Всепоглощающая ненависть

Идиллия, как и положено, оказалась хрупкой. Лето наступило жаркое, душное, и напряжение, которое Кирилл привычно носил в себе, начало вырываться наружу. Отец, Всеволод Гречкин, активизировался. Давление, невыполнимые поручения, намёки на то, что «пора остепениться и подумать о настоящей семье» — всё это копилось внутри Кирилла, как газ в шахте. А потом случился инцидент на каком-то очередном отцовском «благотворительном» приёме. Говорили громкие, пустые слова, жали руки, и кто-то из старых «друзей» семьи, похлопав Кирилла по плечу, поинтересовался с неприкрытым любопытством: «А что это за мальчик-сирота, которого ты опекаешь? Слухи ходят разные...» Кирилл ответил что-то резкое. Отец, улыбаясь для камер, прошипел ему сквозь зубы приговор: «Кончай позорить семью. Или я сам наведу порядок». Угроза была прозрачной и адресованной Леше. Кирилл уехал. Не к Леше. Он просто сел в машину и поехал, пока не упёрся в какой-то пустырь на окраине. А потом купил в первом попавшемся ларьке бутылку чего-то крепкого. Он пил не для удовольствия, а для забвения, яростно, с ненавистью к себе, к отцу, ко всей этой клетке позолоченных решёток. Когда бутылка опустела, а сознание превратилось в мутный, злой туман, в голове засела лишь одна мысль: к Леше. Он должен быть рядом с Лешей. Только там есть тишина.

***

Он приехал к хрущёвке за полночь, заглушив двигатель с скрежетом. Вышел из машины, пошатываясь, и стал бить кулаком в домофон, не попадая по кнопке. Леша, уже спавший, услышал грохот и подошёл к окну. Сердце упало. В тусклом свете дворового фонаря он увидел знакомую ламборгини, стоящую криво, и фигуру Кирилла, беспомощно опёршуюся о стену. Леша кое-как закинул его на плечо, поднял до квартиры, и в неё тут же ввалился запах перегара, пота и безысходной злобы. Кирилл был бледен, его глаза блестели неестественным, мутным блеском. —Всё, Лёш… Всё, в… — он попытался что-то сказать, но слова сползали в невнятное бормотание. — Он… он тебя тронет. Не дам. Я… —Ты что, за рулём в таком состоянии был?! — голос Леши прозвучал резко, отчётливо, прорезая алкогольный туман. В нём не было сочувствия. Был ледяной, животный ужас. Кирилл махнул рукой, пытаясь отмахнуться.  —Ниче… доехал же. К тебе… —ДОЕХАЛ?! — Леша взорвался. Тот страх, что сжал ему внутренности при виде машины, вырвался наружу гневом. — Ты мог убиться! Ты мог кого-нибудь задавить! Какого чёрта?! Он схватил Кирилла за плечи и тряхнул, не соразмеряя силы.  —Ты думал хоть секунду своей пустой башкой?! Или тебе всё похуй, лишь бы по-пацански с проблемами разобраться? Слова резали, как стекло. Они били в самое больное — в его отчаяние, в его попытку найти хоть какое-то утешение. Кирилл отшатнулся, и в его мутных глазах вспыхнула ответная, пьяная ярость. Не от упрёка, а от этой страшной правды. —А ты чего хочешь?! — зарычал он, с трудом выговаривая слова. — Чтоб я пришёл и поплакался? Я не такой! Я так не умею! Я умею вот так! — он дико махнул рукой в сторону окна, к машине. —Поздравляю! — крикнул Леша. Голос его сорвался. — Умеешь быть идиотом и потенциальным убийцей! Выпусти пар, да? А потом что? Если бы ты в столб въехал? Или в человека? — Его лицо исказилось от гнева и той самой, непереносимой картины, которая встала перед глазами. — Я бы тогда что, Кирилл? На похороны пришёл? Или в морге тебя опознавал?! Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, ядовитым грохотом. Кирилл замер. Пьяная злость на глазах сменилась чем-то другим — холодным, пустым осознанием. Он посмотрел на Лешу — на его трясущиеся руки, на блестящие от ярости (или от слёз?) глаза, на белое от напряжения лицо. —Ты… ты меня сейчас боишься? — прошептал он хрипло, и в его голосе была такая раненая, детская неуверенность, что Лешу передёрнуло. —Да, чёрт возьми, боюсь! — выкрикнул Леша, больше не сдерживаясь. — Боюсь этой твоей пьяной рожи! Боюсь, что в следующий раз не открою дверь, а найду в телефоне заголовок! Я не хочу терять тебя из-за такой идиотской, малодушной херни! Слово «терять» прозвучало, как хлопок. Кирилл отпрянул, будто его ударили. Он обернулся, пошатнулся и почти побежал к выходу, тяжело дыша. —Куда ты?! — бросился за ним Леша. —Отстань! — Кирилл вырвался, не глядя. — Я же… потенциальный убийца. Нечего со мной делать. Дверь захлопнулась. Леша остался стоять посреди квартиры, в тишине, нарушаемой только бешеным стуком его собственного сердца. На полу остался след от грязной обуви Кирилла и тяжёлый запах алкоголя. Гнев уходил, оставляя после себя ледяную, тошную пустоту и дикий, неконтролируемый страх. Он подошёл к окну. Кирилл не сел в машину. Он просто сидел на корточках у подъезда, уперев голову в колени, и его плечи тяжело вздымались. Леша закрыл глаза. Он был прав. Сто раз прав. Но эта правота сейчас была горькой и бесполезной. Он испугался за него. А теперь, возможно, разрушил что-то важное, то самое доверие, что так долго строил. Он обрушил на сломленного человека весь свой страх, не оставив ни капли того самого понимания, которое всегда было между ними. Спускаясь вниз, он чувствовал, как ноги подкашиваются. Подошёл и сел рядом на холодный бетон, не касаясь Кирилла. —Я не извинюсь за то, что сказал про машину, — тихо, но чётко произнёс Леша. — Это правда. Ты не имел права садиться за руль. Никогда. Кирилл не ответил, лишь глухо всхлипнул. —Но я извиняюсь за то, как я это сказал. И за то, что назвал тебя пустоголовым. И… что закричал. Я просто… — голос Леши дрогнул. — Я увидел тебя из окна, и мне показалось, что я тебя уже потерял. Кирилл медленно поднял голову. Его лицо было размытым, опухшим от алкоголя и слёз, но взгляд стал чуть яснее. —Он про тебя сказал, — хрипло выдавил Кирилл. — Мой отец. Что «наведёт порядок». Я не знаю, что делать. Я не могу… я не могу тебя в это втянуть. И не могу без тебя. И я с… сломался. Леша молча протянул руку. Не для объятий. Просто положил свою ладонь поверх его холодной, дрожащей руки, лежащей на асфальте. —Значит, будем ломаться вместе, — сказал он очень просто. — Но не за рулём. И не от водки. Договорились? Кирилл смотрел на их руки, потом медленно, с трудом, перевернул свою ладонь и сжал пальцы Леши. Держался так крепко, будто это был единственный якорь в штормящем море. —Договорились, — прошептал он. Они сидели так ещё долго, пока первый утренний свет не начал размывать контуры машин во дворе. Ссора не закончилась. Она стала трещиной, глубокой и болезненной. Но они, как те самые японские мастера, уже знали — теперь предстоит долгая и кропотливая работа, чтобы склеить осколки золотом. Золотом осторожных слов, терпения и этого простого, крепкого рукопожатия в ночи.