — мать учения

Общежитие стояло в полусне, том самом вязком состоянии между ночью и утром, когда лампы в коридоре гудели тише обычного, а шаги соседей звучали как чужие жизни, к которым не хотелось иметь никакого отношения. В комнате Хисына и Сонхуна пахло растворимым кофе, стиранным бельём и безумной, въевшейся в стены усталостью. Этот запах не был неприятным — скорее честным. Так пахнет человек, который слишком долго не выходил из режима «сессия». Сосед действительно ушёл «на час». Сказал это легко, на ходу натягивая куртку, словно и собирался исчезнуть на целую ночь. Кровать Пака теперь выглядела подозрительно аккуратной, пустой, словно в комнате стало больше воздуха — и вместе с тем больше тишины. Сону пришёл «на полчасика повторить». Ким стоял в дверях с темно-синим рюкзаком, сползшим на одно плечо, и этой своей неловкой, заранее извиняющейся улыбкой, словно уже чувствовал вину за то, что задержится. Хисын коротко кивнул, не поднимаясь со стула, и лишь ногой пододвинул второй — тот самый, скрипучий, с надломленной спинкой. Полчаса закончились незаметно. Они сидели бок о бок, так близко, что иногда соприкасались локтями, и каждый раз делали вид, что не замечают этого.  Хисын объяснял тему третий раз подряд, уже не меняя формулировок, потому что сил на новые метафоры не осталось. Голос был ровным, чуть хриплым от кофе и недосыпа. Ли водил ручкой по чужому конспекту, подчёркивая одно и то же место, словно надеялся, что бумага сама запомнит за Сону. А Ким кивал. Слишком усердно. Слишком часто. Глупо улыбался, ловя каждое слово, но через минуту всё равно перебивал, внезапно вспоминая историю о сестре, о том, как она тоже завалила экзамен, о том, как смешно ругалась их мать. Сону всегда говорил быстро, живо, размахивая руками, и каждый раз, осознав, что снова ушёл не туда, смущённо смеялся и извинялся. Хисын лишь тяжело вздыхал, поправлял очки и продолжал объяснять. В какой-то момент слова закончились. Не потому что тема была исчерпана, а потому что усталость догнала обоих одновременно.  Сону замолчал первым.  Его взгляд медленно оторвался от тетради и начал блуждать по комнате. Часть комнаты Хисына была собрана из мелочей, которые выдавали его больше, чем он сам. Над столом висели плакаты: старый концертный постер с гитаристом, чьё имя знал только он; вырезка из журнала с каким-то исполнителем — слишком красивым и уверенным, с оченькрасивой попой, на которой Сону задержал взгляд дольше, чем следовало.  В углу стояла гитара — потёртая, с наклейками на деке, явно не для декора. На стене — несколько совместных фотографий: друзья, обнимающиеся на фоне ночного города, кто-то пьяный, кто-то просто счастливый. И одна — более старая, чуть выцветшая: Хисын с братом. Колено Сону едва заметно коснулось колена Хисына — случайно, конечно. Умм не отодвинулся сразу. Только через пару секунд, слишком поздно и нарочно заметно. В комнате стало тише. Даже гул коридора отступил. Остался лишь мягкий свет настольной лампы, запах кофе и ощущение чего-то неозвученного, зависшего «между».  Хисын смотрел в тетрадь, но уже не видел строк. Сону всё так же рассматривал плакаты, словно искал там ответ, который не решался спросить вслух. — Хисын… скажи честно, — тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть нечто хрупкое, повисшее в кофейном воздухе.  Сону нервно теребил край своей толстой, растянутой толстовки, скручивал ткань пальцами, а затем вдруг прикусил нижнюю губу, спехом намазанную малиновым блеском, — медленно, задумчиво, неосознанно. Это было жестом неуверенности, но в нём оказалось слишком много… открытого? Слишком много внимания к собственному рту. Хисын это заметил. К сожалению — или к счастью — заметил слишком хорошо. Во рту пересохло. Ли машинально повторил движение следом — тоже прикусил губу, словно пытался вернуть контроль, заземлиться, напомнить себе, что они вообще-то сидят над конспектами.  Сердце стукнуло глухо, тяжело, стук отдался где-то ниже, неприятно осознанно. Хисын опустил взгляд, сделал вид, что ищет что-то в тетради, но страницы расплывались. — То, что говорил Рики, правда? Имя прозвучало небрежно, но ударило точно. Хисын дёрнулся почти незаметно. Руки вдруг стали лишними — слишком длинными, слишком живыми. Ли поправил очки, хотя те и так сидели идеально, затем снова поправил, уже без причины. Пальцы дрогнули, он не знал, куда их деть: положить на колени — значит почувствовать собственное напряжение, скрестить — значит выглядеть закрытым, отстранённым, на вставший член... Сжать край стола, словно тот может удержать на месте — верно. Рики. Чёртов Рики со своим слишком громким ртом и слишком лёгким отношением к чужим тайнам.  Секрет, который Хисын аккуратно носил в себе с первого курса, как занозу, как что-то, что болит, но к чему привыкаешь.  Влюблённость, которую он никогда не собирался озвучивать.  Не так. Не сейчас.  И уж точно не вот так. Хисын медленно выдохнул и поднял взгляд на Сону. Тот стоял неловко, с чуть опущенными плечами, словно готовился услышать отказ заранее. Глаза были внимательными, тревожными — слишком лисье-красивыми для обычного любопытства. — Ты за этим пришёл? Фраза прозвучала ровнее, чем Ли ожидал от самого себя. Почти спокойно. Но внутри всё сжималось, натягивалось до предела и ожидало лишь позитивного ответа.  В комнате было слишком тихо. Настольная лампа отбрасывала мягкий свет, подчеркивая тени под глазами Сону, изгиб губ и длинные ресницы — всё то, что Хисын знал наизусть и старательно запрещал себе рассматривать. Ли не отвёл взгляда. Если уж всё рушится — пусть хотя бы приятно. Сону заметно нервничал. Это читалось во всём: в том, как он сжал челюсть до скрипа, как пальцы на года вперед скомкали ткань толстовки, как взгляд метнулся в сторону, словно он искал там запасной выход.  Ким несколько раз открыл рот, но так и не заговорил. А затем резко выдохнул — шумно, почти сердито, словно устал держать это внутри — и сел на стул рядом. Слишком резко. Хисын вздрогнул. Рефлекс сработал раньше мысли: он схватил тетради, будто собирался защититься ими от реальности, и тут же, конечно, всё уронил. Бумага с глухим шелестом рассыпалась по полу. Хисын выругался вполголоса и, не поднимая взгляда на Сону, опустился вниз, опираясь на ладони и колени. Пол был холодным. Шершавым. Безопасным. Хисын торопливо собрал листы, один за другим, не сразу замечая, что оказался слишком близко. Слишкомнетамгденужно.  Хисын поднял голову. Сону сидел, чуть раздвинув ноги — не вызывающе, просто так, как удобно, а Ли внезапно понял, где именно он находится. Мир сузился. Взгляд упёрся не в лицо, а ниже — в колени, в мокрые складки шорт на промежности, в то, как Сону машинально сжал бёдра, заметив собственное положение слишком поздно. Хисын онемел. Во рту вновь пересохло. Ли медленно сглотнул и отвёл взгляд в сторону, словно это ещё как-то могло спасти ситуацию. Сону тоже это понял. По телу прошла едва заметная дрожь от нарастающего возбуждение. Ким выпрямился, спина напряглась, дыхание сбилось — короткие вдохи, слишком близкие к истине друг друга. Ладони легли на колени, пальцы сжались до побеления. — Прости, — выдохнул Ким, неуверенно, почти автоматически. Хисын хотел ответить. Хотел пошутить, сказать что-то нейтральное, разрядить обстановку и вернуть всё в безопасное русло. Но слова застряли где-то между горлом и грудью. Он поднялся чуть выше, всё ещё не вставая полностью, и их взгляды наконец встретились. Сону смотрел прямо. Без улыбки. Без привычной болтовни. В глазах был переизбыток — смущение, ожидание, страх и что-то ещё, невероятно тёплое, опасное. То, чего хотят оба.  — За что ты извиняешься? — наконец спросил Хисын, слишком тихо, словно боялся, что громкий голос что-то разрушит. Сону сглотнул. Плечи дёрнулись, как от резкого удара холода. — За то, что… — Ким замолчал, нервно усмехнулся и отвёл взгляд, — что всё усложняю. — Ты ничего не усложняешь, — вырвалось у Хисына быстрее, чем он успел подумать. Ли тут же пожалел об этом. Или нет. Потому что Сону снова посмотрел на него — теперь пристально, цепко, ловя каждую лишнюю интонацию.  — Тогда скажи, — Ким подался вперёд всего на пару сантиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы довести… — Рики соврал? Хисын замер. Пальцы сжали тетрадь так сильно, что бумага хрустнула. Ли опустил взгляд, затем снова медленно поднял — уже не прячась. — А если нет? — хрипло. Сону выдохнул резко, словно ожидал совсем другого, или лучше — удара, но вместо этого губы дрогнули. Ким усмехнулся — коротко и нервно. — Тогда это многое объясняет. — Что именно? — Почему ты смотришь на меня так. Почему мне всегда кажется, что ты… держишься из последних сил. Фраза ударила точнее любых признаний. Хисын почувствовал, как что-то внутри него срывается с тормозов. Ли медленно поднялся на ноги, всё ещё слишком близко. Сону инстинктивно раздвинул колени чуть шире, освобождая пространство. Не нарочно. Просто так вышло. — Ты не представляешь, — прохрипел Хисын, — насколько ты прав. Между ними остался смешной, ничтожный зазор. Сону поднял руку — остановился на полпути, словно давая Хисыну последний шанс отступить. — Скажи «стоп», — выдохнул Ли. Сону не сказал. Хисын опустился ниже — не резко и не уверенно, а как человек, который слишком долго сдерживался и теперь позволил себе быть собой. Ладони легли на бёдра Сону, крепко, почти что жадно, словно боясь, что тот исчезнет. Ким судорожно вдохнул, откинул голову назад и выругался сквозь зубы — бессвязно тихо. — Хисын, — голос дрогнул, — ты… ты уверен? Ответом было резкое движение, тёплое дыхание слишком близко и правильно.  Не спешка — намерение.  Не осторожность — голод, наконец переставший прятаться.  Сону вцепился пальцами в край стола, затем в плечи Хисына, притягивая ближе к истекающей промежности, совсем теряя контроль над дыханием. — Сделай, — вырвалось почти мольбой. Быть послушным для Сону казалось настоящей сказкой. Такой, в которую веришь с самого детства и проживаешь ее в юности.  Язык Ли медленно прошелся по внутреннему бедру, нарочно медленно останавливаясь у желанного.  — Точно хочешь? — говорить это у пизды у места, которое показывает явное желание — самый настоящий садизм.  — Делай. Хисын всё ещё послушный. Был, есть и будет.  Ли действовал так, словно всё накопленное за эти годы наконец нашло выход: в том, как он не отступал, как ловил каждую реакцию, как слушал Сону телом, а не ушами.  В комнате стало воистину жарко, тесно, слишком мало воздуха на двоих.  Время растянулось и исчезло. Сону шептал имя — сначала тихо, затем всё громче, бессвязно, теряя все адекватные слова. Хисын поднимал взгляд, чтобы видеть. Дрожь, напряжение, полная, беззащитная отдача — Хисын кончит внутри всё окончательно сорвало крышу. Ли не торопился. Всё сводилось не к действию, а к ощущению — к тому, как тёплое, влажное дыхание значительно меняло расстояние между ними, как Сону чувствовал внимание кожей, а не прикосновением. Что-то мягкое, живое, настойчивое двигалось не по телу, а по нервам, вычерчивая путь медленно, с упрямой, почти голодной сосредоточенностью. Это было не аккуратно и не осторожно — скорее жадно, срывающе контроль. Слюна смешивалась со смазкой, стоны с мычанием, а пошлые причмокивания с тихим царапаньем стола. Ритм языка сбивался, возвращался и снова ломался, словно Хисын действовал не разумом, а тем, что слишком долго держал в себе. Впрочем, так и было. Сону вздрагивал, ловя это, реагируя всем телом, захлёбываясь дыханием, словно его читали изнутри, без слов и вопросов. — Подожди… — сорвалось у Кима, но прозвучало это совсем не как просьба остановиться. Хисын и не думал. Лишь сменил темп — медленнее, глубже, внимательнее, словно проверяя, где Сону теряет опору быстрее всего. От этого внутри всё сжималось и разрывалось одновременно, Сону уже не сдерживался: пальцы судорожно цеплялись за первое, до чего дотягивались, голос ломался, имя Хисына теряло форму, превращаясь в дыхание. В этой близости не было ничего показного — напряжение, срыв и чувство, что назад дороги больше нет. Сону перестал держаться первым. Это было заметно не по телу — по голосу. Ким сорвался на выдохе, резко, хрипло, словно его поймали врасплох изнутри. Пальцы сжались на плечах Хисына до боли, колени дрогнули, и он вслепую подался вперёд, теряя координацию и контроль. — Хисын… — имя вышло рваным, почти сломанным. — Я… я больше не могу. Ли поднял на него взгляд в самый неподходящий момент — и именно этим добил. Сону зажмурился, голова откинулась назад, дыхание сбилось окончательно. Ким задыхался, ловил воздух ртом, словно всплывал в буйной реке слишком резко. — Смотри на меня, — приказ. Сону попытался. Не сразу получилось. Когда получилось — он уже дрожал, весь, без остатка, словно через него прошла волна, от которой не спрячешься. Ким выдохнул имя Хисына снова, уже без слов между вдохами, и вовсе осел на стул, обессиленный, опустошённый и слишком чувствительный к любому движению. Хисын остался рядом. Не отстранился. Влажные губы аккуратно прошлись вдоль бедер, параллельно слизывая остатки смазки. Ладони всё так же держали Сону — крепко и желанно. — Ты в порядке? Сону усмехнулся сквозь сбитое дыхание, не открывая глаз. — Если честно… — Ким сглотнул, — я никогда не был так не в порядке. Тишина после была странной. Не пустой — насыщенной. Такой, в которой слышно, как кровь медленно возвращается в нормальный ритм, как за стеной кто-то смеётся, как в батарее щёлкает металл. Сону сидел, уронив голову на спинку стула, всё ещё ловя дыхание, а Хисын стоял рядом, не зная, куда деть руки, потому что убирать их было почему-то страшнее, чем оставить. — Мы… — начал Сону и замолчал, фыркнув. — Мы вообще что сейчас сделали? Хисын хмыкнул, нервно, почти облегчённо. — Если честно? Повторили материал, — сказал Ли. — Очень… углублённо. Сону рассмеялся — тихо, устало, по-родному. Ким поднял на Хисына взгляд, тёплый, всё ещё расфокусированный. — Знаешь, — сказал он, — если я теперь завалю экзамен, это будет самая приятная лажа в моей жизни. Хисын только открыл рот, чтобы ответить, когда с той стороны двери раздался шорох. Затем — шаги. Затем характерное, раздражённое прочищение горла. Пауза. И наконец — громко, отчётливо, без капли такта: — Вы там ещё долго? Голос Сонхуна.