Пять дней в июле

Доброе, блять, сука, утро нахуй. Кухня выглядела как я не знаю что. Бяша в изумлении огляделся. Везде валялись кожура от семечек, фантики, бумажки, пустые и полные пачки сухариков, бутылки, которым уже было плохо. Стеклянные и пластиковые. На выбор. — Пасаны, это че такое, на!? — утро Бяши началось не с кофе, а с очередного шока и раздражения одновременно. В комнате слева была причина этого всего срача. Рома и Антон дрыхнули во всю, пока Бяша пытался понять, что вообще произошло вчера. Ромка тихонько приоткрыл глаза, разглядывая комнату и закрытую дверь. Рядом притворялся Антон, тоже прикрывая глаза. Смешок удержать не получилось. В ответ последовал взаимный смешок. Пока они пытались притворяться дальше, в комнату ворвался Бяша. Злой, разъяренный. Как будто щас как дракон будет пускать пар из носа. Этого нам еще не хватало. — Вы че устроили там!? Я знаю, что вы не спите, вставайте, на! — возмущался Бяша, стаскивая с них одеяло. И так.. Каждый. Божий. День. Каждый божий день кто-то испортит настроение. Намусорит. Но никогда не уберет. Ну, Антон еще может за собой убрать, не то что Пятифанов. Тот лежит целыми днями в телефоне. Жрет, спит. Вот его занятие на целый день. Он уже привык к этому режиму и явно не собирался ничего менять. Бяшу это сильно раздражало. И Антона слегка тоже… Ромка сонно промычал, поднимаясь с постели: — Да боже, че ты разорался-то..? — мастерски сонно спросил Пятифанов, украдкой поглядывая на Антона, что сидел с растрепанными волосами и в мятой, белой футболке. Рома тоже был не лучше: пересохшие губы слиплись, лицо опухшее. Бяша чуть не задохнулся от возмущения. — Либо выселяйтесь в коробку, либо ищите себе новую посудомойку, на! Я вчера только порядок наводил, это че за хуйня?? Вы там буквально всю кухню обосрали, гады вы эдакие!!! — выругался бурят, скомкав одеяло и вышвырнув его подальше. Ромка бы полетел следом за этим одеялом, если бы не Антон, попытавшийся восстановить бытовое равновесие. Лишь попытавшийся. — Да Бяша, мы щас убере… — не успел белокурый договорить, как его перебил настойчивый, уверенный голос Ромки. — Да мы и без тебя справимся! Вот так-то! — гордо заявил Роман, кивая головой. Бяша покраснел от злости. — Ах так, на!? Ну, тогда помощи от меня больше не ждите!! — последнее, что сказал Игорь, перед тем как уйти, хлопнув дверью. Он мигом собрался и полетел в шарагу, не успели эти двое очуметь и встать с постели. Ромка повернулся к Антону с виноватым, но гордым видом. — Из-за тебя нам теперь убираться, мудень! — Антон толкнул его в плечо, и Рома завалился на подушку. — Кто за язык тянул!? Нервное лицо невыспавшегося Антона надо было видеть. Или не надо. Никому не хочется убираться по утрам. Так-то. Никому вообще не хочется убираться. Даже бдительному Бяше, который порхал по квартире, как феечка, с тряпкой и пипидастром. Сегодня его терпение — лопнуло, испарилось, и прощальный хлопок двери был хуже сирены, хуже любого его ора. Парни были один на один с квартирой. Две комнаты. Кухня, ванная, туалет. Бля-ять. Ромка озадаченно почесал затылок. По которому Антон тут же отвесил, вдобавок к толчку, добротную оплеуху. Антон не то, чтобы ненавидел уборки, просто без Бяши они лишались не только уборщицы, но и кухарки, и прачки. Да, он все делал. Жесткое мамино воспитание просто не позволяло засрать хату. Даже в присутствии двух идиотов, которые не особо стремились помочь. Антон пропадал за рисунками, и квартира — была вся в краске, следах от карандашей и т.д., и т.п. Ромка — ну, тут можно промолчать. — Ай! — Рома вздрогнул, потирая затылок, в который только что впечаталась ладошка Антона. Ну раз без Бяшки, будет работать Антон. Ну... Я ниче не умею. Не мои проблемы. Я вообще... За хату плачу. Ну… Почти. — Ну, ладно, когда кухню в порядок приведешь и покушать приготовишь, позовешь. Я еще посплю, — Рома похлопал друга по плечу и вновь увалился на подушку. Устроился так удобненько и стал вновь засыпать. Не так крепко, как хотелось, конечно, но это лучше, чем убираться и готовить. Антон умничка, пусть сам как-нибудь. Антон ненадолго растерялся, а потом, уловив суть высера Ромы, возмутился. — Ща я тя как огрею! Вставай! — Антон резко стянул с него одеяло, которое уже затрепали. — Там и твои бутылки тоже! И сухарики ты вчера просыпал! Уборка — еще полбеды. А что, если Бяша к вечеру не остынет (спойлер: не остыл)? А завтракать им чем? Мышью, которая у них в холодильнике повесилась? Бяша бы даже из нее сделал не блюдо, а шедевр. Умения Антона заканчивались на готовке яичницы, у Ромки же начиналась адская кухня: масло стреляло, все, что можно было заляпать, — было заляпано, — и только ножом Ромка орудовал, как своей второй рукой. Ну, может, что-то они вместе да и сварили бы. Пельмени там. Макароны. А выживут ли они вообще? Начинался первый эпизод их хозяйства. Рома все упорствовал и не хотел вставать, отпинывался, отбрякивался, пока Антон не сгонял на кухню и не начал сыпать оставшиеся сухарики прямо ему зашиворот. Скажи спасибо, Рома, что не ледяная вода. Кровать была безнадежно в крошках и тут же пропахла беконом (вкус сухариков, так удачно подвернувшихся под руку). — А-а-а! Гандон! Ты только мусоришь! Ну блять, ну, Анто-он! — завозмущался Ромка, вскакивая с кровати и кривясь от запаха бекона, что за вчера сильно надоел. Рома надулся, сдвинув свои брови в кучу, — что выглядело даже забавно. Ладно. Убираться вместе — это весело. Рома, все еще надутый, недовольно отряхнулся и пошел в ванную, умыться хотя бы. Когда он последний раз это делал вообще?? В детстве — и то, с пинками мамаши. Рома неаккуратно выдавил пасту на щетку, принявшись чистить зубы. И вот, он опять, как свинья. Паста на зеркале, вода во все стороны. Теперь еще и футболка мокрая. И полотенца, что рядом. И стены. Вышел он уже менее опухшим и сонным. Глянул на Антона, который сметал все крошки с кровати на пол. — Слышь, чубрикет... Может, ты сам как-то, ну? Ну, я ж ниче не могу... Я ж ваще бесполезный, ну… Бля, брат, мне рил в падлу что-либо делать. Ты еще на кровать накрошил... Дебил конченный, — Рома умоляюще глянул на Антона. Ответ он знал заранее. Если Антон сказал нет, значит нет. Если сказал, что я буду убираться. Значит буду. Но мне пох. — Лучше принеси веник и совок, Золушка. Сегодня ты за нее, — Антон даже не обратил внимания на мордашку, которая вымаливала пощады, спокойствия и утра, нет, дня, жизни без уборки. Пошел нахуй. Рома нехотя потопал за веником, не желая на себе испытывать гнев Антона. Одного обидевшегося друга хватало. Уже спустя какие-то считанные мгновения Антон ловким движением принял метелку, начиная собирать сухарики в кучу. Ебаные «Кириешки». — А ты что стоишь? Шуруй на кухню, я даже не хочу смотреть, что там вообще, — Антон схитрил и намусорил здесь, чтобы не убираться там. Но Рома этого еще не понял. Антон что-то напевал по ходу, какой-то рок-хит с очень запоминающимся мотивом, но Рому это мычание откровеннно достало. — Фу таким быть. Я тебе еще припомню это! — пригрозил Рома, показав средний палец спине Антона. И, что-то бубня под нос, зашел на кухню. Ну и жуть... И правда грязно. Лицо Пятифанова перекосило. И че, мне это все убирать? Всю кухню драить? Рома захныкал, с недовольной мордой достав черный, мусорный пакет с ящика. Шатен стал собирать пустые бутылки, что валялись около стола. Мда уж. Затем собрал фантики. А вот остальное надо пылесосить. Пылесоса нет. Придется подметать. Рома с ехидной рожей вышел из кухни, топая к мишени, которую щас будет бесить, буквально махаясь за этот несчастный веник. — Антон. Дай веник по-бырому. Он мне пиздец как нужен щас, — Рома остановился в проеме двери, невинно смотря на Антона. — Сделай что-нибудь другое, он мне самому нужен, — Антон потряс веником над крошками, которые собирал что-то упоительно долго. Потерять веник — означало взять на себя свободные обязанности: готовку, например, или мытье стремных, липких пятен с пола кухни. Да, кто-то опять пролил пиво. «Девятка». Холостяки. Антон упорно игнорировал то, что Ромка выглядел очень уютно, с ленцой расположившийся в дверном проеме. Еще немного сонный, взъерошенный и строящий какую-то непонятную морду. За которую точно не хотелось продать к чертям этот веник. Пиздуй, Ромашка. Пиво на полу ждет. — Ну Анто-он. Дай, короче, иди лучше туалет помой. После тебя туда даже не зайти. Ха-ха.. — Ромка рассмеялся со своей же шутки. Антону же она показалась отвратительной. Пока он стоял, застыл, недоуменно глядя на Рому, Рома воспользовался моментом: осторожно подойдя, Рома выхватил веник и рванул на кухню. Не так-то просто, Ромочка. Полы-то еще не помыты. Пятифанов запутался в ногах, подскользнувшись на лужице пива, что почти засохла. Послышался грохот и громкий, протяжный мат. — Ах ты бля-ять!.. — выругался Рома, потирая коленки. Ты типо проклял меня, да? С кухни действительно послышался грохот бегемота. Антон мигом полетел за Ромкой, едва ли сам не поскальзываясь на злополучной луже. Антон зарычал, видя распластавшегося Ромку, который хватался за ушибленные места. Оголенные, красные коленки, отшибленный в сторону стул. — Ты дебил или только притворяешься? Бог тебя наказал, — он, все же, подал Ромке руку. Веник уже давно отдал концы, — Рома выронил его при встрече с полом, родимым. За стенкой уже успели постучать соседи. Стучали они часто, — так же часто, как Ромка на радостях повышал голос. Сегодня им особенно повезло: Ромка заматерился как сапожник, роняя маты так же, как веник, — невпопад и бездумно. И громко. — Аптечка потребуется? — встревоженно спросил Антон, дергая Ромку на ноги. — Горе ты мое. Луковое, — Антон принюхался. От Ромы все еще несло пивными закусками. — Угу-у. Как последний дегенерат наебнулся. Коленки разбил.. Все, я не смогу убираться. У меня травма, — ну, хоть какой-то плюс в этом есть. Рома мягко улыбнулся, воспользовавшись рукой Антона, что была братски протянута. Не бросил меня. А мог бы продолжить уборку. — Да ладно. Нормально. Щас пройдет… Давай лучше быстрее закончим и поедим. Я кушать хочу, — Рома потер живот, как бы намекая на то, что голодный. Да, но он не знает о том, что еды-то нет. В плане, готовой. Рома потянулся за веником, что валялся за три пизды от него. Это надо было так наебнуться вообще… — Ну, если выживешь, тогда ладно, — Антон флегматично забил на идею с аптечкой. Обойдется синяками. — Поесть мы сможем, в лучшем случае, через час. Пока срач разгребем, пока приготовим... Нытье Ромки на этот счет выслушивать не нужно. Не утро, а полный пропиздон. От Бяши отхватили, от кухни отхватили, теперь еще и последствия ночи надо как-то если не убрать, то хотя бы скрыть. От Бяши. Ну, а кто пойдет выносить мусор? Антон с хитринкой посмотрел на Рому. Рома еще не знает, какая участь его ждет. — Господи, а чем воняет? — наконец скривился Антон, оглядываясь в поиске источника неприятного запаха. Ужас. Кошмар. НИЧЕГО НЕ ПОНЯТНО, НО ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО. Больше таких посиделок не устраиваем. Ни-ни. Ромка не уговорит. Вчера просто смотрели футбольный матч. — Я не знаю-ю.. Я жрать хочу, — ныл Рома, терев глаза. — Я вообще не чувствую запаха. Это ты просто навыдумывал себе, — Рома хихикнул, принюхиваясь. Возможно, нос заложен. Никаких больше посиделок. Чтоб еще раз я утро начал с уборки, а не с теплого, горького кофе... Да никогда, блять. Мне этого хватило. Все короче по пизде пошло. Рома огляделся. Нашел источник вони. — Мусор. Иди выкидывай. Давай-давай. Проветришься как раз, — бодрил его Ромка, за плечи потянув к двери. — И в магазин зайдешь. А потом, как кухарочка, еды наготовишь. Да? Хотя, кто тебя спрашивает. Я не умею готовить.. А ты хотя бы что-то умеешь, да, Тошик? — Рома улыбнулся, остановившись. Нет, ну а что? Правда же. Антон скинул его ладошки с себя. — То есть мусор вынеси я, приготовь я, а ты куда!? Халявщик, — Антон ткнул пальцем в ромину грудь, требуя справедливости, возмущаясь. Воздух был сперт. — Ты хоть бы догадался окно открыть! — Антон деловито преодолел еще раз расстояние до кухни, щелкнул ручкой и дал воздуху. — Фу-у, блять. Что стоишь? Выноси, — Антон приказным тоном указал на пакет. — Я пока, так уж и быть, сделаю завтрак. Какое счастье, что сегодня никуда не надо. Антон открыл холодильник, проконтролировал в нем количество яиц, сграбастал, ну, шесть. Хватит? Обернулся, так как не услышал хлопка входной двери. — Чего стоишь пялишься? — он кинул Ромке воспросительный взгляд, поправляя очки, сползшие по носу. Ромка сегодня какой-то с приветом. — Ты как мать. Такой же правильный весь. Фу, — Ромка высунул язык, напялив тапочки, что были рядом с порогом. Ну и ладно, сам проветрюсь. Накинув свою олимпийку, он подхватил пакет с мусором и вышел с квартиры. Не запер. Ну, лень. В подъезде воняло еще хлеще, чем у Ромки с Антоном. Лицо перекосило. Он достал сигарету, зажав ее между губ, и стал рыскать по карманам в поисках зажигалки. Есть. Поджег сигарету, выходя из подъезда. На улице так свежо.. Прохладно. Погода нормальная. И Рома всю эту картину испортил своим видом. Как бомж, серьезно. Мусорка была недалеко. Швырнув мусор, он медленно и осторожно шел до дома, скуривая сигарету за считанные секунды. Тем временем… Антон сколотил неловкую яичницу, пожарив ее с обеих сторон — так любил Ромка. Взболтать, пока все не станет однородным, и пожарить под специями. Че там? Соль, перец, укроп, какая-то странная приправа, которую Ромка притаранил в продуктовом. Надеюсь, мы выживем. Ромка вернулся. Теперь от него несло еще и дымом. Тот заглядывал к Антону через плечо, проверяя, пожарена ли яичница должным образом. — Щас сам готовить будешь! — Антон спиной почувствовал ромкин придирчивый взгляд. Все было нормально! Даже остатки помидора закинул. Господи, спаси и помоги, помилуй. Рома ткнул его вилкой вбок, намекая увеличить газ и жарить быстрее. — Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста, — Антон швырнул завтрак на тарелку с помощью деревянной лопатки, встречаясь с ромкиными зелеными, такими домашними сейчас глазами. Антон, не отрывая взгляда, присел за стол и сам. — Спасибо, Тош. Бля, руки у тебя золотые, клянусь. Я даже эт… Короче, руки золотые, — Рома неловко улыбнулся, засияв своей дебилячей улыбкой. Легкие ямочки появились на щеках, глаза тоже засверкали. Да-а-а.. Повезло мне с другом конечно. И это не сарказм. Мне правда повезло. Последнего урвал. Хорошего, смешного. Как Бяшка. Только Антон не обиженка. Рома хмыкнул, неаккуратно отрезав вилкой кусочек яичницы. При чем, яичницая, как я люблю. А не так, как любит он. И в первую очередь Тоша подумал о Роме, а не о себе. Лады, сегодня вообще не хочется мстить за утро. Рома сунул кусочек в рот, медленно жуя. Вкусно. Привычно. По-домашнему. Дома всегда было комфортно, если не один. Если рядом есть кто. Даже просто знакомый. Такие причуды у Ромки с детства. Ему обязательно, чтоб кто-то, да был рядом. — Ром, это просто яичница, — поскромничал Антон, задавливая польщенную улыбку. Ромка вот так всегда — нахвалит как в последний раз за какую-нибудь мелочь, потом звезда до неба взлетает. Самооценка, то бишь. Рома с удовольствием жевал. — Сок остался? — Антон только встал, чтобы проверить холодильник, но оказался схвачен за руку: Ромка не пустил. — Сиди. Я сам, — он встал, опережая, и открыл старенький пузатый холодильник. Морозил так, что будь здоров. Советский. Антон только чуть не подавился. Иногда Ромка его смущал. Вот такими жестами. Хвать, и сок уже на столе. — Пасибки, золотце, — не остался Антон в долгу, иронично хмыкая. Такой послушный. Бережный. Когда дело не касается уборки. Знаю я, что подлизывается. Обед-то сам себя не приготовит. Рома заулыбался, зардевшись вот от этого «пасибки, золотце». Ну да, подлизался. Ну, и что? Все равно, приятно. И мягко так. Блин, правда, ценю друга. Рома откусил еще. Правда вкусно. Даже если это обычная мелочь. Даже если такое может сделать каждый. У Тоши особенно вкусно. Хотя, никто другой мне и не приготовит. Бяша не в счет. Следом пошел и третий кусочек. Глаза все еще слегка слипались... Ромка потер их, жуя третий кусок, вперемешку со вторым. А помидор сделал яичницу сочной и напитанной. Давай, еще скажи, что ты не будешь мне ее готовить каждый день. Пятифанов наконец-то поднял голову на Тошу, который тоже осторожно ел, запивая все соком. Жевал осторожно. Не чавкал. Ел культурно. Как человек. Не налюбоваться просто. Взгляда не отвести, серьезно. — Что? — Антон смущенно потер нос, ощутив на себе неотлипный взгляд Пятифанова. Любуется, засранец. Антон пропустил такие крамольные мысли мимо, исправно, аккуратно орудуя вилкой. Да, недурно получилось. Хотя Бяшин омлет — это сказка. Мечта в реальности. Так забабахает, что мама родная не откачает. Колени Ромки и Антона под столом на какую-то долю секунды соприкоснулись, чтобы ноги Тоши тут же отпрянули. Ну так. Не в отторжении. Не от испуга. Просто. Касание. Завтрак получился очень добрым, душевным, несмотря на то, что утро не задалось. Антон боялся только возвращения Бяши. Они сидели. Из радио, которое успел включить Ромка, незатейливо лились новости. За стенкой что-то сами кричали соседи. Ляпота. — Ничего, — сразу же ответил Рома, подперев щеку кулаком. Кушать уже не хотелось. Или это такой эффект? Понял, засранец. Ромка свободной рукой взялся за вилку, постепенно доедая эту несчастную яичницу, что уже успела остыть. Радио так и шумело. А солнышко заглядывало в окошко. Атмосфера такая безопасная и уютная.. Я поверить не могу, что живу так хорошо. Да, не самая лучшая квартира. Зато самые лучшие друзья. Компания. Не скучно в конце концов. Правда, Бяша дуется. Ну, и пусть. Остынет. Пятифанов опять потер глаза, опустив взгляд на тарелку, которая уже была пуста на половину . Еще чуть-чуть осталось. А потом, посуду мыть. Я помою. Пусть Тошик отдохнет. Хотя бы.. Так окажу свою никому не всратую помощь. — Я помою посуду. Оставь все на столе. — И куда делся Рома Пятифанов, которого я знал еще при пробуждении? — вопросил воздух Антон. А на вопрос не ответил, падла. «Ничего», значит. Быт как-то сам собой поделился. Антон пошел укладывать в стирку постельное белье, Рома — намывать тарелки. Еще сковородка ждала своей минуты под моющим средством. Господь храни Бяшу, конечно, но это невыносимо. Антон кое-как затолкал простыни в барабан. День был пустой, свободный, свет так и скакал по кухне и волосам Ромки, который уже принялся за посудомойство. Герой. Антон подавил странное желание обнять его со спины прямо сейчас, вместо этого неловко выкашливая: — Чем займемся? Только не повторением вчерашнего вечера, — Антон, от нечего делать, упер руки в боки. Продолжай так, Ромочка, и скоро вся кухня будет твоя. Я это свинство больше убирать не буду. — Ой, не-не. Еще раз мое утро начнется с уборки, я не выдержу и нахуй подорву этот дом. А заняться? Заняться чем... Ты делай, че хочешь, а я в душ и отдыхать, — Рома выключил кран, обернувшись. Губы Пятифанова растянулись в теплой улыбке, а руки легли на плечи друга. — Тоже отдохни. Дневной сон полезен, знаешь ли, — остроумно. Очень. У Ромы всегда все полезно. Шатен отдернул свои руки, зевая и потягиваясь. Глаза слипались все сильнее. Надо срочно лечь. Рома пошел сначала в сторону душа, а потом уже в спальню, где его ждала чистая, застеленная кровать. Антон, закатив глаза, побрел тоже в душ. А за тем в комнату, за Ромой. Делать нечего. Ромка плюхнулся на кровать, лениво растекаясь по ней. Как же я скучал, любимая постель. — Я щас «Терминатора» включу, хрен ты поспишь, — это был любимый ромкин фильм. Антон знал, что стоит Роме увидеть «Арношу», — как он его называл, — то все, прячьте детей от экранов, Рома будет пускать слюни. Да, даже если это в десятый раз. Ну, такое кино грех не пересмотреть. Антон покопался в тумбочке, достав нужную кассету. Все зарядил, улегся рядом. Да, спали на одной кровати. Другой квартиры при съеме просто не нашлось, не с двуспальной кроватью. Бяше была отдана одиночная комната, так как тот храпел, необычайно и непозволительно громко, и что-то шепелявил во сне. Такое зрелище наблюдать не хотелось. И слышать тоже. Хотя под ромкин оживленный бубнеж засыпалось тоже несладко. Неугомонный! Щас еще и фильм по сотому разу будет комментировать. Одно слово — боевик. Но Антон именно по этой причине и поставил им этот фильм. Он любил так, украдкой понаблюдать, как ромины щеки в очередной раз загораются от восторга и он, смешно дергая Антона за плечо, обращает его внимание на те или иные детали картины. Предвещался буйный часок. Полтора. — О-о-о… Ну, давай! Найдешь же, чем меня завлечь. Спасибо еще раз, Тошик! — Рома радостно уселся поудобнее, прилипнув спиной к стене и скрестив ноги. Антон сел рядом, держа дистанцию, что Ромке не понравилось. Пятифанов подвинулся чуть ближе, одну руку положив на плечо друга, как бы приобнимая. Двадцать лет человеку… А он краснеет от фильма, смеется и веселится. Проживает жизнь умно. Умно тратит время, умно проводит время. Живет в свое удовольствие. Не смотрит на возраст и т.д. Ну, а зачем? И вот, начало. Ромка уже заулыбался, внимательно глядя на экран. Глаза сияли. Как у ребенка. Как будто видит этот фильм в первый раз. Но с Тошей он всегда как первый. И снова Антон подумал о Роме, ставя фильм, а не о себе. — Ром, ты же осознаешь, что Сары Коннор не существует? — спросил Антон, кидая на Рому испытывающий взгляд. — Ага... — промычал Рома, не отрывая взгляд от девушки, появившейся на экране. Рука Ромы сползла куда-то по антонову плечу. Ладно, бро. Импровизированному сеансу не хватало только попкорна. И Бяши, который тоже любил этот фильм. Не обидится, сто раз уже смотрели всеми вместе. Антон постарался расслабиться, но с Ромкой под боком это не совсем получалось: тот был очень подвижный, иногда активно жестикулировал, воспевая очередную крутую реплику. И еще эта рука. Теплая, ловкая ладонь, обычно играющая с ножом-бабочкой, не могла так ласково касаться. Подушечки пальцев были грубоваты, что добавляло касанию шероховатости, отчего Антона и трясло. Внутренне. Да дай ты посмотреть фильм нормально! Рома, не поворачивая головы, скосил взгляд на Антона. Профиль нормальный. Симпатичный. Красивый даже, не побоюсь этого слова. Рома, слегка закраснев, прошелся рукой с плеч Антона, до его ладони. Не отводя взгляда от экрана и как бы случайно скрещивая их руки в замок. Да, прихуел я вижу совсем. Руки у Антона теплые и мягкие. Как у мамы. Сухие правда, но такие приятные. Греют. Рома словил себя на такой мысли и заулыбался. И убирать не хочется. С утра Антон бесил, а щас... Прям ценю. Прям уважаю. Прям люблю. Да. Антон только глянул на друга из-под очков, — но внутри живота взорвался ток. Просто хмыкнул, совсем в противовес своим ярким ощущениям. Что мы теперь? За ручки будем держаться, как сладкая парочка? Но, может, и нет ничего такого в этом касании. Но эта рука продержала его в ласковом напряжении весь просмотр. Рома и не думал ее убирать, иногда сжимая покрепче. Ох, блять. — Ты... — тут Антон прокашлялся. — Замерз, что ли? — руки вроде теплые, но глупости так и полились изо рта. Цена смущения. Щеки мгновенно облились краской. Антон еще раз кинул взгляд на ромкину ладонь: всегда сбитые костяшки, отчетливо теплая кожа. Эх. Антон перевел взгляд на телевизор, усердно стараясь не смотреть на друга. Усердно. Рома, не отрываясь от телека, пробубнил что-то невнятное. Нечленораздельное. То ли промычал, то ли просто кивнул. Хотя это неважно. Важно то, что они держатся за руки. А не то, холодно этому гению или нет. Рома наконец-то отвлекся от экрана, повернув голову в сторону Антона. Антон сидит. Смущенный слегка. Хорошенький такой. Въебать бы. Рома сжал его руку покрепче. Учитывая побитые костяшки Ромы, это выглядит очень даже. Пятифанов толкнул его плечом, начав борьбу. Игру. Просто резко шило в жопе прокрутилось. «Терминатор» стал надоедать. Скучно просто сидеть, хочется что-то да учудить. По мозгам Тоше пройтись. Или толкнуть его. Или побить.. Так, любя. Или выбесить. — Ты айлбибэкнулся!? Дурачье, — прокомментировал Антон потуги Ромы начать шуточную потасовку. Если тут развернется баталия, Бяша их точно за беспорядок прибьет: перья из подушки разлетятся и т.д. Шварцнеггер бубнил что-то на фоне, пока Антон отмахивался от тычков Ромы прямо ему в ребра. — Да паразит ты! Отстань! Дай фильм посмотреть! — не уступал Антон, уже отмахиваясь от дорогого Ромы ногами. Фильм посмотреть уже не получится: Ромка в конец напал, щипая и дергая Антона то за ногу, то за волосы. Ей богу, как маленький. Отстановился в развитии примерно в двенадцать. Сижка в зубах взрослее не делала. Антон старался не хохотать, но получалось слабо: улыбка то и дело соскакивала на лицо. Я тебя придушу, Пятифанов! Щас опять вспотеют после душа, ну какого хуя. — Да не будь занудой, ну! — вскрикнул Рома, рывком схватив очки Антона, что были на переносице. Круглые. С большими линзами. Рома кувыркнулся на пол, пытаясь избежать ударов Антона, который ничего не видит. Который просил не трогать его очки. Который может и убить, если нужно. Рома напялил очки на себя и вскочил, ломанувшись к зеркалу в коридоре. М-да… Нихуя не вижу. — Пиздец, Антон, как ты в них видишь ваще-е-е! — Рома послал воздушный поцелуй своему отражению, прихорашиваясь. Хуйня. Как ботан выгляжу. А Антон так и не поменял свой стиль. Можно же было контактные линзы купить... Стиль одежды сменить... А не гонять, как первоклашка, что выросла, блять, от двух банок «Растишки». Он был бы лучше. — Лучше бы не видел! Хоть на твою рожу бы не смотрел, — нежность момента во время фильма вся пропала вместе с разорванным захватом. Теперь Антон стоял, взъерошенный и смешной, как крот. Сука, иду по памяти. Направился в коридор, огибая предметы мебели и углы. Антон добрался-таки до кривляющегося перед зеркалом Ромы, пытаясь теперь дотянуться до очков. «Да ты издеваешься, Пятифанов!?» Антон резко задрал ромину футболку и начал его щекотать. Только чудом Рома не выпустил его очки. Завизжал. Тут же застучали соседи. Да, на каникулах им приходилось очень не сладко. Антон уже заключил Рому в опасные щекоткой объятия и не собирался выпускать. На щеках заиграл нескромный румянец, глаза щурились, в раздражении и пытаясь разглядеть хоть что-то. — Анто-о-он! А-а-ай! Все-все! Я понял! — завизжал Рома, не услышав раздраженный стук разъяренных соседей, у которых жизнь перевернулась с переездом этих трех дрочунов. Каждый день то музыка, то крики, то лошадиный смех, да такой, что аж стены квартиры трясутся и нервная система лопается. И не только у Ромы и Антона. Рома попытался не орать, хрюкая и фыркая от сдержанного смеха и визгов. Щас как обоссусь тебе на штаны. Рома выгнулся дугой, дрыгаясь и бултыхаясь, как рыба, что случайно попала на сушу и прыгала всем телом, в попытках попасть в воду обратно. Антон вцепился мертвой хваткой. Даже все силы Ромы, которые он подключил, не могли справиться с такой стеной. Это я настолько его разозлил? Ну, и очки отдавать он тоже не собирался. Уклонялся как мог. Изо всех сил. Очки висели на ухе. Вот упадут, разобьются, — мне пизда. — Нихуя ты не понял, Рэмбо недоделанный! — Антон все наступал и наступал, оттесняя Ромку к двери пощипываниями и грозным видом. — Ты совсем оборзел! — он резко хватанул свои очки с ромкиного уха и водрузил их на нос. Ромка уже был прижат к двери и, кажется, поднимал руки. «Сдаюсь!». Из-за нее раздалось гневное соседское, совсем рядом: "Да, совсем оборзел! А ну, заткнулись!» — и стук такой, что входная дверь загрохотала. Но Антона это никак не покоробило. Привык. Он все еще никак не мог отлипнуть от Ромки, который так же внаглую пялил на него, весь разрумяненный смехом. Устрою я тебе сладкую жизнь, Пятифанов! Буду готовить только на себя! — Все, тише-тише… — Рома вдруг застыл, перестав издавать звуки вовсе. Пятифанов заулыбался, руки, что были подняты в защитном жесте, как в замедленной съемке легли на плечи Антона. И теперь уже Антон в тесных объятиях Ромки. Теплых таких. Родных. Прижимали руки его крепко, но одновременно дружелюбно и мягко. Как будто Антон самое дорогое сокровище, обнаруженное в сундуке, раскопанном у берега самого красивого и чистого моря. Вот так-то! И пахнет он какой-то хуйней сладкой. Ванилью? Чем-то таким.. Да, точно. Ваниль. И волосы белые. Высокий, шкаф бля. Аж бесит. Удобно обнимать его, или дергать за волосы на затылке. Плюсы его высокого роста. Антон так и застыл, задерживая дыхание. Ах ты... собака. Такой нежностью решил весь гнев усмирить!? Он тихо рассмеялся, — таким звуком рассыпается из кошелька мелочь, — зазвенел, засветился. Не обнимал, позволяя обнимать себя. Опустил руки вниз. Хотелось протереть глаза. Так тепло, счастливо на душе. Солнечно. Антон вдыхал знакомый ромкин запах — даже не хотелось уточнять, что в нем, просто приятно. Да как можно испытывать столько любви к человеку!? И раздражения, конечно. Почему-то захотелось в противовес сказать «громче, Рома», но какой повод? Повода нет. — Так ты... обед собираешься сам себе готовить? — с легким сарказмом спросил Антон, мастерски скрывая свое смущение. Такой активный. Наверняка сам пюрешку сварить хочет. Рома отрицательно покачал головой, и гордо заявил: — Я не умею, — да. Очень умно. Умничка. Рома выдохнул, стуча по спине Антона пальцами. На самом деле, есть совсем не хотелось. Так же не хотелось, как и разрывать этот контакт. Что-то там екнуло от желания затискать эту злую, но очень даже сияющую мордашку. Звездочка. Бриллиант. Алмаз. Искорка. Золото. Я не знаю, как еще описать твое выражение лица… Пришлось разорвать этот момент. Но следующее действие будет ни чуть не хуже объятий. Теплых. Братских. Родных. — Давай вместе приготовим, а? — Рома засиял точно так же, как сиял сейчас Антон. Про Бяшу уже забылось. Прости, друг. Со мной сейчас тот, с кем я счастливей всех вместе взятых. — Да, чур ты чистишь картошку, — сразу же нашелся Антон, тая в объятиях. Я мороженое... Антон как-то почти интуитивно поймал ромкин вздох, вздыхая одновременно с ним. Братский унисон. Пальцы Ромы приятно выстукивали какой-то ритм на спине, так, что аж захотелось выгнуться. Немного щекотно, хех. Потом он начал выводить пальцем какую-то фразу, используя спину, как тетрадь. Антон сосредоточился на том, что он там выписывает, но чем дальше — тем больше все это походило на сумасшествие: либо Ромка писал что-то невменяемое, либо он так наебал Антона. Захотев поприкасаться побольше. Никто не желал разнимать объятия, и так они и стояли. Ну, а что? Хотя жара на улице, распекшаяся к обеду, саднила беспощадно. — Без проблем, — да Рома и сам не понимал, что пишет. Но тут явно что-то не так. Да, правда, он просто хочет потрогать его еще чуть-чуть. Совсем капельку. — А так, я еще не голоден. А ты? А я даже… — отпускать тебя не хочу. Хотелось сказать, но Рома вовремя замолк, прижав его к себе еще сильнее. Сердца бились в такт. Как двое часов, мерно поставленных друг на против друга. Голос у Ромы такой тихий и слегка хриплый. Так уютно, знаете ли. Рука на спине резко поменяла движение, начав гладить вверх-вниз. Как бы успокаивая это биение сердца. Что у себя.. Что и у него. Рома слегка приподнял голову, чтобы видеть лицо Антона. Скажи, а я посмотрю. Как ты говоришь. Как шевелятся твои бледные губы. Как выглядит твое лицо при свете лучей. Видеть тебя снова и снова. Я правда очень счастлив. Правда. Антон быстро прижал Ромку к себе, стараясь не глядеть в глаза, — Ромка бы прочел там слишком много. Антон позволил. Позволил себе приникнуть, двинув вверх руки, тоже по спине. По чужой. Нет, не по чужой. По ромкиной. Это нормально так — время от времени обниматься? Совершенно. Совершенно. — Нет, не голодный, — сглотнул Антон. На самом деле, голод вызывали касания. Так приятно. Так нежно. Интересно, как еще..? Антон тут же стряхнул с себя всякие дурные мысли. Он наверняка тут один так изводится. Ничего страшного. Ничего особенного. Он дотянулся до очков и поправил их на носу, отчего объятия стали еще теснее. Тепло. Рома переместил свои руки на щеки Антона, что были теплыми и красными. Розовыми. Боже.. Что я делаю? Ну, вот что. Пятифанов приподнялся на цыпочках. От чего Антон нахмурился, смущаясь чуть больше. Руки застыли на спине Ромы. Это то, о чем я думаю? Да, то, о чем ты думаешь. Губы коснулись тех самых пухлых губ Антона. Бледных. Это просто касание... Даже поцелуем нельзя назвать. Просто мягкое касание. Рома отстранился, заглядывая в глаза Антона, что выражали шок. Стыдно? Да. Но мне все равно. Если я что-то начал, надо продолжать. Тут же, Антон очутился в новом, более длительном и активном поцелуе. Губы Ромы двинулись раза три. Потом и губы Антона стали двигаться. Автоматически. Рома почувствовал жар во всем теле. Углубить? Я — не я, если не проебусь. Рома слегка толкнулся языком, намекая на то, чтоб Антон приоткрыл рот. Друг мой. Антон подался вперед, прижимая Рому к стене. Наступив ему случайно на ногу. Ну, куда ж без этого? Раздалось удивленное «ой!», но Антон тут же заткнул Рому поцелуем. Потом пожалуется, какой я шкаф да слоняра. Шумы за дверью стихли, — блядские соседи ушли, — и Антон разрешил себе потеряться в чужом дыхании. Спутать свое с ромкиным теперь было очень легко — они отрывались от поцелуя вдохнуть воздуха одновременно, не сговариваясь, прекрасно чувствуя ритм и состояние друг друга. Руки Ромы скользнули куда-то вниз со спины, решившись на такое смелое движение. Антон тут же вжался еще ближе, — еще ближе, еще. Возбуждение проскочило так просто, будто он всегда возбуждался на Ромку, — или, скорее, наконец тело, вместе с разумом, осознало, что возбуждаться на Ромку можно. Не стеснительно, не стыдно, а нужно. Что ты врешь мне, что ты не голоден? Я вижу, как ты целуешься. Антон заглатывал язык Ромки так же, как Ромка заглатывал его — они неосознанно повторяли техники друг друга, словно учась на ходу. Блять. Рома развел ноги. Ром... Это почти инстинктивно, безо всякого оправдания, Рома делал, как умел. Ну и что? Антон еле отстранился. Мы правда это делаем? Мы... ждали этого? Жаждали? Это... взаимно? Этих вопросов он не задал, слишком глупо. — Коленки... М-м-м... Сильно болят? — совсем не соображая, спросил Антон. Нашел, блять, момент. Поцелуй — это маленькое падение. Сильно болят твои колени, Рома? Потому что мои... Я разбился, целиком и полностью. В поцелуе собрал себя вместе, сызнова, будто так и надо. Так и надо. Антон не стал дожидаться ответа, нашел губы еще раз, и еще. Всякое сомнение сейчас забыто. Жар оплел тело, скрутил, словно веревкой. Хотелось освободиться, дать действиям больший простор. Но Антон не смел. Слишком... быстро. Будто вторя своим мыслям, он ускорил поцелуй, иногда срываясь за воздухом. Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец. Целовать Рому было не так, как целовать Полину. Тысячу раз нет. Антон даже не думал об этом, он целовался так, словно Рома сейчас оттолкнет, развернется и уйдет за пресловутую дверь. Хлопнет. Но он только хлопнул Антона по ягодицам, подбадривая, одобряя, — Антон не знал, резко вдохнул, как если бы такое действие вывело его из состояния транса, достало из-под «воды». Пятифанов, ты ахуел? Антон весь напрягся и, несмотря на это, скользнул языком еще дальше, еще резвее. Хотя предел уже был достигнут: Ромка что-то невразумительно мычал, растекаясь под его руками. Так неохота разрывать этот поцелуй. Но придется. Рома нехотя, с влажным звуком оторвался от Антона, приоткрыв глаза. Лицо красное, жаркое. Губы тоже красные и слегка припухшие. Пекло. Прекрасно. Руки сжали ягодицы сильнее, и рот приоткрылся. Щас попросит. Рома откашлялся, и хрипло произнес: — Положи, — одно слово. Положить куда? Рома потянулся за поцелуем вновь, одной рукой продолжая сжимать зад Антона, а другой зарываясь в белые, шелковистые и мягкие как пух волосы на затылке Антона. Языки сплелись вновь. Как магниты. Антон непонимающе моргнул, но затем до него дошло: руки. Он спустил их со спины на ромины ягодицы. Ведь так ты просил? Они стали еще ближе. Антон вновь начал поцелуй, разогревая Рому все больше. Он то прикусывал, то посасывал его нижнюю губу, затем руки делали свое дело — сжимали потрясающе упругую заднюю часть тела. Дыхание становилось все чаще. — Просто поцелуй? — уточнил Антон из какого-то забытья, из головокружительной и доводящей до дрожи реальности. В которую, после вопроса, снова вернулся. Очки мешались, и он, кое-как, одной рукой отложил их на тумбу в прихожей, тут же возвращая ладонь обратно. Ведь ничего больше? Ничего? Ничего, ничего, ничего... Антон терялся, находя себя только в языках друг друга, которые кружили какой-то знаменательный танец. «Наконец-то!» Рома с причмоком оторвался. — Просто поцелуй, — хрипло и осторожно ответил он. Просто поцелуй. Просто поцелуй. Рома снова поцеловал его, только с удвоенной силой. Совсем не просто поцелуй. Смешанная от переплета языков слюна увлажняла губы. Это надо же так неаккуратно и некрасиво целоваться! Никто не пялит, можно целоваться так, как нравится. Рома стал изредка мычать от удовольствия, впиваясь в Антона почти до синяков. Антон, что бы ты сделал, если бы на месте Ромки был кто-то другой? Девчонка. Не страшно, совсем, давай. Он рывком поднял Рому за бедра, прижимая к двери, кажется, еще больше, — хоть какая-то точка опоры. Рома выгнулся, обхватывая Антона ногами. И еще. Поудобнее. У двери целоваться, конечно, было очень горячо: соприкосновение спины с ней должно было приносить яркие ощущения, но это становилось все страннее и страннее. Словно они не могли отлипнуть от одного места. Плоскость должна быть другая. Антон сделал шаг назад, без очков, сделал шаг еще, сталкиваясь плечами с дверным косяком. Еще чуть-чуть. Рома тяжелый. Приятно тяжелый. Антон медленно присел с ним на их кровать, оставляя Ромку быть сверху, сам постепенно наклоняясь спиной к матрасу, утаскивая Ромку за собой. Все — не разрывая отчаянных, безмерных поцелуев. Рома даже не почувствовал, как оказался сверху. Только когда тело Антона удобно приземлилось, Рома приземлился следом. На Антона. В комнате стало жарко. Сначала, Рома подумал — эффект. Но когда уже было невозможно сидеть на месте из-за жары, Рома отлип, оперевшись руками на грудь Антона. Ноги с двух сторон от его талии. Согнуты в коленях. Рома открыл рот, жадно набрав воздуха в рот. Нагнулся. Сухие, с побитыми костяшками руки скользнули под майку Антона. Подушечки пальцев едва коснулись оголенной кожи, а у Антона уже побежали мурашки. Ладоши удобно устроились на ребрах, аккуратно поглаживая. Чувствуется твердая кость. Рома не стал его целовать сразу. Поник головой в плечо, осторожно поднимая футболку. Антон сразу понял, че кого. Рома не прекратил, пока не стянул с Антона футболку полностью. Тело Антона.. Ключицы, что первые бросились в глаза. Розовые соски попались вторыми. А дальше — пресс с легко выделяющимися кубиками. Антон лежал и не двигался. Наблюдал за действиями Ромы, который, после того, как отбросил футболку, только глядел. Неуютно под его взглядом не было. Антон лишь внимательно выжидал, что же он предпримет дальше. Как он сам будет реагировать? Член неумолимо твердел, и тело Ромы сверху это явственно подчеркнуло. Дохозяйничались... Чужие руки скользнули по торсу, оглаживая его медленными, массирующими движениями. Руки (или эти самые движения) Ромки были крепкими, обещающими, и Антон позволил себе расслабиться. Сам же Антон поднял руки туда же, все туда же, — на ромины ягодицы, — немного разводя их в стороны. Ах. Рома заелозил под таким действием, подаваясь спиной немного назад, отчего его взгляд, обращенный на Антона, еще сильнее стал ощущаться «сверху-вниз», но только теперь он был поражен такой лаской. Брови сдвинуты в кучу, губы Ромки приоткрылись, щеки порозовели сильнее. Он застенчиво усмехнулся, нервно двинув бедрами. — Чубрикет… Ну ты даешь, — голос дрогнул на последнем слове. Пальцы незаметно поползли вверх, к соскам. Легли. Надавил на них, чисто из любопытства. Тело под футболкой уже болело от нереализованных ласк. Хотелось, правда. Рома повернул голову, отчетливо видя, как худощавые пальцы Антона жадно впились в шорты, разводя ягодицы в стороны. Глаза слегка потемнели, Рома снова нагнулся к Антону, намереваясь поцеловать. А еще лучше засосать. Все это в считанные доли секунд… От слов Ромки щеки Антона тут же загорелись сильнее, стыд ударил наотмашь, без предупреждения, и он — скинул Ромку с себя. Одним движением. Ромка неловко и непонимающе повалился на кровать, которая без вопросов заскрипела. — Выключай телевизор нахуй, — пряча стыд за нервной, но довольно гневной паникой, приказал Антон, волком смотря на Рому, который даже не сознавал, что сделал не так. Ну нет. Это очень смущающе. Но Антон не удержался, позволил рукам больше, и теперь не то, чтобы сожалел, — испугался, что это что-то «не то». И не то, чтобы неправильное, просто — как будто так нельзя. Черт возьми. Это тяжелее, чем показалось поначалу. Общество никогда не говорило такому: «можно», и смущение Антона было понятным. Замешательство. Колебание. До пылающих щек. Ромка, что же ты со мной делаешь... Рома в замешательстве откашлялся и, сделав дохера умный вид, заявил: — С чего бы? Там «Терминатора» показывают, — Рома прищурился, всматриваясь в столь интересный фильм, который он видел уже миллионы раз. Да блин, че я не так сделал уже. Рома нервно почесал ребро, скрестив ноги. Он уже ничего не вдуплял. Мысли затуманены совсем не этим. Сам Роман не знал, что он так страстно полезет к другу. К другу блять. К брату. К кровиночке своей! Сейчас он был не Пятифанов, а Ромка. Обычный Ромка, которого сильно засмущали. Антон сам дрожащими руками взял пульт и нажал на кнопку. Тишина. Прерываемая только ошалелым дыханием обоих. Теперь не отвертеться, что мы оба это чувствуем. — Терминатора нам покажет Бяша, если вернется и застанет нас в таком положении, — нетерпеливо сказал Антон, резво поправляя постельное белье. Поровнее. Незаметнее. Ромка стоял, руки в боки, и наблюдал. Ничего не произошло. Кроме, конечно, просто охуенного и внезапного поцелуя с лучшим другом. Осознание нахлынуло за стыдом, горячо и верно. Так и должно было быть, да? Отрицания не было. Только принятие неизбежного, неумолимого, как влюбленность, понятая резко, без всяких размышлений. Не думай, Антон, не думай. Сердце бешеным ритмом откликалось даже на просто присутствие Ромки сейчас. Антон постарался криво улыбнуться ему. Хоть как. Теперь совсем не хотелось «просто улыбаться», просто смеяться и просто дружить. Теперь не так. Рома моргнул пару раз и, не поворачивая головы, покосился на Антона. Просто великолепно. Внутри бушевало куча эмоций. Вдруг что-то колкое внутри, внизу… Рома наконец повернул голову, взгляд сам собой упал на его губы, что были криво растянуты. Ах ты.. Этот.. Как их там, блять. Рома наморщил нос, изогнув брови домиком. Все странно. Очень. — Что делаешь? — вдруг спросил Рома. Пятифанов, ты еблан? Антон очумело пригладил растрепанные волосы рукой. Быстренько сгонял за очками в прихожую под внимательным взглядом Ромки. Что-то надо было срочно придумать... Ах да, это просто паника и невыраженное до конца желание. Спасибо. Антон метался то от одного угла комнаты, то к другому, всем своим видом выказывая нервнозность и глубокое впечатление от произошедшего. Не дай боже я еще раз разведу его ягодицы... — Это я должен был спросить тебя. Примерно десять минут назад, — во времени потерялись. В друг друге — тоже. Роман, отвали. И так... стыдно так, что сладко. Во что теперь превратится их дом… И нет, Антон не сваливал произошедшее на Ромку, он сам принимал активнейшее участие, но, просто... Ты дурак что ли такое инициировать. Пятифанов, ты блять... Поражение (все стадии и торги) пришло следом за тем самым осознанием. — Так а че не спросил..? Я б те ответил, — парировал Рома. Невинно так, что аж бесит. Будто бы ничего не было... Было, я не отрицаю. Правда было, но... Тут нет оправданий, он на всю жизнь дундук. Пятифанов оглядел комнату, взгляд задержался на стенах. С обоями. Они всегда раздражали Рому. Взгляд упорно бегал по комнате, выискивая что-то такое, что снимет с них напряжение за считанные секунды. Роме послали Бога. Стук. Рома вскочил и помчал в коридор, даже не смотря в глазок открывая дверь нараспашку. Стоит. Бяша. Уставший. — Игоре-ек! Здарова, брат! — уже забыв о утренней перепалке, Рома полез к другу. Бяша тут же отгородился от таких радужных объятий, состраивая то, что Антон называл «суровое бурятское лицо». — Выжили? Уборкой занимались, на? — он одним глазком оглядел кухню из прихожей, отмечая чистые полы и отсутствие мусора. Антон чертыхнулся от вопроса. Бяш, еще одно такое уточнение... — Эм... Только обед не успели приготовить. Прости нас, Бяш, — потупил взгляд Антон, больше из-за поцелуя, нежели из-за неловкости и вины перед Игорем. — Извиняться перед мамками будете, на! Говорю, неделю без меня. Никакого «Ну бяш!». У Бяши отпуск, — строго произнес он, кладя рюкзак на ту самую тумбочку, на которую в разгар всего были отставлены очки. Антон выдохнул. Блять... Но хоть не запалил. Хотя выглядели они с Ромкой так себе: румянец так и не оставлял щеки, стоят оба по разные стороны, врозь, и не смотрят друг на друга. Да. Совсем не палевно. Рома удивленно застыл, вообще не понимая ничего. Доперло. Он пришел в себя, виновато вздохнув. — Боже, нытик. Аж бесит, — Рома фыркнул и оскалился. Серьезно, че так близко к сердцу все принимать, епт? Пятифанов повернулся к Антону, что выглядел более виновато, чем Рома. Хмыкнул. Просто насмешливо. Он серьезно жалеет о том, что случилось утром? Такое не первый раз. Шатен осторожно пододвинулся ближе. И еще. И еще. Пока локоть Ромы не коснулся локтя Антона. Антон косо поглядел на Рому. Грубые, теплые пальцы Ромы впились в предплечье Антона мертвой хваткой, таща на кухню, так, словно Антон игрушка какая-то. Ну щас явно не было настроения для нежностей или соплей. Кушать хотелось как никак. Это важнее всего этого... Рома остановился, глядя на Антона. — Ну? Че стоишь? Давай, — Пятифанов ехидно улыбнулся, отпустив Антона. Это он так нагло намекнул ему, что его место на кухне. Что это его хобби в этой квартире. Что надо. — Я посижу пока что, — Рома осторожно сел, поникнув головой в скрещенные на столе руки. — Офонарел? — наконец отошел от произошедшего Антон. Пришел в себя только тогда, когда его притащили на кухню и поставили перед плитой. Мол, дерзай. — А картошку чистить кто будет? Дедушка Ленин? Или, может, Бяша? — Антон выделил имя друга с такой едкой интонацией, что она должна Роме присниться. Поцелуи, ласки — все было забыто перед главной задачей: сделать пюре. Бяша, хоть его и не было на кухне, словно ухмылялся из соседней комнаты. Антон достал нож из ящика, подавая его Ромке. Никаких возражений, брат. И никаких обсуждений поцелуев. Не при Бяше в доме. — Режь или я тебя сам... прирежу, — Антон грозно склонился над сидящим за столом Ромкой. Свет из окна заливал его каштановые волосы так, что у Антона невольно, смазывая всю его угрозу, перехватило дыхание. Ну, красавец. Почистил бы картофель — цены бы не было. Антон чувствовал, что, все-таки, придется прибегнуть к наглым манипуляциям. Так просто он этого болвана не уговорит. — Та ну не.. Ну, блин, Тош, давай сам как-то, ну, — Рома лениво простонал, потянувшись, как кошка. На последнем издыхании Рома прокряхтел, покрутив ложку, что лежала на столе рядом. И грозный наклон Антона ни капли не пугал, а даже забавлял. Хорошенький такой. Рома поднял на Антона блестящие глаза, в которых явно читалась мольба. Но потом, она быстро сменилась усмешкой: — Ты забыл, где твое место? Сам почистишь и приготовишь, я не хочу, — Рома закатил глаза, снова поникнув головой в скрещенные на столе руки. Ложка со скрежетом замерла, тут же и упав. Ромка поменял настрой… На ласки он явно не поддастся. А на грубость... Антон по шапке надает. Что лучше? Конечно, по шапке получить, лишь бы ощутить руки Антона на себе вновь. Че? Антон сначала прищурился, долго смотрел на Ромку из-под белых ресниц, а затем задумал. Доброе-недоброе. Рука медленно отложила нож на стол и скользнула Роме на щеку, подняв лицо за подбородок. Мягко так, ласково. Совсем не принуждающе. Как будто всегда так делала. Бяша бы не понял, если бы увидел. Антон был предельно нежен в этом движении, как солнце из окна, целующее лучами лицо Ромки. — Ты почистишь картошку или я не знаю, что я сделаю, — проговорил Антон также мягко, почти шепотом, почти угрожающе, как в трансе, — сам не знал, откуда взялась такая манера убеждения. Соблазняющая. Если Рома не встанет как зачарованный и не пройдет к ведру картошки, в топку это все — значит, ранее поцелуи были лишь помешательством. Кто бы устоял? Кто? Ром? Рома уставился на него с открытым ртом и выпученными от замешательства глазами. Ах ты падла, гляньте. Соблазняет, так еще и… Слов нет. Да ни за что. Рома медленно закрыл рот... Моргнул. Еще раз. И еще. Потом фыркнул и, недовольно надувшись, пробубнил: — Да хорошо-хорошо... Но только потому что я так захотел, а не потому что ты сказал, Тошик, — ласковую форму имени Антона он выделил особенно мягким, таким нежным голосом. Как Антон выделил свои действия. А вот если б не его мягкая улыбка.. Рома бы перечил. И перечил. Рома отвел взгляд в сторону, не спешив отодвигаться или двигаться. Как быстро все это начало действовать. От произнесенного так нежно и одновременно иронично имени у Антона чуть не подкосились ноги. Роме нельзя знать, что его тон на Антона так влияет. Иначе картошку чистить будет уже Тоха. Без вопросов. Бяша завозился в комнате, отчего на кухню проступил легкий шум — но пацаны не прервались. Антон вглядывался в Ромку почти жадно, упрямо, не желая выпускать чистить эти несчастные клубни. Сейчас пойдет. Подожди. Антон медленно провел пальцем по ромкиным губам, чуть приоткрывая их. Палец нырнул внутрь, не сталкиваясь с зубами, — послушно схваченный. В животе что-то и куда-то нырнуло. Ухнуло. Провалилось. Нахуй. И этот взгляд изподлобья... Глаза Ромки блестели, щеки словно подрумянившаяся булочка. Нет. Нет. Антон прихватил стол другой рукой чуть сильнее, — держался напряженно за край. И вот, что-то твердое во рту. Губы Ромы обхватили палец, что Антон так медленно ввел внутрь. Рома застыл. Щеки покраснели до невозможного. Рома прикрыл глаза, всосав палец наполовину. Слегка прикусил. Он и сам не знал, что делает, но это так необычно. Антон вздохнул, тоже краснея. Что-то там.. Внизу стало напрягаться. Рома почувствовал приятную боль. От напряга. Взад-вперед. Палец уже блестел. Рома не отпускал. Ждал, когда Антон сам отступит. Это... оказывается, так заводит. Палец ходил возвратно-поступательным, смоченный ромкиной слюной, в совершенно не целомудренном намеке. Если произойдет что-то внезапное, — Антон не сомневался, — Ромка его прикусит. От неожиданности. Но он продолжал. Антон не прикрывал глаза, полностью наблюдая за нехитрым процессом. Палец то пропадал во рту, то появлялся. Мы реально это делаем? — Иди... чисть картошку, — с трудом сказал Антон, нервно сглотнув, однако, не вынимая палец никуда. Совесть просто не могла изъять этот палец. Да что же это с ним..? Рома с выдохом отпустил палец, инстинктивно облизнув губы и сглотнув комок в горле. Откашлялся и, смущенно утерев рот, произнес: — Иду я.. Иду, — Рома сдержанно улыбнулся и встал, оглядываясь в поисках ведра. Пакета с картошкой в нем. Нашел... Нагнулся, взял. На самом деле, рожа моментально отразила брезгливость и отвращение при виде чумазого картофеля. В чашу набрал воды, взял нож, который ранее держал Антон, сел за стол... Он начал чистить картошку. Нет. Не так… Не чистить, а буквально срубать все, оставляя маленькие кубики. Как назло делал, знаете. Рома не умел чистить картошку, хотя с «бабочкой» умел играть даже в ножички. Вокруг все было в земле и воде. А в чаше плавало два огрызка. Это не похоже на очищенную картошку. — Ром, а мы есть что-нибудь сегодня будем? — Антон покачал головой на «картошку», что плавала в тарелке. Тонула. Обрезанной, ей действительно было совсем плохо. Палец он не вытирал, сидел, пока тот сам по себе сох. Не знал, что с ним теперь делать. Как-то некрасиво мыть, что ли. Все-таки, интимный жест, как-никак. Ромка стоял, плечи ходили ходуном, пока он резал то, что еще оставалось, — картошка, такими темпами, исчезла из ведра на лету. Прерывать из вредности не хотелось, но еще одну затрещину Антон отвесить мог. Легко. А мог вообще Бяшу позвать — тот бы убил за такое обращение с картофелем. Голова никак не выпускала образ Ромки с пальцем во рту, хоть ты тресни. Что за день сегодня, боже... Проще, наверное, в мундире запечь, пока еще хоть что-то осталось... Или Бяшу позвать? Антон с холодным умом оценивал «старания» Ромки, готовый и на такой беспощадный шаг. Рома закатил глаза и оскалился. — Я делаю так, как умею. Не нравится? Делай сам тогда… — Пятифанов недовольно скрючился, отрезая снова полкартошки. Глаза мозолит. Сердце кровью обливается при виде такого обращения с едой. Рома сжал нож в руке и прекратил резать, повернувшись к Антону, который глядел на это и раздумывал. Рома огляделся. Зачем-то. Шизу словил. В комнате повисла мертвая тишина. Единственный родной звук, который нарушал ее, — это тиканье часов. Тик-так. Прошло три минуты в тишине и бездействии. Антон наконец-то решился позвать Бяшу. Прищурился. Антон хмыкнул и заорал: — Бяша-а-а-а! Иди сюда-а! — Рома сразу смекнул все и, вскочив, попытался заткнуть Антона. — Заткнись! Тихо! Молчи, блять! — запаниковал тот, утирая грязь от картошки об футболку. Раздались шаркающие шаги. Бяшины мягкие, легкие летние тапочки. Для Ромы это было хуже свиста летящей по небу бомбы. Хуже ора соседей (ладно, на них уже наплевать). Хуже... Господи, он весь сжался. Антон сделал гордое лицо, как только Бяша вступил на кухню. — Ну, чего отвлекаете, на? — Бяша реально даже во время каникул был занят в институте. Выправился, активист. — Угадай, что? — Антон безжалостно показал ему миску с тем, что осталось от картошки. — Я, например, буду варить и мять картошку. Угадай, кто чистил. Поцелуи поцелуями, а обед по расписанию. От каждого по способностям, каждому по потребностям. Или как там было. Ромины «способности» оставляли желать лучшего, но даже дураку было понятно, что тот безбожно халтурил. Бяша мгновенно улетел. В смысле — брови взлетели в гневном изумлении, руки в боки, до ужаса пугающий бурят, да. — Я тебе эту картошку сейчас на голову вылью, на! Потом будешь с пола подбирать и обедать ей, на! А ну, блять, собрался, как в армейке, и зауважал, на! Своих братков и бедный овощ, — Бяша отлупил Рому откуда ни возьмись взявшейся у него в руках лопаткой. Той самой, которой Антон жарил яичницу. Слова-то звучали шуточно, как все, что выдавал Бяша, однако выражение лица его было отнюдь не шуточным. Он готов был рвать и метать за потраченные впустую продукты. — Да блять! Да все, харе, ну! Я больше не буду! — Рома сразу в угол. В другой. В третий. В четвертый. Везде Бяша встречал его новыми ударами и похлеще. Рома уже закрывался, ойкал, вскрикивал, отмахивался… Что только ни делал. Короче, отмудохали Ромку смачно. Бяша отступил и выдохнул, утерев пот со лба. — Ну я и потрудился конечно, на. Надо отдохнуть, — Рома тут же получил подзатыльник от Игоря. — Узнаю, сука, что картошку нормально не чистишь, отпизжу шнуром от зарядки, ясно!? — повысил голос шепелявый Бяша. Рома аж вздрогнул, инстинктивно сжав кулаки. — Ясно… — тихонечко, так измученно сказал Рома, надувшись. Бяша ушел, оставив Антона и Рому наедине. Пятифанов кинул на Антона обиженный взгляд и, почесав свежий отпечаток лопатки на руке, шикнул: — Предатель. Не прощу… Сам чисть теперь картошку свою! — Рома обиженно отвернулся и, сгорбившись, поплелся в комнату. — Ведешь себя прямо как эта картошка, — выпалил наотрез Антон. — Сосите, плывиски... Сказал, как пожелала левая пятка, не иначе. Останется без обеда, поплетется в магазин, будет обедать один. Он этого хочет? Или нового налета Бяши? Антон не знал, но эти слова должны были его остановить. Его — прежнего Ромку, который хохотал с одного только ПАЛЬЦА, — покажи ему да покрути. Не первая их ссора, не последняя. Рома ничего не мог учудить без того, чтобы Антон не пожурил его сам или не пожаловался Бяше. Бяша часто выступал неким «правосудием» в их перепалках, — с тех пор, как Антон влился в компанию и стал полноправной ее частью. Быть на стороне только Ромки — не по-братски было бы. Да и сам Ромка нередко был не прав, поступив там-то и там-то на эмоцыях, — как он передразнивал Антона. Давай, чувак. Ну же, хватит кукситься. Рома сдержанно хмыкнул и остановился. Что за фигню тот сморозил? Лицо слегка смягчилось, хоть Антон и не мог этого увидеть. Все тело ломит. Шатен все же подумал о человечности и не на все сто процентов искренне расхохотался. Да так, что аж сам удивился. Громко так, весело. И самое главное, не скажешь, что сделал он это вынужденно. Плечи содрогались. Смех заразительный. Рома успокоился и медленно обернулся, потерев глаза. На лице сияла улыбка. Та и как такую булочку отпиздить можно вообще? Улыбка с едва заметными ямочками, глаза, блестящие от веселья. Где-то там, можно было понять, что, после вынужденного смеха, веселье возбуждено по-настоящему. Пятифанов встал как вкопанный, слегка икая. Лицо красное, но все еще… Слегка обиженное. Рома почесал щеку, смущенно отведя взгляд в сторону. Используй что-то более миролюбивое, Антон. — Чудила, иди нормально порежь, я знаю, ты умеешь, и хватит строить из себя клушу. Обед всем нужен, — поучительно вывел Петров, разворачивая Ромку к себе лицом сильнее. Рома тужился от сдерживаемого смеха, волосы взъерошены от активных поцелуев и защиты от Бяши с лопаткой. Ну воробушек, не иначе. Дитятко. Антон подбадривающе и даже как-то очень плавно погладил Рому по плечу. Теперь во всех их действиях сквозила тоска и истома по тому, что случилось впервые — и еще случится. Антон переплел их пальцы, подтаскивая Рому к картошке. Давай, пенек. Работай. Обед и так уже отложился на неопределенное время. Рома понимающе угукнул, незаметно реагируя на прикосновения. Обижаться хотелось, но не сильно... Скорее, хотелось услышать извинений. Из уст Тошика. Его сладким голосом. С недовольной или же виноватой рожей. Рома выдохнул и сел, взяв нож в руки. Картошка в кожуре — это его враг. Он никогда не любил чистить ее. Что угодно, лишь бы не это… Пятифанов осторожно взял грязный и мерзкий картофель, покрутил его, повертел.. Принялся чистить. Не получалось. Поначалу все шло как то… не так, как надо было. Опять полкартошки срезано... Но Ромка, все-таки, смог. Пошли более аккуратные картофелины, почищенные и, — самое главное, — не обрезанные. Рома закончил. Руки в грязи. Он, даже не обратив на это внимание, мазнул грязью по лбу, смахивая пот. Испачкался. Вот растяпа. — Фу-у-ух... Закончил, — Рома победно хлопнул в ладоши, затем швырнул нож рядом, а миску с водой и картошкой — поставил на столешницу около плиты. Антон все это время сидел и любовно наблюдал. Ать-два. Картошка за картошкой, одна краше другой, отправлялись в воду. Заметив, как Рома коснулся лба грязной рукой, Антон подчинился простому импульсу — вытереть ему лоб водой. Он тут же подскочил к раковине, намочил одну руку, другой придерживая Рому за плечо, и стал мыть пятно. То легко поддалось воде. — Недотепа. У тебя весь лоб в земле, — пробурчал Антон, аккуратно смазывая оставшуюся грязь. Не идеально, но — потом сам умоется. Тут на кухню зашел Бяша, — никто не услышал тихого шарканья пяточками. — А вы чего тут, на? — он удивленно воззрился на тех: рука Антона на плече у Ромки, тот послушно стоит и внимает. Мытью чела. — Да это... Ромка запачкался, решил его отмыть, — сказал Антон, какую ни есть, правду. Хуже, чем любой довод, который он мог сейчас придумать для отвода глаз от своей внезапной тактильности и близости к Ромке. — Вы это, кончайте, на! Обед уже как час должен был быть на столе! — Бяша только покачал головой. Чего зашел? Проверить, что ли, как дела идут? Дела нормально. Вот опять этого долбоеба поцеловать хочется... Оказывается, это неясное томление, которое преследовало Антона в общении с Ромкой — было этим самым, несознаваемым желанием. Сейчас раскрывающимся на максимум. Вероятно. Вот и рука на плече. Так удобно... Рома выпучил глаза и медленно, как в замедленной съемке, повернулся лицом к Бяше. Лицо перекосило злостью и обидой. — Господин, будьте добры подождать, — оскалился Рома, потерев влажный лоб. Брови снова в кучу, нос наморщен. Выражение лица не из самых красивых. Рома мягко скинул с себя руки Антона и повернулся спиной к Петрову, лицом к Будаеву. Бяша стоял с таким обычным видом, будто бы и не отпиздил Ромку буквально двадцать минут назад. Рома покраснел сильнее и шикнул на него: — Иди от сюда! Бяша ахнул, драматично схватившись за сердце: — О боже меня выгнали, на… Рома дернул губой. — Ну, так иди? — Нет. Я воды пришел попить, — Бяша хмыкнул и, вскинув подбородок, пошел к раковине. Рядом стояла кружка. Бяша медленно, как специально позлить, налил воды, начав серию маленьких, медленных глотков. — ..... Да быстрее! — запальчиво сказал Рома. Бяша подавился, забрал кружку с собой. — Да иду я. Достали ей богу, на, — Игорь закатил глаза и ушел. Так же бесшумно, как и пришел. Рома с улыбкой повернулся к Антону. — Ну, дело за мной, — Антон промыл бедную картошку и поставил ее на плиту. Надо проверить, есть ли в холодильнике сливочное масло. Антон нагнулся, чтобы лучше видеть полку. Она была заставлена какими-то банками, сметана, блять... Пиво... Ага, вот и масло. Пока Антон был занят разглядыванием содержимого холодильника, Рома неслышно подошел к нему сзади. Да блять. Сделав один неосознанный шаг назад, — закрыть холодильник, — Антон столкнулся с Ромой, тут же выпрямляясь. — Ты чего подкрадываешься!? — сердце прихватило. Опять эти двусмысленности! Что ты там делал сзади? Закон одного поцелуя — вас тянет еще дальше. Так подумал Антон, полуоборачиваясь на Ромку. Это романтика на кухне? Руки, держащие сливочное масло, впились в упаковку сильнее. Рома тут же задержал его, положив руки на плечи. Сжал. И медленно развернул… А руки скользнули на грудь со спины. Антон напрягся, сжал упаковку сильнее. Рома тут же прижался к его спине, положив голову на плечо, а руками впился в живот. Тихонечко выдохнул, обжигая уши Антона, которые уже краснели. Рома прижался вплотную, и тихо так, сказал: — Ну? Продолжай, я вроде не мешаю, — руки начали круговые движения на животе, иногда задирая майку. Тепло. Так и хотелось шептать теплые слова, но они застряли в горле. Рома бы шагал за ним, не отпуская. Он и сам не знает, откуда у него резкая тактильность именно к нему. Голодная. Едкая такая. Как бы он себя ни держал, он не мог не обнять его, хотя бы за плечи. — Ты хочешь, чтобы обед был приготовлен, или готов ко второму раунду с... Бяшей? — на последнем слове Антон запнулся, тихо выдыхая от ласк. Возбуждение тут же загорелось, метнулось вниз, голова откинулась немного назад. С другой стороны, картошка будет вариться еще минут сорок... Антон расслабился. Отдался в руки. Которые водили по животу какими-то узорами и массирующими движениями. Господи, зачем они сдерживались столько времени!? Вопрос без ответа. Ромкино достоинство, постепенно твердеющее, было прижато к его ягодицам, потому что Ромка — не отлипал... На кухне стало в миллион раз больше градусов. Солнышко пекло, и касания не делали... Лучше. Лучше. Антон что-то пробормотал, чуть ли не притираясь ближе. Выдержка все еще была на месте. Он медленно отложил пачку с маслом на буфет. Рома задрожал, явно не ожидая ТАКОГО от себя. Руки прекратили движение.. Сжались. Рома провел носом по его затылку, остановившись на шее. — Ну… — Рома выдохнул. — Не надо Бяшу, — прошептал Рома, спустив свои дохуя умелые руки на пояс шорт. Остановился. Наконец-то, сухие губы Ромы коснулись горячей шеи Антона. Антон вздрогнул, вцепившись в столешницу мертвой хваткой. Рома повторил. Раза так два.. Пятифанов схватил его за запястье и посадил за стол, устроившись рядом. То, что уже стояло колом.. Видно. Очень сильно. Рома покраснел от стыда, отпустив чужие руки. Стыд и позор. Нечестно так распалять и... Они сидели. Тишина была колкой, возбужденной — молчание не помогало. Иногда они переглядывались многозначительно: чересчур довольно — Ромка, почти в панике — Антон. Оба знали, что с этим делать, но никогда бы не решились... Сегодня. По крайней мере. Да, по крайней мере. Так успокаивал себя Антон. Он легонько соприкасался с Ромой ногами под столом, — вообще, это обычное действие у них, но только не сегодня. Сегодня столкновение коленок и икр — это передача жара, игра «кто кого боднет» — в смысле ты это первый начал? или я? Или мы оба влюбились одновременно, еще тогда, когда никто ничего не понимал. Когда ты, еще в поселке, назвал меня слепым котенком. Я помню. Шестой, самый темный класс. Когда ревновал Полину, хотя ничего особенного не случилось. Когда я стал тебе ближе Бяши... Антон медленно перечислял это все в уме, дивясь тому, как это незаметно пролетело — до двадцати лет. Словно ждало самого лучшего момента, самого славного часа, взрослого и осознанного. Рома поджал губы и, смущенно улыбнувшись, придвинулся ближе. Выставил указательный палец, потыкал в Антона. Антон обернулся на него, Ромка сразу заулыбался, глядя на него сверху вниз. Потом улыбка резко спала. Рома указал на себя. Потом на Антона. — Мы? — он повторил это еще раз, в ускоренной версии. И еще раз. Пока не увидел, что рот Антона открылся для ответа. Движения рук прекратились. Антон тихонько ответил: — Мы, — твердо так. Уверенно. Рома аж поперхнулся. Чем только? И вообще, чем Рома гасится. Внутри все сжалось.. От радости, честно. А с парнем он никогда не был. Рома отодвинулся, отвернувшись к окну. Улыбку сдержать не получилось. Она засияла так же, как он сиял, когда впервые понял Антона. Или это просто смущение? Я ж люблю его. За окном еще не темнело. Лето, все-таки. Солнце светило. Не ярче Ромы. — Пасаны, на, я кое-что понял! — тут в поле зрения снова появился Бяша со своей кружкой воды в руках. — Это вы, на! — он указательным пальцем потыкал в двух котиков, изображенных на кружке. «Пасаны» тут же рассмеялись такому совпадению и заговорщически переглянулись. Как чувствует, падлюка! — А чего вы ржете, как кони, на? — неудоменно спросил догадливый Бяша. На его лице и правда читалось святое недоумение. Меньше знает, крепче спит. А еще, чем крепче — тем лучше. Антон отдышался: — Два котенка — это же так уморительно! — прохохотал в кулак Антон. Бяша насупился. — Вы себя просто со стороны не видели, на! -_- Прошепелявил он и ушел. Видели, Бяш. Нам уже плохо. Рома успокоился, глянул на проем двери, в котором стоял Бяша. Я все еще обижен на тебя, беззубый. Рома по привычке стал чесать… Нет, не так. Царапать щеку от волнения. Царапать ее от нервозности. От вообще не уместного здесь смущения. Свободной рукой он сжал свое колено. Да так, что там возможно останутся синяки. Оно нервно дергалось. Рома пытался его утихомирить, но не получалось. Когда там картошка доварится уже? Рома сглотнул, посмотрел на кастрюлю, что была на плите. Честно, несмотря на обидки, присутствие Бяши было бы самым спокойным. Здесь и сейчас. Появись снова. Это нервничающее чудо вот только клеилось к Антону сзади, а теперь — пыталось себя успокоить. Как странно. Хмыкнул сам Антон, останавливая его непоседливое колено своей рукой. — Я думал, тебе не страшно, — сам первый поцеловал, сам без стеснения что вытворял на кухне (палец не вспоминаем), а тут — на тебе, смелость вся куда-то испарилась. Или это все влияние затяжной тишины? Антон ласково угомонил это ебаное колено и убрал руку. А Бяша... что Бяша? Бяша в своем репертуаре: до очевидного не допер, но все признаки очевидного подметил. Разрядил обстановку, считай. А вот и времечко подоспело: Антон проверил картофель на мягкость. Разварился добротно, можно сливать воду и мять. Все в этой квартире предпочитали пюре на молоке, хоть это и дополнительные затраты. Рома следил за грациозными движениями Антона, которые по факту такие обычные, но такие.. Как объяснить-то? Стоит. Колом. Палка. Шпага. Болит. Освободить бы друга, чтоб свежим воздухом подышал. Рома недовольно заурчал, потрогав свой бугорок. Нащупал. Покраснел и отдернул руку, как ошпаренный.. Все-таки, это дискомфортно. Рома и не думал вставать или как-либо двигаться. Иначе… На воздух встанет. В раззадоренном виде он бы тек от вида.. Да хоть стола. Антон бубнил, и бубнил, наконец обернулся и, не спрашивая, а утверждая, заявил. — Жопу поднимай. Будешь лить молоко, а я молоть буду. Давай-давай, — Антон снова повернулся к кастрюле. У Ромы сердце в пятки ушло. Он твердо, но одновременно неуверенно ответил: — Нет, — Просто нет. Одно слово. Из трех букв. За которое щас по шапке получит. — Это почему еще? — спросил Антон, разворачиваясь и упирая одну руку с толкушкой в ней в бок. Снова грозный такой, непримиримый. В нем, с «отстранением» Бяши, разом проснулась дисциплина. А Ромку по-другому и не построишь. Нехитрое искусство этой домашей кулинарии просто нуждалось в ромкиных руках, или нуждался Антон, который теперь жаждал внимания Ромки. Вернее, начал замечать в себе эту жажду. Странное влечение, увлеченность, желание ловить на себе его взгляд, делать что-то совместно, делить одну улыбку на двоих, создавать, в моменте, общие шутки. Вот, например, пюре — скоро станет бородатым приколом. Как Ромка и Антон пюре варили. Сначала один палец в рот другому сует, потом другой сзади притирается, потом в шею целует, по-домашнему так, потом еще друг, самый хозяйственный в доме, заходит и проверяет: «ну как пюре варите, ребят?» Антон не смог не улыбнуться на свой поток мыслей, отчего по лицу расползлись лучистые морщинки. — Не хочу вообще, — Рома надулся, развернулся. Спиной к нему. Перебирал пальцы на руках, повторяя знакомые и выдуманные стишки. Да лучше получить от Бяши вновь, чем встать и светить своим мечом. Антон замолк в недоумении. Рома разбавил тишину своим недовольным, тихим голосом: — Я итак тебе помог. Разве этого не хватит? Дальше сам давай. Я не умею, — Рома скрестил руки на груди, не поворачиваясь к Антону. Ну давай, заставь меня. Хоть банду собирай, я от сюда не встану. Колено снова нервно задергалось. Да что ж это такое-то! — Так. Что, блять, случилось? — Антон встал ровно напротив, как будто собирался выдернуть Пятифанова из-за стола. Но он терпеливо стоял. Ангельское терпение. Они это пюре никогда не доварят. Прибегать снова к «соблазняющему» трюку, Антон чувствовал, не стоит. Тогда как заставить этого обалдуя налить ему молоко? Да, это чертовски важно! Кооперация! Рома упрямо молчал. — Хорошо. Если ты не хочешь налить мне просто молоко, то посуду мы моем не вдвоем, а опять один ты. Кастрюлю и т.д., — веско сказал Антон, возвращаясь к пюре. Так. Налить молока... Масло. Толкушкой размять... И чего они в мундире не сварили? Ради чего риски? Ах, да, Бяша хотел пюре. Со вчерашней тусни. — Ну не-е-т! Ну, Тошенька, пожалуйста! — Рома аж подпрыгнул, захныкав и замычав. Мыть посуду — это его главная точка. Все это выглядит тошно. И мыть ее тошно. Зато как сосать палец Антона, так он первый. Пятифанов резко поднял на него голову, приложив ладошку к ладошке. Знаете, как при молитве руки складывают.. Так и он так же. Глаза заблестели. А Антон неистово глядел на него. «Я в тупике.» Рома думал и молил. Сказать или нет? Поймет или нет? Да по-любому чувствовал... Че стыдиться-то… Хотя, очень стыдно. Рома колебался, колебался.. Думал-думал. Что б такого сказать... — Антош, пойми меня, пожалуйста!.. — Рома умоляюще глянул на Антона, ища в взгляде хоть каплю понимания. Антон схватил его за эти «молящие» руки и вытянул из-за стола. — Дава-ай! Что ты как неродной!? Всего-то молоко налить, хорош рассиживаться! Рому с сопротивлением удалось поставить на ноги. Явил Антону свой «непотребный» вид. Ах, вот оно что. Антон понимающе взглянул на него, никак не комментируя. Да, приятно. Да, непонятно, чего стесняться-то? Уж после того, что было... Неужели он думал, что я его запозорю? Да, приятно. — Давай, бери бутылку и вперед. Да, черт возьми, приятно. Антон сам в смущении отвернулся к кастрюле, стараясь не подавать никаких сигналов. Чтобы не смущать и не смущаться еще больше. Бяша из комнаты крикнул: — Что вы там возитесь, на? — Ща-ща, Бяш. Минут десять и все будет накрыто! — ответил Антон, прикусывая от волнения губу. Неужели они теперь всегда будут так заигрывать друг с другом, а потом шугаться? Рома сразу прикрылся, покраснев от злости. Ах ты мразь. Рома быстро взял бутылку, которая мирно стояла на столе. Пятифанов осторожно покрутил бутылку, с треском откутив крышку. Молоко... М-м-м.. Рома взглянул на Антона, который ставил кастрюлю на столешницу, придвинул бутылку ближе. — Лить? — тихо спросил Рома. — Лей, — коротко сказал Антон. Рома наклонил бутылку, и молоко с хлюпом полилось в кастрюлю. Выглядит отвратительно. Хотя это будет вкусно. Сильно жидкое пюре Рома не любил и даже противился. Рома лил и лил, пока Антон не приказал «стоп». Рома закрыл бутылку и убрал в холодильник. Там внизу уже все угомонилось. Мне кажется, все уже забыли об этом. На кухню, наконец, вошел Бяша. — Господи, ну ничего без меня не могут, на! Дай сюда! — Бяша отобрал у Антона толкушку, справляясь с картошкой в считанные минуты. Антон бы делал это в три раза медленнее, еще и с Ромкой под боком. — Эй! Ну мы уже заканчивали! Серьезно, Бяш, иди отдыхай! — сжалился Антон над Бяшей, который корпел над кастрюлей. Эффектно выглядит, надо признать, за плитой. Рука знает, что делать. — Угу, мы бы все с голоду померли, на! — отрезал Бяша, доставая тарелки. Щедро наложил каждому по порции, расставил на столе. Антон достал огурчиков из холодоса и украсил ими каждую тарелку. Ну, шедевр. Столько стараний. Он переглянулся с Ромкой, который уже с аппетитом сел за стол. Опять налетел на все готовое! Антон с улыбкой покачал головой. Неисправимый. Самый лучший. Ром-ка. Имя надламывалось на языке, как соленый огурец. Вся жизнь, казалось, теперь была полна им — Ромка вокруг, Ромка везде, в каждой знакомой вещи. Это такое простое осознание на самом деле. Всего-то нужен был — ошеломляющий, второпях, страстный поцелуй. Рома старался не глядеть на Антона слишком часто, — Бяша сам иногда на них поглядывал, видимо, стараясь подметить раскаяние за утро. Но наблюдал только упорные взгляды в тарелку и — лишь частично, — «знающие» переглядки друг с другом. Бяша нахмурился, слишком напряженно кушали. Даже Ромка, который бы поел за пять минут, сидит и осторожно ест. Бяша насторожился. Чтобы хоть как-то разбавить эту мутную воду, он с легкой благодарностью сказал: — Я проголодался. Антон поднял взгляд с тарелки, вскинув брови. Мол, удивился. — Так ты же был голодный, — Антон склонил голову на бок, пройдясь по нему оценивающим взглядом. — Это искусство смол-тока, на! - после последнего «на», послышалось недовольное цоканье. Знакомое. Бяша цокнул. Рома молчал. Даже взгляда с тарелки не поднимал. Хотя хохотать хотелось до коликов. Антон снова опустил взгляд на тарелку. Так, что-то тут явно не так. Рома молчалив, Антон молчалив. Между пацанами явно что-то произошло. Бяша встал. — Так, пасаны! Тут явно шота не так, на! Вы что, поссорились? — обеспокоенно спросил Бяша, крепко прижав ладоши к столу. Рома вздрогнул. Повисла мертвая тишина. Затем тихий кашель. Ромка откашлялся. Хотелось было что-то сказать, но.. Оправданий нет. — Колитесь, на! Это че такое? Раньше как братки были, а сейчас.. Ну-ка, выдавайте друг друга, — Бяша повысил голос. Бля. Влипли. Антон сжал руку под столом в кулак. Аккуратно, не задев бяшины ляжки, коснулся ногой Ромы, как бы предупреждая: варежку закрой. Не то, чтобы их теперь отношения — это секрет секретный, но Бяша ровный пацанчик, не дай бог не поймет. Ой как не поймет. Годы стремления «кадрить девчонок» просто так не проходят. Удивления было бы выше крыши. Да и пусть это пока будет так... А то Бяша их вконец выселит. Содом из квартиры устраивать! — Да просто это пюре довело. Ничего серьезного, серьезно, Бяш, — с нажимом объяснил Антон. Ну, хоть как-то. Бяша неодобрительно прикинул: — К концу недели чтобы оба еще жили здесь. А то вдруг кто отселиться захочет, на! Антон с Ромой тут же с ужасом округлили глаза: — Нет-нет, ты что! — Антон замахал головой, впечатывая пюре вилкой. — Говорю же, ничего такого! Правда-правда. Совсем-совсем. Нога Ромы одним носком скользнула по ноге Антона. Это было не соблазнение, меньше, гораздо меньше. Невинное подзадоривание: Петров, у тебя слишком невинное ебало. На Рому уставились ошеломленные глаза. Брат, они у тебя такие серые... Это шторм, ураган. Это серое, преддождевое небо. Казалось, во взгляде Антона на одно это невинное движение сложились все недостающие паззлы — и картина готова была обрушиться прямо на Ромку. Бяша задумчиво уставился на них, удовлетворясь, кажется, тем, что они хоть посмотрели друг на друга. Хотя — в этих взглядах было все: передружба, попытки скрыться, желание, такое неявное, почти замытое присутствием друга. Бяша как страж. Целомудрия и всего святого. Хотя у Ромки не было ни единой плохой мысли. Он просто очень его любит. Очень любит. Ан-тон. А в голове звучит мягко-мягко — Тошик. Антону хотелось шикнуть на Рому, но Бяша уже и так нашел, что сказать: — Антон, тебе жарко, на? — Антон сейчас вот как никогда почувствовал себя подростком в расцвете сил: тело никак не успокаивалось. Лицо — вместе с ним. Играй, гормон. — Ну, я бы выпил чего-нибудь, — не ответил он на вопрос прямо и метнулся, как в оправдание, за соком в холодильник. Разлил всем по граненым стаканам, оставшимся в квартире от хозяйки. Апельсиновый. Холодный. Класс. Он сделал глоток, не обращая внимания на свое состояние и общий поток мыслей: не день, а день-набекрень. Все, конечно, очень неожиданно, неожиданно, приятно и, ладно, для его тела это сенсация. Антон посмотрел на Рому: тот уверенно потягивал сок, не обращая внимания на лепет Бяши, который уже успел что-то заладить про мытье пыли с подоконников. В своей-то комнате он чистоту так и собирался блюсти, а пацаны — хоть задыхайтесь. Не оставлял им ни отступления («забыли протереть, Бяш»), ни выбора («давай, все-таки, ты уберешь»). Не добившись-таки весомого, ожидаемого ответа по поводу окон, он молча собрал опустевшие тарелки и поставил их в мойку. Туда им и дорога. — Сами знаете, что с этим делать, на, — бросил им Бяша, кивком указывая на раковину. Рома расслабленно сел на стуле. — Конечно, бро. О чем речь, — ах ты пидарас. И посуду еще мыть. Совсем забыл! Рома вскочил, легонько кивнув в сторону раковины. Для Антона. — Сам знаешь, что с этим делать, Тошик. — Рома зевнул, закинув руки за голову. Что это за цепочка такая получается? Ну Рома явно не собирался мыть посуду, даже не смотря на их отношения. Ни капли жалости. Даже если б он был роднее всех, хотя так и есть, Рома никогда (ключевое слово) не возьмется за посуду. Пятифанов хрустнул пальцами. Суставами. И, удовлетворенно выдохнув, хотел было уже пойти в комнату, улечься на диванчик и уснуть. Да, а хуй тебе. Во всех планах. Антон кинул в него скомканную салфетку. — А ну губку в руки и вперед! А хотя, знаешь... — он сделал драматичную паузу, вставая с места. — Я сам свою половину помою, а ты с Бяшей будешь разбираться. Хлеба, зрелищ и т.д. Антон, почти виляя бедрами, прошел к раковине, капнул моющего средства на губку и стал намывать тарелки. Прекрасно. Хозяйственно. Волшебно. И кастрюлю можно не мыть, а оставить... Другому. Впрочем, в конце концов, это была всего лишь посуда. Не повод ссориться, не повод мочить и прессовать друг друга. Ну, не помоем, есть не из чего будет. Придется. Как-никак. Полностью перейти на чипсы Антон Роме не разрешал, а то вместо тарелок мы бы наблюдали одни пачки от «Lays» в мусорке. Рома на спорте, все-таки. Но вечеринки вечеринки, чипсы чипсами. — Э-эх ты.. Баранья жопа. Фак ю, короче, — Рома грустно выдохнул и смирился. Да ладно, епт.. Помыть — так помыть. Все равно, Ромка помоет ее не идеально. Где-то, да и останется пятно от засохшей картошки. Ладно. Это ж Антон: если он сказал, значит так и будет. Угу. Рома лениво уперся головой в косяк двери, пальцем вырисовывая что-то на стене. Ждал, когда же Антон свою часть домоет. Антон мыл так тщательно, что у Ромы аж сердце кровью обливалось. Смириться было несложно. Но он представил, как будет стоять и тереть тарелку с таким лицом, будто.. У него умер кто. Рома замычал, скривившись. — Да быстрее, ну. Я хочу уже лечь на тепленький диванчик, укутаться в одеялко и расслабиться, — Рома мечтательно заулыбался, не отрывая лба от косяка. — Не хочу присесть на очко за неотмытые пятна картошки, — отрезал Антон, тщательно отмывая вилку. Когда он хотел — он мог быть довольно хозяйственным. Но пюре, конечно, вышло посредственным. Хотя все по рецепту! (из головы). И Бяша, вроде, не раскритиковал. Ни пуха ни пера, главное, чтоб никто не блевал в унитаз. Лопатка и-и-и... все! Антон приглашающим жестом освободил Роме место, затем сам опять наливая себе сок. Щас бы чаю попить, но Рома в кроватку хочет... Сгущенка моя! Родная, держись. Постоит в холодильнике до вечера. Каникулы в этой квартире были как в доме Обломова — после обеда все лежали, сморенные едой и предвечерней жарой. Ютились под одним вентилятором, каждый день меняясь: день Бяша пользуется, день он у них в комнате стоит. Сегодня вентилятор был у Бяши, как назло, поэтому придется подыхать. Рома тяжело вздохнул и, наконец, отлипнув от косяка, потянулся, широко разинув рот. — Боже-е-е… — он недовольно цокнул и, не поднимая ног, поплелся к раковине. Там осталась его тарелка, кастрюля, ложка и стакан, в котором он пил сок. Не много Но та-а-ак тяжело... Рома недовольно цокнул и лениво схватился за губку. Даже не использовал средство. Пользовался остатками после мытья Антона. На отвали натер тарелку, которая чудом отмылась. Легко кстати. Что-то да бубнил... Сам не слышал что, из-за звука воды. Разобрал только свое любимое «Заебали, чушпаны.» Эта самая часто используемая фраза Ромы. Когда ему кто-то надоел или бесит. Так... Стакан... И все. Нормально. Намыть стакан — значит сполоснуть. Так считал Рома. Сполоснул стакан и швырнул губку рядом, облегченно выдохнув. Тряпочкой поелозил, якобы вытирая воду, которая блестела вокруг раковины. Ну. Я же помыл? Помыл. Никто и не требовал от меня идеально вымытую посуду. В это время Антон занял место Ромы у двери и наблюдал. Как этот оболдуй «моет». Спрашивается, в чем секрет вашего сожительства? Антон бы честно ответил: дисциплина. Это когда кое-как встаете, коряво идете на кухню, где сегодня, например, не ждал завтрак, что-то делаете и как-то выживаете. Дисциплина начинается с будильника Бяши, который исправно встает, когда никуда не надо, в десять утра и начинает: кашеварить, ходить в своих мягких тапочках, и их шелест раздается за закрытой дверью, где еще спят Рома и Антон. А, нет, уже не спят. Со стоном просыпаются, почти одновременно (они многое делают так) и сетуют на раннюю пташку, которая летает по кухне. Дисциплина заканчивается на Ромке, который врубает свое музло и доставляет соседям. Это все же лучше, чем футбол по вечерам, когда от ажиотажа и напряга орешь, что есть мочи: «Го-ол, мать его!» Согласно дисциплине, в одиннадцать вечера идут спать. Эти двое до ночи болтают, но Бяше уже не слышно: он засыпает крепко, надежно, с нахрапом. Антон приподнял брови на это неловкое, наотвали мытье. Поджал губы. Да боже. Ну не домывать же за этим нерадивым дитем!? «Поелозил тряпочкой» — очень точное слово. — Господь послал нам моющее средство, но мы им не пользуемся, — съязвил Антон, все-таки, осмелившись схватить Рому за руку. — Хорош бубнить, пошли уже. — Буква «Ю» — похую, — Рома вытер руки о футболку и косо взглянул на протянутую руку Антона. Он братски ухватился за его руку, первым поведя его в сторону комнаты. Мда-уж, сегодня не день, а пиздень. Серьезно. Все запутанно. И очень переменчиво. Зайдя в комнату, ребята сразу разбежались по своим местам. Антон за стол — рисовать, Рома на диван — концы отбрасывать. Антон достал блокнотик, карандаш и положил голову на ладонь, явно раздумывая над новым рисунком. Долго думать не пришлось. Рома игриво покрутился на диване, а потом, оказавшись в самой невозможной позе, резко выдал: — Антон. А, Антон? Нарисуй меня по приколу, — Рома улегся на живот, подперев щеки руками. — Только потом не жалуйся, что слишком уж прикольно получилось, — словленная за пару минут концентрация на деле поколебалась, а все из-за обаятельного Ромки, который егозил под боком. Нарисовать Ромку — несложно. Выбрать позу — другое дело. Антон прикинул. — Ляг-ка на пол. Буду тебя задумчивого рисовать. Больно ты кривляешься много, — на самом деле, Антон умилялся. Ромка всегда поднимал ему настроение, такой четкий и подвижный. В портрете его наверняка будут преобладать резкие, размашистые линии, твердый нажим карандаша. Все как по характеру. Антон заточил карандашик до состояния иглы (точить неидеально не было смысла, он любил аккуратные рисунки) и посмотрел на Ромку: — Что смотришь? Живее! — Ну, щас, — Рома сполз с дивана, головой вниз. Перевернулся. Больно шею согнул. Потер. Уселся и стал влюбленно позировать. Ножку закинул на другую, вскинул подбородок, спину выгнул. Как кисуня. — Вот так? А, может, лучше так? — и начал изображать вообще рандомные позы. И звездой ляжет, и чуть ли на шпагат не сядет. Устал. — Так ты скажи, как позировать-то, — он сгорбился, взъерошив волосы еще сильнее. Почесал. Глаза слегка слипались от утомления. Сильных пережитых эмоций. Впрочем, от всего жтого дня. От событий, которые сильно повлияли на его состояние. Мотнул головой. Не спать! Слушать Антона, который, как художник, прикажет ему, как лечь. На полу. Такое ощущение, будто Рому безжалостно вышвырнули за порог. Без всего. — Попробуй одной рукой подпереть голову, лежа на одном боку, — Антон потянул карандаш в рот, как бы примеряясь. — Ага, вот так. Рома понятливо исполнил просьбу. Антон начал с зарисовки силуэта, простыми формами, просто набросок, который уже обещал превратиться в отличный портрет. За годы практики Антон успел хорошо так набить руку, а в художественном студентов так вообще в три шеи гоняли. Но Антон рисовал медленно, вдумчиво, прорисовывая каждую черточку. И он обязательно хотел сделать рисунок в цвете: ромина красная футболка, синие шорты, даже этот чертов черный дырявый носок. Шелковистые темные волосы... Кажется, Антон отвлекся. Он, пока прорисовывал особо сложную часть — руки, — не заметил, как Рома просто блять уснул. Глупо. Так измотался, что отрубился даже на полу. На животе. Нога согнута. Лицо спрятано в руках, которые были скрещенны на ламинате. Тихонечко сопел. Едва слышно… Дышал ровно и спокойно. Убаюканный возможностью позволить себе это. Даже если Антон рисует. Рома видел разные сны. Как смешные, так и тупые. Где он на единороге скачет и где он киллером работает. Где он паркурист и где он собака. И видел он танцующий носок. И все сны были интересными. Лицо во сне было таким мирным и расслабленным, словно у дитя, не спавшего пару часов. Антон продолжил рисовать, пока что не обращая внимания на Рому. Как тот в наглую спит. Ламинат всегда прохладный. И щас Рома на нем дрыхнет во всю. Услышав слабое «Мхм» Ромы, Антон обернулся. Он сразу смекнул накинуть на этого засоню одеяло. Объелся и спит. Вымотала мойка посуды и т.д. Пусть жарко, но все же на полу как-то неуютно без чего-то сверху, хотя бы. Рома отключался мгновенно, как если бы реально на нем кто-то нажимал на кнопку выключения: отрубался, и все тут. Как уставший солдат. В комнату заглянул Бяша: — Вы че тут, на? А, — промолвил он, тут же переходя на шепот, как завидел Ромку на полу. — Да его щас ничто не разбудит, — махнул рукой Антон. — А ты что делаешь? Рисуешь, на? — Бяша обратил внимание на карандаш в руке Антона. — Да так, — он показал Бяше портрет Ромки. Почти «Венера Урбинская», епт. — Нихуя ты, на! Могёшь, — так же тихо восхитился Бяша. Они с Ромкой всегда поддерживали художества Антона, что бы он ни рисовал. Бяша отсалютовал ему и вышел. Антон, за следующее время, успел закончить рисунок в карандаше. Оставалось только добавить цвету. Он неслышно встал, — кровать все равно предательски скрипнула, — и достал коробку с цветными карандашами. Его любимыми, самыми мягкими из всех тех, что можно было найти в художественном магазине. Быстренько, — скорость здесь, скорее, стиль, — раскрасил и решил-таки разбудить его. Его, спящего так сладко после пюрешки, что рука даже и не поднималась. Ну отвалился. — Ром, — позвал Антон, тормоша его за плечо. — Рома-а. Рома вздрогнул, медленно переходя в сидящую позу. Глаза все еще закрыты. Волосы взъерошены, отпечаток на руке. Щеки розовые-розовые. Прям яркие. Сам он очень теплый.. Нагрелся. Рома медленно открыл глаза и тут же скривился, облизав засохшие губы. На пробуждение долго не понадобилось. Встал он почти сразу. Потер глаза. Почесал щеку. Уставился в пол. Потом поднял взгляд на Антона и, прищурившись, зевнул. Все еще слегка сонный. Он огляделся, потянулся и встал. Как можно было уснуть на полу, Рома? Он повернулся к Антону, шмыгая носом. — Пошли за чипсами? — Рома потеребил край своей помятой от сна футболки, перетаптываясь с ноги на ногу. Антон без удивления усмехнулся. — Просыпается мафия, — шутка пришла на ум сразу же, ведь он не раз видел, как Ромка покупает чипсы. Заграбастает пачки с самыми ядреными вкусами и доволен. Действительно преступление. Против правильного питания. Хотя внутри все же зародился смешок. Ну, ахуевший птенец прямо. Хотелось разгладить эти запутавшиеся пряди темных волос, потрепать по голове. За то, что невозможно хороший. Невозможно смелый. Такой, какой есть. Рома пошатнулся и плюхнулся на кровать, которая по-родному заскрипела. — Щас обратно заснет, — Пятифанов широко зевнул, прикрыв рот кулаком. Он встал с кровати, лениво махнул рукой по тумбочке, захватив кошелек, и остановился в дверях, следя за Антоном. Тот поправил очки, махнув рукой, чтоб Ромка шел обувать кроссы. А сам полез за паспортом. Сунул в карман шорт и вышел в коридор. Рома уже стоял и завязывал шнурки. Антон умница, подумал взять паспорт, а вот Рома... Рома нет. Пятифанов выпрямился, отомкнул дверь и, глянув на закрытую комнату Бяши, выдохнул. Если тот узнает что они вышли без разрешения... Гореть их сочным задницам. Первым делом, Рома закурил, едва ли не сразу как только вышел из квартиры. Ну, конечно. Опять дымит, как дракоша. Хотя его поцелуй с привкусом сигарет все равно был самым лучшим. Антон? Он спрятал от смущения в карманы руки. — Послезавтра в поселок же, да? — начал Петров от нечего делать. Возвращаться к родителям, к Оле из самостоятельной жизни это всегда — событие. Но едут они всего лишь на речку, на целые сутки. Вечерняя жара по пути грела нехуже микроволновки, Антон, как всегда, из бледного аристократа превратился в румяшку. Ну, в розочку. Почти. Еще и эти мысли. Рома шел, красиво, небрежно затягивался, и и его лицо тронула погода, волосы после сна все еще были навеселе. Это лето как будто обещало быть самым лучшим. Самым. Знойным, наполненным самых искренних чувств, на самом деле. Теперь-то уж от них не деться, ни поотрицать, ни поигнорировать, ни скрыться. Рома здесь. Рома такой... Простой в своем почти двором, сохранившемся хулиганском облике, игристый, взбалмошный, как шампанское, до жути, до жути. Даже сейчас тот шел размашистым шагом, поход в магазин — и тот был смелым, резким, все в движении. Голова кружилась, честно. Антон выдохнул. Судьба одарила Пятифановым. Просто одарила. Ладно. Рома стряхнул пепел с сигареты и, швырнув ее на траву, угукнул. — Да, — просто и коротко ответил он, сунув руки в карманы. Выдохнул. Погода замечательная... Вечернее солнышко красиво сияло, трава зеленела с каждой миллисекундой. Рома повернулся на Антона. За стеклами очков блестели его серые глаза. Легкий румянец, да и неважно от чего. А белые, шелковистые волосы золотились под лучами солнца. Ну красавчик. Как модель. Рома быстро отвел взгляд на свои кеды. А потом на шлепанцы Антона. Че, серьезно? Рома хмыкнул. Забавно. Нарыл кошелек и, сжав его в кармане, поднял взгляд на виднеющийся магазин «Джин». Там очень часто сидит недовольная продавщица, которая видит Рому и Антона едва ли не каждый день. Они там как родные уже. Там она и сидела. Продавщица. Увидала знакомые лица, слегка нахмурилась. Все в рамках обыкновенного: Рома и Антон, примечательные и яркие, стояли у полок, выбирали товары. — Скрепыши? Вы че, дуры? Дураки, — прокомментировал Рома какую-то новинку на кассе. Конечно, брали чипсы, печенье Бяше — задобрить его за такой безответственный и внезапный уход из квартиры и вообще, — еще коробку сока, потому что апельсиновый выдул Антон. Рома, — Антон отметил, — очень деликатно, с восхищением остановился у стенда с энергетиками. Святая святых. «Монстр». Тот самый потрясающий энергетик. Он поставил его, как и остальные продукты, перед носом продавщицы. — Паспорт, — требовательно сказала она, ожидающе протягивая ладонь. Антон с усмешкой смотрел за тем, как Рома хлопает себя по карманам. А паспорта-то нет. У Антона был, но он пока не говорил Роме. Наблюдал за этими несчастными попытками отыскать заветный документ. — Простите, теть Ир. Забыл! — Рома криво, но обоворожительно улыбнулся, и Антон за ним, как бы извиняясь за нерадивого друга. — Не могу продать, — отрезала тетя Ира, забирая энергетик к себе за прилавок. Антон все еще не подавал виду. Ха-ха, мучайся, Пятифанов, здоровее будешь. Не хватало еще того, чтобы он перед сном энергетик хватанул — будет буянить от переизбытка энергии. — Как это? Вы ж знаете, что мне есть восемнадцать. Мы же не первый раз сюда ходим, теть Ирин, — с возмущением вдруг заявил Рома. Это че за дела такие? Руки в стороны расставил, мол, в шоке с ее поведения. А Антон стоял с улыбкой, которую Рома не замечал, споря с продавцом. — Закон таков, молодой человек. Или паспорт, или не продам, — все равно на своем стояла Ирина. Рома уже злился. Правда, такое поведение здесь неуместно. Она все прекрасно знает, каждый день нас видит, раза по три! Рома упер руки в бока. — Почему? Вы раньше никогда не просили паспорт, — он прищурился. Ирина охнула. — Так ты еще и перечишь! — Неправда! — перебил ее Рома, почти зарычав от возмущения. — Не ори на меня! — Намного громче вскрикнула Ирина. — Это я еще не орал! — Так, все! Рюкзак на плечи и до встречи! Шуруйте отсюда!! — продавщица стукнула по столу, вскочив с места. Рома вздрогнул и замолк. Улыбка сползла с лица Антона. — И... А-эм… — слова застряли в горле. Рома сжал кулаки и, помрачнев, схватил Антона за руку, усиленно потянув за собой прочь из магазина. Ужасно. Рома толкнул Антона за дверь, а сам вышел следом, нервно закурив вторую сигарету. Вот же сука такая. — Нет, ты видел? Ты слышал, что она там несла!? Стерва! — невнятно возмутился Рома. Стерва — не то слово. Она все возможные и невозможные маты. Ужасная. Упала в глазах. Рома сделал глубокую затяжку. Они, по тактике Антона, отошли от магазина метров на тридцать и тут Антон заявил: — Я кое-что забыл купить. — Тох, ты болван? — все еще разгоряченный конфликтом, опупел Рома. — Да я на одну секунду буквально. Антон добежал до магазина в своих сланцах, звякнул дверью и вошел: — Вы извините нас. Рома, он не хотел. У меня есть паспорт, можно тот энергетик? — да, это подарок. Да, Антон сжалился. Ну, как не сжалиться над этой мордашкой, которая за энергетик маму была продать готова? Он взял баночку «Monster», которую теть Ира без вопросов, но с легким недовольным бормотанием ему протянула, мельком взглянув на дату в паспорте. Знала. Абсолютно. И отчалил обратно к Роме. Тот уже докуривал сигарету, — быстро курил, паровоз, — и вдруг с изумлением поглядел на энергетик в руках приблизившегося Антона. Рома восторженно ахнул, выронив сигарету на асфальт. Улыбка до ушей растянулась. Он сразу же расставил руки, встречая Антона с крепкими объятиями. — Тоши-ик! — громко, радостно протянул Рома, стиснув Антона в объятиях. Недолго они стояли и обнимались. До Ромы доперло, что у Антона все это время, пока он стоял и собачился с продавщицей, был паспорт. Рома отодвинул друга от себя, заглянул в глаза. Улыбка спала. А у Антона наоборот засияла. Рома отпустил его и, замахнувшись, влепил подзатыльник. Раздалось громкое «Ай!», но Рома перебил его: — У тебя все это время был паспорт!? И ты молчал!? — Рома выпучил глаза и нахмурил брови. — Баран! Ты просто.. Тупиздня! Все, — Рома выхватил банку с рук Антона, скрестил руки на груди и отвернулся, недовольно топая и шеркая кроссами по асфальту. Антон негодующе сложил руки на груди. Ну, поприкалывался чуть, но ведь купил же! Вернулся! — Ром! Ром, погоди! — Антон заспешил за отдаляющимся Ромкой. — Я просто не хотел, чтоб ты на ночь пил, — сообразил отмазку-извинение Антон. — Но потом... Ну, тип, тебе же это столько радости приносит, — выдавил из себя смущенно Петров. — Прости, — добавил он. Ну, что еще сделать для тебя? Купить ящик этих энергетиков? Антон махнул белой челкой. Лицо, как облачком, застилал румянец. Да, это для тебя. Несмотря на то, что ты будешь по потолку ходить от кофеина и таурина. — Та ничего не будет, Антон. Че ты зануда такая-то.. — Рома замедлился, выслушивая эти недоизвинения от Петрова. — Извинения приняты, — Рома улыбнулся, подкинув банку в руках. Антон опустил взгляд в землю. Обязательно быть таким... Господи, да даже когда они срутся, они мирятся в секунду. Это... так ценно, что хотелось прыгать от земли до неба, на триста метров в высоту. Или выше... На пятьсот, на километр! До луны. Сегодня она кстати невероятно полная, огромная, спутник во все небо, хоть кусай. Рома терпел до дома, чтобы открыть «Монстр». Может, хотел с печеньками бяшиными закусить, может, просто дома сподручнее, — никто из знакомых по подъезду не покритикует при встрече. Рома-то часто нарывался на «комплименты». Дошли до хаты без лишних проишествий, чуть касаясь друг друга руками — как вследствие утра. Как в знак самой крепкой дружбы. Деля улицу на двоих. Ведь только они сейчас существовали — в этом мире. Вдво-ем. Да, Антон немного романтизировал этот поход за чипсами, но он находился под влиянием сегодняшнего держания за руки, поцелуев и, и, и, и... — Ром... Рома обернулся на него. — Что? — Ничего, — Антон не стал говорить. Слишком. Просто хорошо. Очень. Но улица, его никак не взять за руку. Бабки из окна наблюдали бы совсем не нужную их глазам картину. А слухи нам не нужны. Антон резко захмурел, опечалился. Но в рамках дома они были в безопасности. Хотя район не особо. Вот и дом, кстати. Вошли в подъезд, поднялись на третий этаж. Открыли дверь. А вот и Бяша. — Вы где шлялись, сволочи, на? — даже разуться парни не успели, как их встретили с наездом «ни за что». Рома выпучил глаза, удивленно моргая. — А че мы сделали-то? — одновременно отрезали парни, переглянувшись. Забавная ситуация, но щас вообще не до смеха. Бяша нахмурился и скрестил руки на груди. — Вам кто разрешил из дома выходить, на? Без меня, — Игорь нахмурился. — А кто запрещал, бля? — в замешательстве выпалил Рома. — Кто вам запрещал, на!? Я вам запрещал!! — что на это ответить, Рома не нашел. И даже не успел, Бяша выплюнул новую порцию наезда. — Вы почему вообще ужин не готовите, на? Я жду вообще-то. — А... Потом как- то… — Рома потянулся, лениво швырнул кроссы в сторону и, по пути открывая банку, присвистнул. Бяша громко и раздраженно фыркнул, сверлив взглядом спину Ромы. Антон протянул пакет. — А мы тебе печеньки купили.. — Бяша с раздражением выхватил пакет и пошел на кухню, что-то бубня под нос. Антон последовал за Ромой, который уже валялся в кровати и пил «Монстер», прихлюпывая. Пил так небрежно и неаккуратно, что, возможно, вызвало бы отвращение. — Щас мы эту твою энергию направим в готовку, да, Ром? — спросил Антон, глядя на Рому, который уже как будто бы готовился к прыжкам по потолку. К кувыркам. К полному бесиву. Антону не привыкать. Он смиренно вздохнул, замечая, как это чудо вылупило на него глаза при слове «готовка». Да, Антону приходилось заменять Бяшу в этом нелегком деле. Нелегкое оно было из-за Романа, который всеми силами, как вы уже знаете, увиливал от обязанностей. И подвиливал к Антону. «Антон, а это сделаешь?», «Ну за меня, пожалуйста!» и по-другому. По-всякому. Антон готовился вытерпеть все его выходки под влиянием энергетика. Если к этому вообще можно было быть готовым. — Ну... Не, — Рома закинул ногу на ногу, руки за голову. — Я ж говорю, потом как-то, Антош, — Рома снова широко зевнул. Да-а.. Щас снова начнется. «Сделай за меня, пожалуйста.» «Ну блин.. Ну не.» «Не хочу, мне лень.» «Я не умею.» Это же Рома. Так будет всегда.. Антон смирился и, выдохнув, сел на кровать рядом. Блять, и секунды не прошло, как Рому поперло за все возможные и невозможные края. В него словно током шибануло. Словно зарядился до ста. Энергетик подействовал. Рома кокетливо придвинулся и, дернув Антона за волосы на затылке, улыбнулся. — Антон, давай поиграем? — не успел Петров среагировать, как Рома потянул вновь. Намного сильнее. — Слышишь? — Пятифанов наконец-то отпустил его, но не для того, чтобы отвалить, а чтобы... — Молчишь? Ладно, — Рома силой дернул его за майку, увалив на спину. Рома захихикал, прикрыв рот ладонью. Антон оказался на спине, как перевернутый жук, и теперь взирал на Ромку снизу сверх. — И во что ты собрался играть, Пятифанов? — Антон терпеливо снес свое падение, не проронив ни звука. Если Роме поддаваться на его «дразнилки», то Рома будет буянить еще хлеще. Закон природы. Антон скрестил руки на груди прямо в лежачем положении. Мол, выдавай Пятифанов. Давай, выплесни на меня все свои ноль пять «Monster». Со всей дури нахуй. — По фамилии. Как официально, Петров, — Рома закатил глаза и, замерев, игриво улыбнулся. Прищурился.. Вот, щас вычудит. Он медленно наклонился и, чмокнув Антона в губы, отодвинулся. Секунда прошла. Рома не дал Антону времени на выражение эмоций, впился в него снова. Более смело и долго. Губы двинулись раза так три и, вот, после этого, Рома толкнулся языком, прося разрешения на углубление. Антон осторожно приоткрыл рот, высунув язык навстречу. Языки переплелись. Рома тихонько промычал, прикрыв глаза. Можно и расслабиться. Вся энергия разом испарилась, словно он и не пил свою чудо-жидкость пару минут назад. Не энергетик, а прям любовное зелье. Надо почаще ему покупать... Антона зацеловали, хоть и напористо, но очень нежно, и он лежал и, уже, поддавался. На такие чудачества можно... Поцелуй не длился очень долго, Антон мысленно отсчитал (чертов параноик) минуту, но за эту минуту успело заалеть все, что можно: бледное лицо, уши, Антон был уверен, что он вообще весь, с ног до головы, такой — красный. А все потому, что поцелуй жарче лета. А все потому, что Рома теплее снов. И Антон почувствовал себя так, словно он сам — под энергетиком. Сердце, долго мудрившее над чувствами к Ромке, наконец пело, наконец билось, наконец — все свершилось. А как чувствовал себя Ромка? Ромка передал всю «энергию» Антону, и это было понятно по его взгляду — Антон смотрел на него пораженно, глаза загорелись, блестели за очками неуемной радостью. Рома весь раздобрел, зарумянился, энергия сошла с него лавиной неловких поцелуев. А почему бы и нет? Тут он отстранился, довольно поглядывая на Антона. Сердце колошматилось бешено, просто бешено. Такой... прикол. — Если бы ты был монстром, то каким? — спросил Ромка со всей дури и неожиданности. Он всегда самое странное выпаливает в самые ответственные моменты. — Зайцем-каннибалом, который бы сожрал всю планету вместе с луной, — сказал Антон так, будто долго думал над ответом. С Ромкой всегда надо было наготове — отвечаешь лучшей шуткой из возможных и наблюдаешь, как ромкино лицо меняется: с наглого и самодовольного на «блять, ты меня перешутил». Ну же, посмейся. Или это не очень смешно? Абсурд абсурдом. Рома замкнулся на какое-то мгновение, а затем зашелся звонким ржачем. — Бля-ять, Тох, ну ты выдал! — он заколотил рукой по кровати, пока Антон выравнивал свое положение и поправлял очки на ровном, прямом носу. — Я серьезно нахуй, — он пальчиком двинул очки подальше в последний раз. Заяц-экстримал. Ему, белому, это подходит. Кровожадный еще. Пусть так. Заяц-убийца, заяц-маньяк. По вечерам они такие разговоры только так могли разгонять. Бяша даже не подключался, знал, что просто бред сивой кобылы несут. Раньше он над этим бы гоготал, а сейчас — посерьезнел, повзрослел, его таким не пронять. Суровый бурят Бяша. Тем временем Рома: колобок со смеху покатился. …Он уже ржет как конь, до боли в животе и мокрых, сука, трусов. Рома изогнул бровь и, схватив Антона за край футболки, потащил за собой на кухню. Что за хуйня, ребят. Настроение даже не описать. Оно такое легкое, но одновременно.. Салата въебать охота. Антон настрогает. Рома прошел на кухню и хрустнул пачкой чипсов. Хомяк ёбаный. За столом сидел Игорь. Прихлюпывал чаем. — Сижу вот, салат ем, — с упреком обозначил Бяша отсутствие салата. Рома медленно обернулся на Бяшу. — Антон вот как раз пришел готовить. Да, Петров? Антон невозмутимо забрал у Ромы из рук пачку, которой тот со всей силы, яростно шуршал. — Да. А все чипсы после салата. — Заебал со своей ппшечкой, — Рома с мастерством ниндзя вытянул пачку чипсов обратно. — Это мой легкий ужин. Антон хмуро достал из холодильника помидоры, огурцы и редис. Овощная бомба. Взялся непринужденно за нож, как первая кухарка на районе. При Бяше нужно вести себя хорошо. Не показывать, что они слабаки. Да, они справятся. Даже если Рома будет стоять над ухом и жевать свои чертовы «Lays». С крабом. Процесс создания салата — прост, но Антон чуть не оттяпал себе пальцы, пока пытался «профессионально» шустро нарезать овощи. Рома что-то приплясывал, шурша упаковкой у него за плечами под неодобрительный взгляд Бяши. Тот мрачно попивал свой вечерний чаек. — Салат, Ваша светлость, — Антон грациозно подал Бяше тарелку, все еще стараясь свести ссору в мирное русло. Но получилось чересчур иронично. Бяша хмыкнул и наколол вилочкой редиску. Сунул в рот и, с наслаждением прожевал. Антон сел напротив, тоже потянув вилку к чашке. Рома скукурузил недовольную мину, сунув руку в пачку. Достал чипсинку. Закинулся. Похрустел. М-м-м.. Вкуснятина. Бяша вдруг резко поднял взгляд на Рому. Тот аж дышать перестал. — Кто посуду будет мыть, на? — засветил он своей беззубой улыбкой. Рома сжал пачку в руках и, присвистнув, ушел. Антон просверлил удаляющую спину Ромы взглядом и сжал кулаки. Пятифанов, напевая песенку, зашел в комнату, ногой прикрыл дверь и, плюхнувшись на кровать, охнул. Спину потянуло. Эх ты, дед. Пень старый, че поделать. Раскинул руки в стороны, ноги в стороны и загляделся в потолок. Хрустел и щурился. Повторял это, пока чипсы не кончились. Рома хмыкнул и, швырнув пачку на пол, устроился поудобнее. Антон в три счета доел свой салат, пока Бяша сидел напротив и глядел на него испытующим взглядом: мол, зови своего (нашего) дружбана, он так просто не отделается. Антону и самому было впадлу мыть эти несчастные вилки, тарелки, нож. За Ромой потом еще и пустую пачку из-под чипсов придется в мусор выбрасывать. Столько дел на каникулах, столько дел. Отставил тарелки в раковину и широким шагом дошел до комнаты. — Слышь, Терминатор, посуду мыть будет кто? — спросил Антон, не желая больше трепаться по таким мелочам. Без Бяши — значит, без Бяши, делаем все вдвоем. Но Рома лежал, как морская звезда, на кровати, и усердно делал вид, что он в комнате один. А пачка-то уже пустая. Антон рискнул подойти и погладить друга по голове. Ты ж моя маленькая посудомойка. — Не подлизывайся, — пробурчал Ромка, посылая Антону какой-то уж совсем особенный взгляд. Антон почесал свою репу. Да уж, хозяйка из Ромы первоклассная. — Руки, я сказал, — застенчиво отрезал Рома, скинув с себя культяпки Антона. — Ты, конечно же. Че это я мыть должен? Вы же ели. Ты готовил, Бяша ел. Я даже не дышал в сторону этого салата. Вперед и с песней, — выдал Рома, скрестив руки на груди. Правда. Мыть должен тот, кто пачкал. Вот-вот. Рома широко зевнул и, потянувшись, мягко улыбнулся. — А если хочешь, Тошик, я с тобой могу посидеть. Раз ты так настаиваешь. — Знаешь, где еще ты можешь посидеть? — сорвался в конец Антон, внутренне уже подрагивая от сдерживаемого смеха. Но нужно держаться серьезно. Да, серьезнее некуда. Что ты сказал? Обязательно Роме вот все свое обаяние и непосредственность включать именно в такие моменты!? Зевает еще так широко, зараза. Заразно. Самому охота прилечь. Если будет пререкаться, Антон ему остатки салата на голову оденет. Рома до жути упрямый в таких вопросах. Как еще утром сам соизволил помыть все? Неужели так раздобрел после... Антон, блять. Уймись. Рома поднялся, оперевшись на локтях. На лице засияла игривая улыбка. Опять.. Нет, снова. В глазах мелькнуло озорство. — Закончи мысль, дорогой, — попросил с предъявой Роман и, не дав ответить, выплюнул следующее: — Невтерпеж? Ром, скажи.. Ты ахуел? И лицо сразу залилось румянцем. Что за хуйня, братки. Так прямо он еще никогда не намекал. И как закончить это все.. Отвертеться? Скрыться. Провалиться сквозь землю? Не смей, Пятифанов... Че это вообще было, он и сам не понял. Но было весело. Как отреагирует Антон? — Можешь посидеть под дверью нашей квартиры, потому что Бяша выставит тебя из нее вместе с обувным ковриком, на котором тебе придется спать. Я ушел мыть свою часть, — Антон протараторил это на эмоции тотального стыда и неловкости и поспешно ретировался на кухню. Невтерпеж. Уж, замуж, ага. Еще чего! Я пока еще не превратился в озабоченного кроля. Антон намочил руки холодной водой и прижал их к щекам, что горели от смелых слов. Где эта ёбаная губка? Посуду мыл старательно медленно, потому что возвращаться в комнату к Роме — означало отрезать себе любой путь к отступлению. Теперь-то. Ох, емае. Теперь в каждом невинном намеке будет сквозить импульс на большее. Антон утер чесавшийся нос предплечьем. А что, если и да? У Ромы аж глаза с глазниц повыкатывались. Челюсть отвисла. Вот это отка-аз… Серьезно. Горжусь. Пятифанов хмыкнул и, снова откинувшись на кровать, заулыбался. Тело странно кололо. Шило в жопе как будто снова вертеться начало. Он схватил подушку и прижал ее к своему лицу, тихонько хихикая. Да-а... Нелепо — не то слово. Так заряжает, ей богу. Кровь поступила по всему телу с удвоенной силой. На душе появилось странное удовольствие от вида «нового» Антона. — Гандон... У-у-у, гандон. Гандон из всех гандонистых, — прокомментировал Рома в подушку, дрыгая ногами. Заволновался. Засмущался. Антон как на иголках намыл посуду за собой, оставляя бяшину тарелку томиться грязной в раковине. Ну, теперь чай? Антон ждал этого весь день. Сгущенка — это определенно наркотик. Он достал открытую банку, взял кусочек булочки к чаю и принялся трапезничать. Щас, глядишь, и Рома вылезет. Выползет, наглый червяк. Запить чипсы. Сгущенка напоминала Антону о доме, об Оле, обо всем самом хорошем, что было в этом мире. Такая вот простая зависимость. И никакое печенье не нужно. В голове проседали шальные мысли, — Антон старательно пытался не думать о таком хотя бы за столом. Пока думал, чуть не поперхнулся булкой. И вот на кухню прискакал Рома. Без Романа никуда, тишкина-етишка. Тот вышел с пустой пачкой чипсов и довольной рожей. Добился того, чего хотел? — Че делаешь, Тошик? — спросил Рома, остановившись около раковины. Собственно, там и была мусорка. — Чаи попиваешь? Без меня? Не по-пацански поступаешь, козел, — на отвали швырнул упаковку в мусорку и, по привычке почесав щеку, сел напротив. Антон все так же культурно попивал чаек, закусывая булкой с сгущенкой. Да боже мой, такой.. Ой все, нахуй. Рома заулыбался во весь рот, следя взглядом за его руками. Как он держит булочку. Подносит ее к губам. Как чай отпивает. Как по-домашнему, ну. — Если я козел, то ты тогда кто? — Антон невозмутимо прожевал булочку и запил чаем. Их ноги снова скрестились, коснулись друг друга, но никто их не отнял. Прекрасное завершение вечера — сгущенка и Рома напротив. К слову, все именно так ежедневно. Изо дня в день. Особенно на каникулах. Про ссору с Бяшей уже как будто и забыли, — хотя тот в любой момент был готов отхлестать их тряпкой за беспорядок. Но сегодняшний вечер — отличается от вчерашнего: сегодня спокойно, никакого футбола, всего лишь одна пачка чипсов и новое отношение. Отношения. Между ними. Антон уже давно не возмущался оскорблениям Ромы в свой адрес. Рома ляпал на эмоциях, невсерьез, и пререкаться за каждое грубое слово было пустым делом. Кухня, согласно переживаниям, словно обрела большую четкость, хотя на Антоне и так уже были надеты очки. Все такое красочное, родное, до жути летнее и, одновременно, вечное. Вот бы молодость не кончалась. Никогда. — Баран, — хмыкнул тот. — Отличная пара, нет? — мягко спросил Рома, поставив локти на стол. — Козел и баран… — смешок сорвался на хихиканье. М-да, очень смешно. Хотя даже самая несмешная, глупая и отвратительная шутка была смешной рядом с Антоном. Или это побочный эффект? Пара парнокопытных, да. Вот так. Рома упер щеку в кулак и, глянув в окно, мечтательно продолжил: — Скорее бы на речку, да, солнышко? — Только пиво накануне не пей. Еще со дна тебя вылавливать, — встревожился Антон такой ромкиной мечтательностью. Уж кто-кто, а Рома знал про отдых на природе непонаслышке. Бесконечнык ночевки в палатках, в лесу и т.д. Антон откинулся на стул. Улыбка Ромы сразу спала. — Слышь, ты тип намекнул, что я алкаш? — озадаченно спросил Рома. — Че ваще ахуел? С чем-чем, но уж с выпивкой я никогда не перебарщивал, — гордо заявил Пятифанов, скрестив руки на груди. — Это вот ты заливаешь в себя, как в перерабатывающую машину. И пьянеешь гораздо быстрее. Вот-вот… — наехал он. Потянулся. Улыбнулся снова, вытянув руки поближе к рукам Антона. Вот, щас начнется. Прошелся по его пальцам и, остановившись на среднем, заявил: — Чики-брики-пальчик-выкинь. Загибай, — он надавил на палец, свободной рукой почесав свой затылок. Антон послушно загнул палец. Рома хихикнул и снова заговорил, водя пальцем. — Чики-брики-пальчик-выкинь.. Загиба.. А хотя, пей быстрее! — резко переобулся он, отдернув руку от пальцев Антона. — Почему же сразу алкаш? У тебя просто стаж большой, — Антон усмехнулся на эту нелепую игру и позволил делать со своей рукой что угодно. Второй рукой попивал чай, которого уже было на самом донышке. Может, еще кружку заебашить? Или, лучше сок. Жарко, все-таки. Рома балагурил за столом как мог: то салфетку возьмет, свернет в самолет, то что-то бормочет так, что не разберешь, то Антона по рукам легонько бьет. — Лан, я все, закончил, — Антон поднялся, чтобы ополоснуть кружку в раковине. Это все чертовски смешно. Все. Сегодняшний день. Весь. Только Бяша своей строгостью расстраивал. Отдельно чай выпил, ушел к себе в комнату. Что ж. Так и быть. Может, пыль с подоконников протереть? — О-о-о.. И года не прошло. Я как ждун сидел, серьезно, — Рома встал из-за стола и потянулся. Так сказать, подключил суставы снова. Антон сполоснул кружку, вытер руки и обернулся к Роме. Тот уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу в дверном проеме. Словно ждал чего-то. Антон тяжело вздохнул и поплелся в комнату, ведя Рому за собой. Точнее Рома увязался за ним, как песик. Они толком ничего не делали. Валялись на кровати, просто шутили. Иногда тыкали друг в друга... Иногда Рома вспоминал сны и рассказывал Антону свои бредни. Про рисунок забылось давным давно. Рома, конечно, неугомонный. Пока все возможные темы не перетрет, спать не уляжется. Антон полулежал на подушке, и взгляд все равно невольно падал на Ромку. За окном, пусть и вечер, достаточно светило, создавая в комнате уютный полумрак. А вот и Бяша спать ложится — щелкнул выключатель, раздалось из соседней комнаты шепелявое «Спокойной ночи, на!», и можно было и самому спать. Антон долго смотрел на Ромку, пока тот своим ярким голосом повествовал. О снах и иже с ними. — Что? — вдруг отвлекся от своего рассказа Ромка. — Ничего, — пауза. — Красивый ты, — медленно сказал Антон, как будто осторожничая. Комплиментами не перебрасывались, слишком привычные к беззлобным «оскорблениям», а тут такое. Он постарался не вкладывать в голос всю ласку, какая могла из него выйти. Спать. Просто спать. Рома вдруг замер, скосив взгляд на Антона. Дышал или нет? Улеглись они быстро. — Спишь? — не дав ответить, Рома подарил Антону краткий поцелуй. Так по-обычному, правда? По-обычному… Затем Рома осторожно залез под одеяло с головой, постепенно спускаясь все ниже и ниже по ногам Антона. Антон даже и не понял, что Рома делает. Только когда почувствовал чужие руки на поясе своих шорт, смекнул, че кого. — Ты что удумал? — с легкой паникой в голосе спросил Антон. «Овец пока посчитай» — Роме хотелось ответить именно так, но он сказал совсем другое. — Минуточку, — задрав футболку Антона, вдруг закраснел. Да в темноте не видно. Антон закрыл лицо руками, в мыслях перебирая утешающие слова. Чтоб подавить волнение. Приятное волнение. При стягивании шорт, руки Ромки дрожали так сильно, что он еле цеплялся за этот чертов пояс. И все-таки, стянул. Побледнел. И что делать? Взял член в правую руку, направил, куда надо. Ну.. Эм.. Поехали? Рома, что... В животе Антона все сжалось моментально, щеки далеко не от высокой температуры окрасились в красный без вопросов и лишних телодвижений. Сейчас все неважно, все неважно. Он еле отнял руки от лица, поглядеть, что происходит. Но Ромка уже ушел под одеяло и его не было видно. Антон чувствовал на своем члене колеблющееся, горячее ромкино дыхание, который, казалось бы, был готов, но все еще не осмеливался сделать дальнейший шаг. Тут его рука крепко ухватила ствол, от чего Антон откинулся на подушки с измученным выдохом — как будто весь день этого ждал. Но он не ждал. Происходящее было полнейшей неожиданностью, и присутствие Бяши за стеной хорошо так нагоняло риску. Антон даже не приподнял одеяло, чтобы увидеть, что делает Рома: почувствовал, как его губы медленно скользнули по головке. Член отозвался напряжением и накалом на такую нежность, и все, что Антону оставалось, это нервно засмеяться от такой ситуации. Совсем легонько. Но нервно. Ну и послал господь же мне друга... Рома не распробовал. По телу пробежались мурашки. Под одеялом душно. Капельки пота выступили на лице. Рому будто переклинило. Просто захотелось сделать это, ради себя. И него. Рома тяжело дышал на головку, заостряя ощущения нервозности и нетерпения. Он шумно сглотнул и, решив, что Антон щас помирает, решил проверить, как же он. Осторожно приподняв одеяло, Рома выглянул наружу. Комнатный прохладный ветерок ударил в лицо. Свежо. А Антон? Антон валялся на подушке с закрытым от стыда лицом. Непрерывно сглатывал и шумно вздыхал. — Чубрикет, ты в порядке? — громким, срывающимся шепотом, обеспокоенно и задорно. Затем Рома залез обратно и более смело ухватился на основание, на котором уже выпирали вены. Теплый. Странно твердый. Руки непослушно двинулись. Вверх-вниз. Раз-два. Дыхание все так же обжигало блестящую от предсеменной жидкости головку. Антон охнул, дернув ногами, которые вдруг раздвинулись. Рома все так же неистово дразнил его, дыша все горячее и горячее. Ну, заводись, зайчик. Сложил губы бантиком и, прикоснувшись ими к верхушке, застыл. Улови ощущения, Антон. После двух минутной паузы, Рома нервно, неумело пустил рот в работу. Вкус Антона такой.. Ну, необычный, что ли? Зажмурился, возможно, от острых ощущений, а, возможно, от стыда. Антон изнывал под одеялом от этих легких, несмелых касаний. Тепло чужого рта теперь ощущалось куда более прочно, отчего хотелось толкнуться дальше, вперед, но Антон не знал, как вообще... Тысячи рассеянных мурашек прошлись по рукам, пока Ромка то водил языком по члену, то заглатывал его почти — полностью. Выдохи и вздохи, вслихпы и причмокивания раздавались почти глухо, из соседней комнаты (Бяше) наверняка не было особо слышно в его крепком сне, но Антон все равно старательно сдерживался. Рука поползла под одеяло сама собой, направляя голову Ромки, выстраивая нужный ритм в этом... Хорошо, что все так, скрыто, под одеялом, иначе бы Антон не выдержал и трех минут таких ласк. Он знал, как Рома умеет смотреть. Почему-то часть подобных взглядов была всегда посвящена именно ему. Но теперь вопрос отпал. Антон не спрашивал почему, молился, чтобы это не заканчивалось. Да-а... Ну, знаете, это такие взгляды, при которых непонятно, о тебе шибко сильно задумались или тебя мысленно раздевают глазами. Ромка смотрел так неосознанно, а Антон же отнекивался от этих взглядов, не допуская даже мысли такой... — А-ах, — вырвалось особенно громко, и Антон тут же заглушил рот свободной рукой. Другой он вытянул Ромку за чуб из-под одеяла, отрывая его от такого важного занятия. — Куда ты так наяриваешь? — не зло, а на грани наслаждения и удивления; просто Антон боялся быть застигнутым споличным. Да спит Бяша, спит. Установить свой темп, в котором Антон мог мыслить хотя бы о чем-то — нет. Роман был активен. В смысле — роман. Рома ойкнул и, удивленно моргнув, выдал: — Руки убрал. Не то сдерживаешь, Тошик, — Рома победно улыбнулся и, скинув с себя руки, полез туда снова. Оттуда же донеслось нежное: — Блин, ну раз уж начал, — голос на последнем слове дрогнул, явно сдерживаясь чтоб не накинуться на Антона. Тот так извивался, что сдерживать темп движений под его руками было сложно. Оказывается, так приятно мучить его. Рот настроил медленный, до жути бесячий темп, руки как назло царапали вокруг. Не давиться было сложно. При чем каждый стон и скулеж подталкивают идти дальше, пробовать что-то новое, чувствовать, как тому хорошо. Что б тебя.. Руки нашли нужную скорость, иногда сильно сдавливая член в руках. Иногда кусаясь и назло выплевывая его из рта. Тут, на контрасте, прохлада моментально накрывала пульсирующий орган. Да что за хуйня, друзья. Антон сдавался, и сдавался, и сдавался, и сдавался, пока Рома не извлек из него особенно плотный, сильный стон, возвещающий об окончании акта. Рома не запачкал постель. Ни-ни. Сглотнул все, хоть Антону этого и не было видно. Под одеялом раздалось поперхнувшееся «ой!», и Антон почувствовал, как голова под его рукой зашевелилась в намерении вылезти. Отпад. В смысле — охуеть. В смысле... — Ром, ты... Господи, — Антон в изнеможении прошептал, хрипло и пораженно. В краешках глаз застыли слезы. Руки Ромки ненавязчиво скользили по животу, под футболкой, успокаивая. Хотя куда уж расслабленней. А рука Антона сама собой соскочила с ромкиной макушки ему на щеку. Нащупала гладкую, мягкую скулу. Погладила. Да-а. Дела. Довольный Рома показался из-под одеяла, языком пройдясь по уголкам губ. Красный, потный.. Человек Роман. Удобно поерзал рядом, устраиваясь на кровати, накрылся по подбородок и, поколебавшись, быстро коснулся влажными губами губ Антона. А после, как ни в чем не бывало, устроился обратно. Отвернулся к окну. Этот великий комедиант выдал: — Спокойной ночи, трусы на очи, лифчик на ухо, чтоб снилась порнуха. Спокойной ночи, в общем.