Поле ирисов

Заметить его было нетрудно. Невозможно. Таких ярких и открытых людей — один на миллион. Это не была любовь с первого взгляда, это была простая вовлеченность, глупый интерес, который появляется, когда нечего делать. Тихие разговоры ночью, громкие распри утром. Ему не было дела ни до этого парня, ни до его дел. Но они были вместе. Всё началось обычно, как и бывает в глупых бульварных романах. Случайная встреча, не менее случайные взгляды, общие знакомые, а потом и общие дела, которые их связывали. Они были хаотичными. Он был хаотичным. «Прохлаждаетесь, мистер Модди Чат? Я думал, вы выше этого!» Упрямый малец с нахальной улыбкой, в уголке которой была эта глупая ямочка. Он был словно поцелован солнцем, быть может, и самим Богом, но Модди хотелось, чтобы он был поцелован им. Мужчина клянётся себе, что это не его мысли, что они извне. Быть может, он начинает болеть, сейчас ведь не мудрено — в городе объявили карантин. Он должен молиться Богу о здравии своих знакомых, о здравии кормящих матерей. Ему не хочется. За себя он не молится уже давно, незачем. Перестал молиться за себя с тех пор, как родители впервые поставили его на гречку и заставили отмаливать свои грехи. «Отче наш, прости раба твоего Модди Чата за греховные мысли и деяния…!» Тогда он, кажется, впервые попробовал курить. Сейчас это всё, что держит его на плаву. Сначала была надежда, что это убьёт его, но смерть играла с ним в прятки, унося жизни всех рядом, но не его. Никогда его. «Бог смерти» — так называли его в городе. Не потому, что он правда был богом, нет. Просто… людям хотелось верить, что кто-то виноват в их несчастьях. И он просто всегда оказывался рядом. Модди было одиннадцать, когда он начал курить; ему было четырнадцать, когда мама умерла. Никто не плакал на её похоронах — некому, да и не по-мужски. Так говорил его отец. Её не хоронили на католическом кладбище и не на том, что рядом с церковью. Отцу было наплевать. Она лежит тут, на цветочном поле. На нём полным-полно ирисов. Синих ирисов. Ему хочется, чтобы его похороны прошли здесь. Спокойно. Ни птиц, ни людей. «А-а, осенняя хандра, мистер Модди Чат? Что же вы, смотрите, какое поле! Полное ирисов. Будь они жёлтыми, то это бы стало похоже на отражение солнца в вашем сером городе, а?» У него глаза были жёлтые, как солнце. И ощущался он как лекарство от всех болезней. Этому серому городу действительно не хватало солнца, но Модди не мог разогнать тучи. Он не был хорошим служителем, сыном, другом. Он не умел любить кого-то и не умел принимать любовь в ответ. Ему было так всё равно на мир, а потом ему в руку попал луч солнца. Помятые простыни, запах ладана, догорающие свечи, одежда, отброшенная на пол. Он должен был молиться Богу, не искушаться Дьяволом. В этой маленькой комнате, закрытой от всех глаз, пропахшей потом двух разгорячённых тел, молитвами, лавандой, ладаном и чем-то ещё неуловимым, Модди думает: быть может, это и есть счастье. «Ну-у-у, Модди-и, у тебя борода колючая, сбрей её уже. Кто бы мог подумать, что служители церкви такие развратные». А потом он начал кашлять. Сильно так, как будто курил с самого рождения каждый день и каждый час. Но Модди не было до этого дела. Быть может, его грехи выходят из него? За сигареты, конечно же. Не за мужеложство, не за глупое, щемящее чувство в груди, не за бранные слова. За сигареты. Модди смотрит юноше в глаза и не может сказать правду. Он действительно ещё юноша, ему жить и жить, о чём только Модди Чат думал, беря в свои руки очередную жизнь и ломая её. Нет, юнец не должен расплачиваться за грехи старого идиота. Не должен просыпаться в его церковной комнате с первыми лучами, что нещадно жгли глаза, и от звуков колоколов. Не должен был приходить каждый воскресный вечер на молитвы и выискивать глазами одетого в чёрную рясу священника. Им вообще не следовало встречаться, так думает Модди, пока выцеловывает на ключицах молитву о прощении. Не своём. Тогда он снова начинает молиться, искренне, словно это поможет. «Слушай, а вот спросить всё хотел. Ты такой романтик, что у нас вся постель в лепестках ириса, или это личное? Связь с природой ловим?» Модди хочется смеяться, но выходит только сиплый лай. Лекари говорят, что это не связано с эпидемией. Что он абсолютно здоров, что лепестки — лишь его галлюцинации, что кровью он отхаркивает из-за дешёвых сигар. Он здоров, он будет в норме. Ему это не важно, он сходил к ним ради приличия. Чтобы успокоить Пугода, который увидел его упавшим на колени в коридоре церкви. Не поверил, что Модди решил помолиться за его здоровье прямо по пути в спальню. Вот дурак. А ведь он молился. Каждый день молился о здравии этого парня. Оттолкнуть от себя пытался, а тот всё лез. Греховный плод сладок. И Пугод был лекарством, а Модди был безумно болен. Он не хотел его бросать. А потом к нему начала приходить мама. Во снах, правда. Она всё звала его куда-то. Её нежные тёплые руки смахивали слёзы с глаз, её губы целовали его в лоб, как это обычно делают с покойниками. А потом он просыпался и видел перед лицом обеспокоенного парня. «Прошу, скажи «да» для меня, скажи «да» для рая», — думал Модди, смотря, как идут по небу облака. Сегодня день смерти его матери. А ещё день его смерти. Поле было покрыто ещё большим количеством синих ирисов, чем было когда-то год назад. Да, они тогда, кажется, впервые встретились с тем упрямым юнцом. Вчера они поссорились. Так будет легче им обои. Так он врал себе, врал всем. Бог смерти сейчас отнимет жизнь у самого себя — вот ирония, такая глупость. Его смерть была тихой: с хрипами, осунувшимся лицом, с потухшими глазами. И с молитвами на губах. Но не за себя, не за семью, не за этот чёртов город, в котором всё прогнило до самого основания, не за матерей, чьи слезы проливаются за непутёвых сыновей. Нет. Он молился за другого. И делал это искренне. Через неделю город покинул крайне способный юноша с горящими солнечными глазами. В своё счастливое будущее. Молись, Модди, молись о здравии парня, молись до последнего вздоха.