Сойка

      Отчий дом пах ванилью. Не той приторной, дешёвой сладостью из лавок для простонародья, а густым, тёплым, пьянящим ароматом, который, казалось, сочился из самих стен. Он въедался в пористый камень кладки, в мягкий ворс шёлковых ковров, пропитывал бумагу свитков в библиотеке и даже воду в чайнике. Это был запах уюта, незыблемого порядка и той особой, ленивой роскоши, которая не нуждается в доказательствах. Угусивани. Империя Сладкой Ванили. Даже её название звучало как изысканный десерт, который вот-вот подадут к столу на тонком фарфоровом блюдце.       Фонтан в Нижнем Саду гудел, тысячи стеклянных струй взмывали к бледно-голубому небу, чтобы рассыпаться серебряной пылью над головами каменных комокадзу — духов деревьев, застывших в обличии прекрасных дев с печальными глазами. Шум воды заглушал шаги и голоса, создавая вокруг идеальный круг тишины, надёжно отгороженный от суетливого мира высокой бамбуковой изгородью. Уже давно пробил час начала занятий по кэндо, но я предпочёл тактично избежать этой ежедневной пытки. Пока прислуга, цокая деревянными гэто, бегала по шумным залам в поисках пропавшего отпрыска, я расположился на краю каменной чаши в самом отдалённом углу сада. Подобрав полы церемониального кимоно — слишком дорогого для того, чтобы сидеть в нём на холодном граните, — я чувствовал, как сквозь тонкий шёлк пробивается ледяной холод камня. Из-за пазухи, оттопыривая ткань, торчал краешек воровски отломленного рисового колобка. Украденного с собственной же трапезы. Кастард сегодня в очередной раз закатил огромный пир, сакэ лилось рекой, и повара, увлечённые готовкой экзотических блюд, даже не заметили пропажи пары онигири. Ну, и меня, конечно, тоже. — Ну, идите сюда, — тихо позвал я, не повышая голоса, чтобы не спугнуть хрупкое очарование момента. Птицы меня не боялись, мы были давними знакомыми. Сойки слетались к моим ногам, как по команде — синие вспышки на фоне белоснежного гравия дорожек. Они не кричали, как вороны, не дрались, как воробьи, а деловито рассаживались на ветках карликовых кленов, склоняли головы набок, поблескивая чёрными бусинками глаз, терпеливо ждали угощения. Я медленно отщипывал от рисового шарика мягкие, липкие кусочки и бросал их на влажный, изумрудный мох, растущий между камнями.       Птицы тут же оживали. Они клевали жадно, но без суеты, то и дело переглядываясь друг с другом, словно обсуждая мою щедрость. Одна из них — самая наглая и красивая, с ярко-голубым пером на крыле, переливающимся на солнце, — вспорхнула и села прямо на край каменной чаши, в двух шагах от моей руки. Я замер, боясь пошевелиться, смотрел, как она деловито клюёт рис, и думал о том, что сейчас она, быть может, что-то скажет. Скопирует чей-то голос. Игривый — Лили, требовательный — Кастарда или усталый, с хрипотцой — отца. В нашей империи верят, что птицы могут быть посланниками между мирами, живыми мостами, соединяющими нас с ушедшими. Если бы она заговорила, мне стало бы чуточку легче. Но сойка молчала. Она просто доверчиво косилась на меня то одним, то другим глазом, и в этой звонкой, наполненной лишь шумом воды тишине было больше понимания и разговора, чем во всём шумном, вечно интригующем дворце. — Тебе идёт, — прошептал я, глядя, как солнце запуталось в её синих перьях, когда она, насытившись, подорвалась с места и стремительно взмыла в небо, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветерка.       Я отщипнул ещё кусочек — последний. Рис кончился, а птицы всё клевали то, что я бросил ранее, сосредоточенно перебирая клювом камешки в поисках крошек. Я улыбнулся одними уголками губ и развёл пустыми руками, показывая, что кладовая опустела. — Завтра принесу ещё, — пообещал я им и самому себе. Слова повисли в воздухе, не находя отклика. Фонтан шумел, сад был пуст, а в изумительно ярком, богатом дворце снова не осталось ни одного голоса, который бы ответил мне просто так, без оглядки на придворный этикет и субординацию.       Издалека доносилась музыка — Кастард, кажется, затеял танцы под сямисэн. Там сейчас смеялись, звенели чашками с сакэ, кто-то обязательно рассыпался в комплиментах, кто-то падал в объятия. Жизнь. Настоящая, громкая, имеющая значение. Но здесь, в моём убежище, не было никого, кроме меня и звонких, благодарных птиц.       Рука сама собой полезла в рукав кимоно и извлекла оттуда уже зачерствелое маньтоу. Я хранил его при себе ещё с прошлого праздничного обеда Кастарда, которых, к слову, бывает более трёх на неделе. В свободные часы, подсчитывая про себя чеки с количеством серебряных, что успели разлететься на разные сорта сакэ да пряности заморские, я с удивлением понимал, насколько же у брата железная выдержка, раз он до сих пор легко закрывает глаза на данное расточительство.       В кустах азалии что-то зашуршало. Я обернулся и сначала никого не увидел, а потом заметил — на замшелый камень, где ещё лежали расклёванные крошки, бесшумно опустилась та самая сойка. С голубым пером. — Ты же улетела, — искренне удивился я. Птичка склонила голову набок, посмотрела на меня чёрной бусиной-глазом и вдруг открыла клюв, коротко чирикнув. Я нежно улыбнулся старой знакомой: — Соскучилась? — спросил я, втайне надеясь на ответ. Но птицу, кажется, интересовал не разговор с беглецом от реальности, а булочка, аппетитно лежащая в моих руках. Я выдохнул и разломил хлеб пополам. — Будешь? — Из изделия донёсся запах пряного мяса, от которого ещё сильнее заныл мой собственный голодный желудок. Я положил кусочек на камень рядом с ней. Птичка пару раз клюнула угощение и, кажется, совсем потеряла к нему интерес, принявшись клевать остатки риса на каменной плитке вместе с остальными. — Ясно... Ты, наверное, предпочитаешь заморские лакомства нашим... Сушки или, быть может, даже баранки.       Я представил, как комично выглядит наш односторонний диалог со стороны. Принц, наследник древней династии, ведущий светскую беседу с птицей. Но, к счастью, моя репутация в этом дворце даже ниже самого Дзигоку, так что переживать было не о чем... Думал было я, пока мерные и тяжёлые, как удары колокола, шаги не рассекли эту хрупкую, сотканную из тишины и доверия передышку. — Снова у фонтана, Ванилла? — сказал отец, и в его голосе не было вопроса, лишь холодная констатация факта, диагноз. — Птиц кормишь? Угодно принцу тратить рис на соек, когда в полях, быть может, недороды?       Я не отвечал. Просто сжимал недоеденный кусочек маньтоу в кулаке, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладонь. Правильный ответ, которого он ждал, был: «Нет, отец. Я изучал тактику построения фаланги». Но даже этой жалкой лжи я не мог ему дать. Молчание — тоже провинность, самая удобная для немедленного осуждения. Я чувствовал, как его взгляд сверлит мою спину, взвешивая, оценивая, высчитывая процент разочарования, которое я в него вкладываю.       Я разжал ладонь. В руке остались одни крошки, а на влажной коже проступили красные полумесяцы от ногтей. Птицы, почуяв опасность, услышав чуждый этому саду властный голос, испуганно взмыли в небо. Остался только густой, приторный запах ванили, от которого в этом саду, пропитанном им насквозь, некуда было деться. Дух моего дома, который я в самых отдалённых, потаённых закромках души тихо и безнадёжно ненавидел. — Иди, — отчеканил отец. — Учитель боевых искусств ждёт тебя. И он крайне недоволен твоим поведением. — Пришлось повиноваться. Снова надеть маску послушного сына и идти туда, где меня ждало очередное разочарование.       Небо затянуло облаками — кири, та самая туманная дымка, которую так любят изображать на старых свитках мастера суми-э. Дождя не было — только тяжёлый, влажный воздух, от которого слипались ресницы и нестерпимо хотелось пить зелёный чай, заваренный по всем правилам чайной церемонии.       Я стоял на тренировочной площадке посреди гравийного круга, сжимая деревянный меч —синай. Напротив — сир Шафран, старый учитель кэндо, который обучал ещё моего отца. Сухой, жилистый, с глазами цвета выцветшего от времени неба, он стоял в стойке неподвижно, словно скала. — Ещё раз, ваше высочество. И не думайте, я вижу, когда вы это делаете. В кэндо нет места мыслям — только пустота.       Я кивнул, перехватил рукоять поудобнее и сделал выпад. Сир Шафран парировал играючи, даже не сходя с места — его синай встретил мой со звоном, от которого загудели кости и противная дрожь пробежала по запястью. Ответный удар тут же пришёлся по рёбрам — учебный, но ощутимый, выбивающий воздух из лёгких. — Думаете, — констатировал учитель. — Вы должны чувствовать, а не думать. Меч — продолжение руки, рука — продолжение духа. Где ваш дух, Ванилла?       Я промолчал, ибо знал, где мой дух. Он беззаботно сидел в библиотеке, в стопках пыльных свитков с древней поэзией, в недорисованных тушью этюдах, застрявших между страниц альбома, в тишине северного флигеля, куда редко заглядывали гости. Его точно не было в этом грубом куске дерева, который я сжимал в руках. — Ещё раз. — Я пытался. Правда пытался. Но каждый выпад выходил медленным, неуклюжим, а удар — слишком мягким, ибо я не хотел причинять боль даже воображаемому противнику. А сир Шафран чувствовал это и злился всё сильнее. — В бою, ваше высочество, вас убьют. Быстро, легко и без малейших сожалений. И все ваши книги, стихи и картины не помогут вам ни на мгновение. Самурай должен быть готов умереть в любой момент — только тогда он сможет по-настоящему жить.       Я кивнул и пропустил очередной удар, уже привычно стиснув зубы.       Занятия кэндо на вкус были как самая вкусная лапша соба, но приготовленная без единой специи или добавки. Как рисование тушью на улице в ветреную погоду, когда все листы бумаги и кисти разлетаются от бушующих порывов, оставляя после себя лишь досаду. Но даже в этой мрачной для меня нише нашёлся один-единственный плюс, который заключался в том, что у этого занятия был законный конец. И я мог без зазрения совести пойти уже на другую, более приятную душе тренировку — в конюшню.       Тут было легче. Воздух здесь пах сеном и кожей, которые были честнее ванили. Конюх, старый Кайен с морщинистым лицом, молча подвёл мне Дульче — старого мерина серебристо-серой масти, которого я любил с детства. Скакун уже не годился для парадов и турниров — возраст брал своё, — но для неторопливых утренних прогулок подходил идеально. — Не желаете галопом, ваше высочество? — спросил Кайен с лёгкой, понимающей улыбкой, которую тут же спрятал в седых усах. Он знал, что я не люблю спешки. — Нет, спасибо, Кайен. Сегодня просто рысцой.       Я выехал за тяжёлые ворота поместья, миновал стражу у каменных львов-комоину, чьи оскаленные морды должны были отпугивать злых духов, и направился по тропе, что вела в Нижние сады, а оттуда — к ванильным плантациям на склонах холмов. Кастард на своём вороном жеребце всегда носился где-то в полях, распугивая крестьян, поднимая тучи пыли и хохоча во всё горло. Я же ехал не спеша, позволяя лошади выбирать дорогу, доверяя её старому чутью. Дульче мерно перебирал ногами, хрустел удилами и изредка одобрительно фыркал. Я же смотрел по сторонам: как утренний туман мягким, ватным покрывалом ложится на дальние холмы, как алмазные капли росы повисают на тончайшей паутине в бамбуковых зарослях, как неуловимо меняется цвет неба от жемчужно-серого к бледно-голубому, словно на старых выцветших гравюрах Хокусая.       Достав из перемётной сумы небольшой блокнот и угольную палочку, я остановил Дульче у старого клёна. Быстро, несколькими точными чертами набросал линию холмов, добавил несколько лёгких штрихов — туман, изогнутую ветку, падающую тень от облака. — Хорошо, — шепнул я сам себе, любуясь тем, как оживает под моей рукой белый лист. Дульче согласно мотнул головой, будто тоже оценил пейзаж и работу художника.       К обеду я вернулся во дворец, но в шумную трапезную не пошёл. Оттуда уже доносился привычный гомон — Кастард собирал очередную компанию, звенели чашки, кто-то громко, смакуя детали, рассказывал охотничью байку. Я бесшумно скользнул в боковой коридор с раздвижными стенами-сёдзи, миновал пост стражи (те сделали вид, что не замечают — принц есть принц, гуляет где хочет) и поднялся по узкой винтовой лестнице в Северную башню.       Там была библиотека. Настоящая, не та парадная, с золочёными шкафами, где принимали послов и с гордостью показывали гостям древние свитки в драгоценных футлярах. Здесь, в пыльной, благословенной тишине, пахнущей старым пергаментом, сухими травами и забытыми благовониями, хранилось то, что никто не хотел читать: старые хозяйственные книги с пожелтевшими страницами, черновики давно забытых указов, переписки давно умерших людей и множество свитков, повествующих о тёмных страницах истории династии Пьюр.       Я зажёг масляную лампу — тонкий, трепетный язычок пламени в бумажном фонаре — и, устроившись в продавленном, скрипучем кресле у окна, развернул очередной свиток. Почерк был старый, витиеватый, с выцветшей, местами стёршейся тушью. Пришлось вглядываться, напрягать зрение. «...И тогда второй сын Императора Авросий Пьюр отказался от прав на престол ради занятий наукой. Удалился в горный монастырь Чистого Благоухания, где и прожил до конца своих дней, составив бесценный трактат о свойствах ванили, коим мы пользуемся до сих пор...»       Я мысленно улыбнулся. Второй сын, как и я — тоже ушёл в книги, предпочёл знания власти. Наверное, его тоже считали слабаком и неудачником.       Я читал дальше, бережно перебирая свиток за свитком. Вот третий сын Императрицы Маргариты — погиб в море во время шторма, исследуя новые торговые пути к далёким островам Пряностей. Вот дочь Императора Людвига — вышла замуж за чужеземного принца и уплыла навсегда за горизонт, но перед этим открыла при дворе первую школу для девочек, где учили каллиграфии и стихосложению. И вот... Я замер.       Свиток, попавший в мои руки, был новее других, тушь почти не выцвела, бумага не успела пожелтеть. Он гласил: «Императрица Элеонора Пьюр, супруга ныне здравствующего Императора Кориандра Третьего, скоропостижно скончалась на двадцать пятом году правления. Придворные лекари единогласно засвидетельствовали слабость сердца. Однако имеются неопровержимые сведения, что за три дня до своей кончины Императрица принимала тайного посланника из восточных земель, имени которого в дворцовом журнале не сохранилось. Посланник привёз в дар редкие благовония в изысканных нефритовых шкатулках. После смерти Императрицы благовония бесследно исчезли. Дальнейшее расследование не проводилось по личному распоряжению Императора...»       У меня похолодели пальцы. Я перечитал свиток три раза, впиваясь глазами в каждую чёрточку, в каждый иероглиф. Мама. Я почти ничего не знал о том, как она покинула нас — отец никогда не говорил. Только сухие, казённые фразы: «была слаба здоровьем, умерла молодой». Никаких подробностей, никаких объяснений. Свеча дрогнула, тень метнулась по стене. Я поднял глаза и долго, не мигая, смотрел в окно на восточную пагоду, где на ветру развевались яркие флаги с гербом нашей династии.       Где-то внизу, в зале для пиров, зазвенел беззаботный смех Кастарда. А здесь, в пыльной, молчаливой тишине, прошлое вдруг зашептало мне ласковым голосом новые, пугающие догадки и выводы, неумолимо вытекающие из них. «Почему отец распорядился не продолжать расследование?» «Может, он был заодно с этим таинственным послом?» «Но зачем отцу желать смерти матери?» «Что же на самом деле произошло той ночью? Как же я хотел бы это знать...»       Свеча догорала, погружая комнату в густой, вязкий полумрак. Мысли лихорадочным ураганом кружились в моей голове, пока глаза предательски не начали слипаться от усталости. Голова сама собой легла на пожелтевшие от времени свитки, спина заныла от неудобного положения. Видимо, эту ночь я снова проведу в окружении весточек от ушедших поколений. Эту... как и многие другие до неё. ____       Утро после ночи, проведённой в библиотеке, выдалось на удивление ясным. Облака ушли, небо выцвело до бледной, прозрачной голубизны, как на драгоценном фарфоре эпохи Мин, и солнце уже припекало достаточно сильно, чтобы невольно искать спасения в тени под навесом из рисовой бумаги. Я сидел в Малом саду за низким лакированным столиком. Передо мной стоял фарфоровый чайник с жасминовым чаем, тарелка рисового печенья моти и раскрытый альбом с набросками тушью — я хотел дорисовать вчерашний эскиз холмов, но рука не слушалась, а мысли всё ещё были там, в библиотеке, среди страшных и манящих свитков, которые я листал при свете масляной лампы до глубокой ночи. — Ванилла! Ты опять рисуешь и совсем не ешь! — Лили забежала в сад. Белое кимоно с разбросанными по нему цветами, растрёпанные косички, на коленке свежая, яркая ссадина — видимо, успела где-то упасть. Она плюхнулась на циновку напротив меня, схватила моти и только потом, по традиции, чмокнула брата в щеку. — Доброе утро, — улыбнулся я, закрывая альбом. — Что с коленкой? — А, ерунда! — отмахнулась она с удивительной для её возраста беспечностью. — Гонялись с Томми за карпом у мостков, споткнулась о камень. Зато чешуйку поймала! Смотри! — Она продемонстрировала зажатый в кулачке серебряный кружочек — точно такого же цвета, как чешуя драконов на старых, выцветших гравюрах. — Красивая, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, скрывая утреннюю тревогу. — Это тебе! — Лили торжественно водрузила чешуйку на стол, прямо передо мной. — Ты же собираешь всякое такое для своих картинок. Я знаю. — Спасибо, малыш.       Лили налила себе чаю, пролив половину на белую скатерть (я сделал вид, что не заметил этой маленькой шалости), и принялась с упоением рассказывать про вчерашние приключения — как она ловко пряталась от противной гувернантки в прачечной, как нашла крошечного котёнка у святилища Инари, как Кастард вчера обещал сводить её на большой храмовый праздник, но потом, конечно, по своему обыкновению, забыл. — Он вечно всё забывает, — философски заметила Лили, жуя моти и болтая ногами под столом. — Но сегодня ему можно, он очень занят. — Чем же? — удивился я, хотя внутри уже кольнуло нехорошее предчувствие. Лили удивлённо захлопала глазами: — Ты разве не знаешь? Не может быть! — Она отставила чашку и подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота, хотя вокруг, кроме нас, не было ни души: — Папа готовит большой праздник.Через пять дней. Кастарду семнадцать исполняется. Настоящее совершеннолетие — гэмбуку! Понимаешь? Я замер с чашкой, застывшей у губ. — Гэмбуку... — эхом повторил я. Это слово обожгло холодом, хотя утро было тёплым. — Ну да! Он теперь официально станет взрослым. Папа говорит, это важнейшее событие для всего двора. Со всех провинций знатные гости приедут! Будут фейерверки, турнир по кюдо, большой бал под открытым небом, и... — Лили продолжала беззаботно щебетать, с восторгом перечисляя детали грандиозного праздника, но я уже не слушал.       Я смотрел сквозь неё, туда, где за оградой сада слуги, как муравьи сновали туда-сюда с тяжёлыми корзинами, тюками ткани, подносами, уставленными яствами. Настоящая, лихорадочная суета. Я заметил её краем глаза, когда Лили только прибежала, но не придал значения. А теперь это хаотичное движение обрело смысл. — ...и говорят, папа хочет объявить его официальным наследником престола, прямо на празднике, при всех! — выпалила Лили и только тут заметила, как резко побледнел брат. — Ванилла? Ты чего? Тебе плохо?       Я моргнул, с усилием возвращаясь в реальность. — Ничего. Всё хорошо, Лили. Правда. — Ты расстроился? — девчушка нахмурилась, отставила недоеденное моти и посмотрела на меня с искренней, детской тревогой. — Из-за наследника? Но ты же всё равно лучше. Ты добрый и рисуешь так красиво. Со мной гулять не забываешь, в отличие от некоторых. — Я не расстроился, — соврал я, чувствуя, как в груди разрастается холодный ком. — Просто задумался о своём. — Лили посмотрела на меня с подозрением, но спорить не стала. Вместо этого она пододвинулась ближе и доверчиво прижалась плечом к моей руке. — Хочешь, я подарю тебе что-нибудь на его праздник? — предложила она, пытаясь меня утешить по-своему. — Чтобы ты тоже не грустил. Я могу нарисовать эмаки. Я уже умею рисовать журавликов. Ну, немножко.       Я улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло. — Буду с нетерпением ждать твоего журавлика, Лили. Это будет лучший подарок из всех. — Сестра довольно кивнула и тут же потянулась за вторым моти. А я снова посмотрел туда, где в суматохе сновали слуги, разносящие по дворцу весть о грядущем величии моего брата.       Издалека донёсся уверенный, хозяйский голос Кастарда — он что-то громко приказывал, перекрикиваясь с управляющим. Голос был победный, полный сознания собственной значимости. Я опустил глаза в остывшую чашку. — Лили, — тихо спросил я, не поднимая глаз. — Ты помнишь маму? — Маму? — удивилась сестра, застыв с набитым ртом. — Да, нашу маму.       Лили задумалась, старательно перебирая детские воспоминания. — Не-а. Она же почила, когда мы совсем маленькие были. Я только свиток помню, с её портретом, в папином кабинете. Красивая такая, в голубом кимоно, всё с хризантемами. А что? — Ничего, Лили. Просто вспомнил. —Лили пожала плечами и вернулась к своему моти, беззаботность снова взяла верх. А я смотрел на серебряную чешуйку, оставленную на столе, и думал о том, почему отец тогда, много лет назад, так поспешно закрыл расследование её смерти, а портрет её всё равно оставил в своём кабинете. Как напоминание? Как укор? Или как улику, которую боится уничтожить? ____       До праздника совершеннолетия оставалось всего пять дней, и времени на погружение в свои мрачные думы с каждым днём становилось всё меньше. Дворец превратился в растревоженный, гудящий улей. Слуги сбивались с ног, разнося приглашения, свёрнутые в изящные бамбуковые свитки, проверяя бесконечные списки сакэ, пересчитывая серебряные монеты, приготовленные для подарков. Повара теперь ночевали прямо на кухне, где днём и ночью парил рис для тысячи онигири и жарились редкие заморские яства, запах которых щекотал ноздри даже в отдалённых уголках дворца. Портные осаждали покои Кастарда, снимая бесконечные мерки для парадного кимоно с фамильным гербом, и Кастард принимал их с таким надменным видом, будто уже сидел на троне под тяжёлым балдахином, раздавая указания направо и налево. Я старался держаться как можно дальше от этой суеты, у меня были свои, не менее важные обязанности и заботы: — Выше спину, ваше высочество. И не смотрите под ноги, вы не на тренировке по кэндо. — Мадам Кардамония — учительница танцев и этикета — была маленькой, сухой старушкой с идеальной, невероятной осанкой и голосом, способным разрезать рисовую бумагу сёдзи. Говорили, она пережила всех моих предков, танцевала на каждом придворном празднике с незапамятных времён и не делала скидок ни на возраст ученика, ни на его высокий титул.       Я послушно выпрямил спину, расправил плечи и постарался не смотреть на носки своих дзори. — Хорошо. А теперь — раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь, вы ведёте, не забывайте! Танец должен быть плавным, но неудержимым.       Моей партнёршей была девушка лет пятнадцати, которую мадам Кардамония приводила с собой перед важными событиями, объясняя это тем, что «...это моя внучатая племянница, Анисья, чтобы его высочеству было с кем практиковаться, а то всё сам с собой танцуете». Анисья была милой, но очень застенчивой, с чёрными как смоль волосами, собранными в строгий высокий пучок, и россыпью дерзких веснушек на носу — редкость для нашей империи. Она краснела каждый раз, когда я на неё смотрел, отчего и я сам заливался краской, и мы оба неизменно сбивались с заученного шага. Сегодня, впрочем, она краснела как-то иначе. И смотрела на меня не просто застенчиво, а с каким-то странным, изучающим выражением, которое мгновенно исчезало всякий раз, когда я пытался поймать её взгляд. — Не смущаться! — гремела мадам Кардамония, ритмично хлопая в ладоши в такт музыке, льющейся из старого, потрескивающего фонографа. — Это танец, а не любовное письмо! Раз-два-три-четыре, поворот!       Наши руки соприкоснулись, Анисья сделала изящный пируэт, широкие, расписанные ирисами рукава кимоно взметнулись в воздух. На этот раз мы не сбились. Прошли круг, второй, третий. Я наконец поймал ритм, и тело само, без участия мыслей, вспомнило то, чему его упорно учили долгие годы. Музыка лилась свободно, ноги двигались легко, почти сами собой, и впервые за долгое, очень долгое время я почувствовал себя... свободным. — Прекрасно! — мадам Кардамония даже перестала хлопать, просто заворожённо смотрела, и в её выцветших, но всё ещё зорких глазах мелькнуло что-то очень похожее на искреннее одобрение. — Его высочество танцует от природы. Истинное чувство ритма, природная грация, лёгкость. Не то что некоторые... — Она многозначительно замолчала, и я сразу понял, о ком именно идёт речь.       Раздвижная дверь в танцевальный зал — сёдзи— распахнулась без стука, ударившись о деревянную раму. — Мадам Кардамония! Я требую... Кастард влетел внутрь, разодетый в какое-то невероятное кимоно для примерок — золотое, с вышитыми алыми драконами, с перепуганным лакеем на буксире, который нёс за ним тяжёлый шлейф из образцов шёлка. Он замер на пороге, увидев меня и Анисью в плавных оборотах танца. Музыка испуганно стихла. Девушка замерла, инстинктивно прижимая руки к груди. — А, Ванилли развлекается, — протянул Кастард, усмехнувшись. — Место у фонтана, видно, надоело? Решил ножками подрыгать?       Я отпустил руку Анисьи, извиняясь, поклонился ей и повернулся к брату. — Урок танцев, — как можно спокойнее ответил я. — По расписанию.       Кастард прищурился, явно ища малейший повод для ссоры. Его тяжёлый взгляд упал на Анисью, которая отчаянно пыталась слиться с колонной. — А это что за пигалица? — спросил он брезгливо. — Новая пассия, братец? Отцовские наложницы уже не интересуют, перешёл на молоденьких дочек прислуги? — Это Анисья, внучатая племянница мадам Кардамонии, — ровно, стараясь не показывать боли, ответил я, хотя внутри всё сжалось от обиды и гнева. — Она помогает мне с практикой. — Помогает, значит, — Кастард окинул девушку оценивающим взглядом с головы до пят. — Ну-ка, покажи, чему тут научился. Со мной.       Он протянул мне руку. Анисья побелела так, что веснушки стали видны как яркие звёзды на ночном небе: — Ваше высочество,... вы не можете... — Мадам Кардамония! — Кастард властно щёлкнул пальцами, даже не глядя на старушку. — Музыку. Живо. Я хочу лично посмотреть, как танцует мой дражайший братец.       Я замер. Это была подлость даже по изощрённым меркам Кастарда — заставить танцевать двоих мужчин в паре на глазах у всех, превратить священный танец в дешёвый фарс, посмешище, грубейшим образом нарушив все мыслимые правила этикета — Ваше высочество, — попыталась вмешаться мадам Кардамония, — это категорически противоречит канонам... — Каноны меняются, — отрезал Кастард. — Я скоро буду Императором. А они сами их устанавливают. Музыку, я сказал!       Испуганная прислуга в углу зала переглянулась и дрожащими руками включила фонограф. Кастард грубо схватил меня за руку, дёрнул, бесцеремонно ставя в позицию. — Ну, давай, покажи мне класс.       Я глубоко вздохнул, пытаясь унять бешеное сердцебиение. И повёл. Сначала, на удивление, всё шло неплохо. Тело, натренированное годами, вспомнило всё, и я двигался ровно, правильно, технично, хотя внутри всё сжималось от неловкости и жгучего стыда. Кастард, как ни странно, тоже не сбивался — он был тяжеловат, неуклюж, но шаг держал, и мы даже сделали полный круг без видимых происшествий. — Неплохо, — процедил Кастард мне в ухо, когда мы сблизились в очередном па. — Для тормоза как ты, конечно. Но смотри, как делают старшие.       Он резко, грубо перехватил инициативу, повёл жёстче, быстрее, намеренно пытаясь сбить меня с ритма. Я подстроился, подчинился, но чувствовал, что начинаю отставать, путаться в шагах, что ещё немного — и я опозорюсь, споткнусь и упаду прямо в его руках под злорадный смех прислуги. Кастард чувствовал мою растущую неуверенность и безжалостно давил, наслаждаясь моим унижением. Его глаза нехорошо блестели. — Слабак, — шепнул он мне в ухо. — Всегда им был, Ванилла.       Он сделал сложное, вычурное па, с силой разворачивая меня, и я почти потерял равновесие... И вдруг краем глаза увидел едва уловимое движение. Анисья, всё ещё стоявшая у колонны, чуть заметно повела рукой. Из её широкого рукава что-то бесшумно выскользнуло — маленький, изящный веер с тонкой росписью ирисами — и мягко, как осенний лист, упал на полированный пол ровно в том месте, куда Кастард с размаху заносил ногу для следующего шага. Я похолодел.       Тонкие пластины деревянной подошвы с тихим, но отчётливым хрустом разъехались по гладкому вееру. Нога Кастарда предательски поехала вперёд, корпус резко качнулся. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и страх мелькнул в его глазах. Время будто остановилось, растянулось, как тягучий мёд.       Не отдавая себе отчёта, я резко рванул вперёд и дёрнул его за руку, меняя траекторию падения. Кастард, не ожидавший такой подмоги, споткнулся, но не упал — я удержал его, перехватил за талию и закружил в другую сторону, уводя от предательского веера. Мои дзори громко скользнули по полированному полу, когда я сделал непредусмотренный, отчаянный пируэт, увлекая потерявшего управление брата за собой. Кастард, полностью потерявший контроль над танцем, теперь просто отчаянно пытался удержаться на ногах, судорожно вцепившись в мои плечи. Я вёл жёстко, быстро, не оставляя ему выбора, заставляя подчиняться моему ритму, потому что если бы он сейчас вырвался — рухнул бы обязательно, разбив себе всё лицо. Музыка, наконец, кончилась.       Я замер, всё ещё удерживая брата в финальной позиции глубокого поклона. Кастард тяжело дышал, его лицо было багровым, взгляд — растерянным, злым и непонимающим одновременно. Я медленно, плавно отпустил его, отступил на шаг и изящно поклонился — сначала брату, потом воображаемой публике, как учили. — Благодарю за танец, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. В зале повисла гробовая, звенящая тишина. А потом Лили, всё это время наблюдавшая за сценой из-за приоткрытой двери коридора, не выдержала и громко захлопала в ладоши. — Красиво! — звонко крикнула она. — Вы так изящно танцевали вместе!       Слуги в углу зала облегчённо заулыбались. Кто-то даже робко, неуверенно захлопал, но тут же спрятал руки. Мадам Кардамония смотрела на меня с совершенно непроницаемым лицом, но в уголках её тонких, сухих губ дрожала странная, понимающая улыбка.       Кастард стоял, всё ещё тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто я только что совершил непростительное, неслыханное преступление. — Ты... — выдохнул он, не в силах подобрать слова. — Вы чуть не поскользнулись, брат, — спокойно ответил я. — Пол, видимо, скользкий после утренней уборки. Будьте впредь осторожны.       Я наклонился и поднял с пола веер. Подошёл к Анисье, которая стояла с прежним, ничего не выражающим лицом, будто только что не пыталась публично унизить и едва не искалечить члена императорской семьи. — Ваш веер, госпожа Анисья. Должно быть, нечаянно выронили. — Она молча взяла его и непринуждённо, как ни в чём не бывало, убрала в широкий рукав кимоно. В её глазах плескалось что-то очень сложное — благодарность? Испуг? Недоумение? Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я уже отвернулся. — Я пойду, — сказал я мадам Кардамонии. — У меня ещё занятия по сансу. Поклонился учительнице, коротко кивнул Анисье, улыбнулся Лили — и вышел из зала, прежде чем кто-либо успел меня остановить.       В пустом коридоре я прислонился спиной к прохладной стене и шумно выдохнул. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Из-за неплотно прикрытой сёдзи донеслось: — УБИРАЙТЕСЬ ВСЕ! ВОН!       И оглушительный звук разбиваемой о пол дорогой вазы. А потом — лёгкие, почти неслышные шаги, шорох плотного шёлка. Анисья бесшумно выскользнула в коридор и замерла напротив меня. Девушка долго, не мигая, смотрела на меня тяжёлым, изучающим взглядом, а затем тихо, едва слышно сказала: — Вы очень странный, ваше высочество, — почти прошептала она. — Совсем не такой, каким вас все привыкли считать. — А каким меня все считают? — спросил я, чувствуя странную пустоту внутри. Она отвела взгляд в сторону. — Что вы слабый. Мол из вас никогда не выйдет настоящего правителя. Вы только и умеете, что птиц кормить, книги читать, да картинки рисовать. Я устало усмехнулся. — Это чистая правда. Анисья решительно покачала головой. — Слабый, жалкий человек позволил бы ему сегодня упасть и посмеялся бы над этим. — Она низко поклонилась мне и быстро ушла, бесшумно растворившись в полумраке длинного коридора, оставив меня одного с моими мыслями и бешено колотящимся сердцем.       После урока танцев и этого странного разговора с девушкой я чувствовал в теле непривычную, пьянящую лёгкость — словно сбросил тяжёлый, намокший под дождём плащ, который носил, сам того не замечая, долгие годы. Даже бесконечные коридоры дворца с их раздвижными стенами казались светлее, даже стража у ворот улыбалась как-то приветливее обычного. Но лёгкость эта мгновенно исчезла, как только я переступил порог Малой учебной залы. — Ваше высочество, вы опоздали на целых семь минут, — сухо, не поднимая головы от разложенных на низком столике свитков, заметил сир Дамаск. Перед ним лежал массивные счёты —соробан и целая стопка расчётных листков, густо испещрённых столбцами мелких, въедливых цифр. Сир Дамаск Вислоу был худым, длинным, как бамбуковая удочка, мужчиной с дурацкими бакенбардами и вечно кислым, недовольным выражением лица. Он приехал к нам из соседней империи Милфорд полгода назад — «для обмена опытом», как торжественно выразился отец. На самом же деле, я давно подозревал, что отец просто хотел, чтобы кто-то посторонний и безжалостный выбил из меня, наконец, эту злополучную «книжную дурь» скучными арифметическими выкладками да учётом риса в амбарах. Не выбил. Но свитков с собой привёз много. — Извините, сир Дамаск, — я опустился на татами, на своё обычное место у окна. — Урок танцев сегодня затянулся. — Танцы — это ничтожный повод пренебрегать великой наукой, — учитель поправил очки на длинном носу и назидательно постучал костяшкой пальца по счётам. — Ваш старший брат, кстати, вчера решил целых три сложные задачи меньше чем за полчаса. А вы на прошлой неделе две за весь день. И то одну с грубой ошибкой в переносе разрядов. — Кастард невероятно силён в счёте, — вежливо согласился я, хотя мы оба прекрасно знали: Кастард просто списал всё из решебника, а сами задачи были дурацкие, на сложение мешков с рисом да тюков шёлка — ничего такого, с чем не справился бы любой малограмотный купеческий сын в лавке своего отца. — Приступим.       Сир Дамаск занудно забубнил про проценты и доли, монотонно водил пальцем по свитку, тыкал в иероглифы, обозначающие цифры, щёлкал костяшками соробана, сдвигая их вверх-вниз с сухим, усыпляющим стуком. Я слушал вполуха, думая о своём. Мысли всё ещё кружились вокруг утреннего танца, Кастардовой ярости, серебряной чешуйки, одиноко лежащей на столе в саду... Вдруг стук костяшек смешался с непривычным гулом за окном. Я обернулся. Сквозь рисовую бумагу были видны лишь смутные, суетливые тени. Я тихонько приоткрыл створку и выглянул наружу. За окном, во внутреннем дворе, творилось настоящее столпотворение. Огромная крытая повозка, запряжённая четвёркой могучих волов, только что с трудом въехала в распахнутые настежь ворота и теперь медленно, грузно разворачивалась, чтобы подъехать к кухонному флигелю. Слуги суетились вокруг неё, открывали тяжёлые, окованные железом дверцы, выгружали на землю ящики и плетёные корзины. — ...итак, ваше высочество, если общая сумма поставки из южных провинций составляет двести тридцать коку отборного риса, а мы уже благополучно приняли на склад восемьдесят пять, то сколько нам ещё ожидать? — нудный голос сира Дамаска с трудом пробивался сквозь шум и гам, доносящийся со двора. Я не отвечал. Заворожённо смотрел, как двое грузчиков, кряхтя и матерясь, тащат огромную корзину, доверху наполненную бутылками сакэ. Солнце весело играло на тёмном, драгоценном стекле. Следом, согнувшись в три погибели, несли тяжёлые мешки, от которых пахло пряностями. — Ваше высочество! — сир Дамаск не выдержал и повысил голос до визгливых ноток. — Я жду немедленного ответа! Двести тридцать и восемьдесят пять... — Да-да, триста пятнадцать, — рассеянно перебил учителя я, не в силах оторвать взгляда от лихорадочной суеты за окном.       Я уже собрался отвернуться и с тяжёлым вздохом вернуться к ненавистной арифметике, как вдруг мой взгляд за что-то зацепился. За борт повозки. Торговый дом «Виноградный лист» — старейший поставщик императорского двора на протяжении трёх поколений. Там, на тёмном деревянном борту, чернела выжженная эмблема. Я помнил её наизусть с детства: сочные гроздья винограда, живописно лежащие рядом с традиционной бочкой сакэ, которая всегда, неизменно состояла из пяти вертикальных клёпок — надёжных деревянных полос, стянутых двумя тугими обручами,как символ пяти главных благословений. Я прищурился, вглядываясь в эмблему, стараясь не поверить своим глазам. На повозке, которую сейчас с таким шумом разгружали прямо под моим окном, бочка на эмблеме состояла из шести клёпок.       Я моргнул, протёр глаза кулаком, посмотрел снова. Чётко, ясно, неопровержимо — шесть жирных вертикальных линий вместо привычных пяти. — ...ваше высочество? Вы меня слышите? Я резко обернулся. Сир Дамаск смотрел на меня с нескрываемым недоумением и лёгким раздражением, его длинные пальцы так и замерли на счётах. — С вами всё в порядке? Вы ужасно побледнели. И ответ ваш, смею заметить, совершенно неверен. Я же ясно сказал «вычитание», а не «сложение». Со склада уже взяли двадцать коку для нужд дворцовой кухни, прежде чем считать остаток. Надо было сначала всё правильно вычесть, а потом... — Да, — выдохнул я, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. — Я понял. Грубейшая ошибка в порядке действий. Можно я открою окно пошире? Здесь нечем дышать, воздух слишком спёртый.       Не дожидаясь его разрешения, я рывком распахнул створки и высунулся наружу, делая вид, что жадно, глубоко дышу свежим воздухом. На самом же деле мой взгляд лихорадочно устремился прямо на подозрительную повозку.       Грузчики уже почти всё выгрузили. Один из них — высокий, неестественно бледный для простого работяги, в простой, но чистой холщовой рубахе — вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня. На одно короткое мгновение наши взгляды встретились. Мужчина слишком широко и уверенно для простого грузчика, улыбнулся мне, а потом преспокойно отвернулся и неторопливо пошёл к пустой повозке. Я медленно, стараясь не выдать волнения, отстранился от окна и сел обратно на татами. Руки мелко, противно дрожали. — Продолжим, — сказал я, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Вы говорили про вычитание. — Я говорил про порядок действий, ваше высочество, — сир Дамаск назидательно поднял вверх костлявый палец. — В великой науке санцу это важнее всего на свете. Сначала вычитаем то, что уже ушло на кухню, а потом считаем остаток от поставки. Иначе учёт неизбежно разойдётся с реальностью. Запомните это крепко-накрепко, ваше высочество. Учёт всегда и во всём должен сходиться. — Запомню, — тихо, как эхо, ответил я. За открытым окном слуги всё так же суетливо продолжали носить ящики с сакэ, которое уже через несколько дней будут пировать на большом празднике в честь моего брата. ________       До торжества оставалось всего несколько ночей, каждую из которых я проводил абсолютно одинаково: без сна лежа на своём жёстком футоне, уставившись невидящим взглядом в расписной потолок, где серебряные журавли застыли в вечном танце на синем фоне. Эта ночь ничем не отличалась от всех предыдущих. За окном давно уже стемнело, огромный дворец затих, погрузился в сон, только редкие, тяжёлые шаги ночной стражи изредка нарушали мёртвую тишину бесконечных коридоров, мерно шурша по татами. Где-то в дальней части дворца ещё горели одинокие бумажные фонари — там особо ретивые слуги доделывали последние, лихорадочные приготовления к празднику, развешивали гирлянды из ярких бумажных цветов, натирали дорогие половинки до зеркального блеска, проверяли тысячу мелких, но необходимых деталей, из которых и складывается большой праздник.       Мысли, тяжёлые и липкие, кружились в моей голове, как осенние листья в бешеном водовороте. Милфорд... Соседняя империя, вечный соперник. Оттуда приехал сир Дамаск — мой учитель арифметики, который дни напролёт бубнит про сложение да вычитание и даже не замечает, как его странный ученик постоянно смотрит в окно. Оттуда приходят бесконечные караваны с товарами, которые везут совсем не те купцы, за которых себя выдают. Оттуда... откуда угодно, только не с добром. Отец целиком и полностью занят подготовкой к празднику, ему нет до меня дела. Кастард думает только о своём скором, неминуемом триумфе. Лили ещё слишком мала и беззаботна. Кому сказать? Кому сейчас можно доверить эту смутную, гложущую тревогу, тяжёлый, холодный комок липкого страха, который рос в моей груди с каждым прожитым днём, каждым прочитанным в библиотеке свитком? Маме. Но мамы нет. И никто не хочет говорить мне правду.       Я до подбородка натянул тёплое одеяло. Серебряные журавли на потолке, казалось, едва заметно шевелились в призрачном свете луны, робко пробивающемся сквозь рисовую бумагу сёдзи. В нашей империи свято верят, что бумажные журавли приносят удачу и долголетие. Интересно, а слышали ли они когда-нибудь старые, мрачные поверия про драконов, что приносят только беды и пожары?       Скоро всё начнётся. Скоро решится моя судьба. Кастарда торжественно объявят законным наследником, если верить дворцовым слухам. Во дворец со всех провинций съедутся знатные гости. Завтра... «Завтра, — твёрдо сказал я сам себе слова, которые упрямо повторяю из ночи в ночь, но так и не могу выполнить. — Завтра утром, до начала дурацких занятий. Я обязательно поговорю с отцом. Расскажу ему про поддельную эмблему, про маму... про всё, что успел узнать».       Мысли начали потихоньку путаться, терять чёткость. Веки налились свинцовой тяжестью, слипались. Где-то далеко в коридоре храмовые колокольчики мелодично прозвенели полночь — двенадцать медленных, торжественных, неумолимых ударов. «Поговорю... завтра... непременно... рано утром...»       Серебряные журавли на потолке медленно поплыли, закружились перед глазами в причудливом хороводе. За окном стояла глухая, звенящая тишина. Где-то далеко-далеко, в соседней империи Милфорд, молодой и амбициозный правитель, вероятно, в последний раз проверял свои донесения и довольно улыбался в темноте своей роскошной опочивальни. Завтра будет очень, очень интересный день. Но я уже крепко спал. И не слышал, как в ночи, за дворцовыми стенами, снова заскрипели колёса очередной тяжёлой повозки.