Всепоглощающая ненависть

Утро перед театром было для Леши странным смешением тревоги и чего-то, отдалённо напоминающего надежду. Он помогал Лизе завязывать бант на её новом синем платье, выслушивал её восторженные предположения о феях и мышином короле, и в эти моменты шум отступал, становясь просто фоновым гулом за окном. Когда он отправил то сообщение Кириллу — «Завтра иду с Лизой на «Щелкунчика». В Мариинку. В 18:00» — он не ждал чуда. Он просто бросил бутылку в океан своего одиночества, зная, что её может никто не найти. Сообщение отправилось. Ответа не было.

***

Тем временем Кирилл увидел это сообщение. Он увидел его вечером, с похмелья, с головой, раскалывающейся на части, и с чувством вины, которое было острее любой боли. «Завтра». Он проспал. Часы показывали 19:30. От его особняка до Мариинки — минимум час в лучшем случае. А он был в состоянии, в котором нельзя было садиться за руль. Но мысль о том, что Леша там, с Лизой, что они делают что-то светлое и простое из их общего прошлого, пока он тут гниёт в своём мавзолее… Она сводила с ума. Это был шанс. Призрачный, безумный шанс. Увидеть его. Хоть краем глаза. Может, Леша поймёт… Нет, он ничего не поймёт. Но Кирилл должен был попытаться. Он должен был быть там. Разум кричал, что это катастрофа. Но отчаяние было громче. Он натянул первую попавшуюся куртку, нашёл в бардачке маленькую, плоскую фляжку с коньяком — «для сугреву», — и сделал несколько жгучих глотков. Алкоголь ударил в голову, смазав острые углы паники, налил ложную, дрожащую уверенность. «Я просто подъеду. Посмотрю. Не выйду даже», — убеждал он себя, заводя двигатель «Ламборгини». Он мчался по городу, нарушая все правила, его сознание плавало в тумане, где смешивались образы: Леша в библиотеке, Леша, отворачивающийся от него, Леша с Лизой, счастливый, каким он был раньше. Он не помнил дорогу. Руки вели машину сами. Он опоздал. Представление уже кончилось. Он увидел толпу, выходящую из театра, и замер, прижавшись лбом к рулю. Всё кончено. Он снова всё проебал. Отчаяние превратилось в тягучую, беспомощную ярость на самого себя. Он ударил кулаком по рулю, и гудок прорезал воздух, заставив нескольких прохожих обернуться.

***

В театре для Леши и Лизы всё было волшебством. Девочка не дышала, глядя на сцену, её ручонка лежала в его руке. В антракте они ели мороженое, и Лиза взахлёб рассказывала о каждой балерине. Для Леши это был островок покоя. На него почти не смотрели. Здесь, в этом храме искусства, его стыд казался мелким и незначительным. Представление закончилось бурными аплодисментами. Лиза сияла, как новогодняя ёлка. — Пойдём к воде, Леша! Хочу посмотреть на корабли! — попросила она, выходя на улицу в потоке людей. Осеннее солнце слепило. — Аккуратнее, — взял он её за руку, оглядываясь. Народу было много. Его нервы, притуплённые за два часа сказки, снова натянулись струнами. Они пошли по набережной канала Грибоедова. Лиза болтала без умолку, её ноги в нарядных туфельках перебирали быстрее. — Леша, смотри, вон чайка! — вдруг крикнула она и, вырвав руку, рванула через узкую, но оживлённую улицу Театральную, прямо к парапету набережной. —Лиза! Стой! — крикнул Леша, но его голос потонул в шуме города. Он бросился за ней, сердце колотясь где-то в горле. И в этот самый момент из-за угла, резко, на слишком большой скорости, вывернула алая «Ламборгини». Кирилл за рулём. Он не видел маленькую фигурку в синем платье, выскочившую на проезжую часть из-за автобуса. Его затуманенный взгляд был прикован к толпе на противоположном тротуаре, где он безнадёжно искал знакомые веснушки. Раздался глухой, мягкий, ужасающий звук. Не скрежет тормозов — он просто не успел затормозить. Просто глухой удар.

***

Леша застыл на месте, всего в нескольких шагах. Мир замедлился до одного кадра. Его сестра. Его Лиза. Лежала на асфальте. Её синее платье. Белые носочки. Одна туфелька отлетела в сторону. И медленно, неумолимо растекающееся из-под её головы тёмно-красное пятно. Машина замерла на мгновение. Через лобовое стекло, в дымке от алкоголя и ужаса, Кирилл увидел. Увидел маленькое тело на асфальте. Увидел, как Леша падает на колени рядом. Увидел синее платье и красное пятно. Его мозг отказался обрабатывать информацию. Сознание, и без того пьяное, накрыла волна леденящего, абсолютного осознания. Он не открыл дверь. Не вышел. Его тело сжалось в комок ужаса. Инстинкт самосохранения, грязный и трусливый, сработал раньше мысли. Нога сама ударила по газу. «Ламборгини» рванула с места, проскочила перекрёсток и растворилась в потоке машин, оставив после себя только запах гари от шин и тихий, нарастающий крик Леши, который уже превращался в немой, разрывающий горло вопль. Леша не видел, как уехала машина. Он видел только Лизу. Он рухнул на колени рядом, трясущимися руками пытаясь найти пульс, понять, что делать. Её глаза были открыты и смотрели в небо, но в них не было ни страха, ни боли. Только пустота. Вечная пустота. —Лиза… Лизонька, зайка, нет, нет, нет… — он бормотал, давясь собственным криком. Он снял свою куртку, пытаясь заткнуть страшную рану на её голове, но ткань мгновенно пропиталась тёплой, липкой влагой. Потом послышались крики, сирена. Кто-то оттаскивал Лешу, чьи-то сильные руки пытались удержать его. Он вырывался, его взгляд прилип к неподвижному синему платью, которое накрывали простыней. Мир, который только начал медленно, мучительно приходить в себя после первого удара, теперь не просто треснул. Он рассыпался в мелкую, радиоактивную пыль. И в центре этого апокалипсиса стоял он один. И там, в исчезающем вдалеке пятне красной машины, сидел другой. Убийца. Беглец. Человек, которого он любил. Связанные навеки самой страшной связью на свете. И тишина, которая наступила после сирен, была уже не ожидания или неловкости. Это была тишина после взрыва. Тишина конца, из которой не было выхода.