ямочки

У разочарования есть особенный вкус, — особенно-скверный, едкий, прожигающий глотку словно абсент, застряющий в трахее тихим скулежом. И всё что остаётся глотать его, стискивая зубы и натянуто улыбаясь, так как привычно, как все годы до этого, без единого надкола в идеально-склеенной маске.  В конце концов, разве могло быть иначе?  «Хотч решил пойти в программу защиты свидетелей вместе с Джеком, до тех пор пока Питер Льюис не будет пойман».  Это правильное решение. Он сделал то, что должен был. Он поступил правильно.  Валери искренне пытается думать так, ведь это верно, рационально и абсолютно, блядь, правильно. Она глотает надрывные всхлипы, душит их в собственном горле, не позволяя ни единому треску вырваться наружу.  «Он также попросил меня передать вам его решение о том, что главой отдела будет назначена Валери, и полагаю ни у кого из нас нет сомнений в том, что это лучшее решение».  У неё есть. В ней столько грёбаных сомнений в правильности его решений на протяжении нескольких десятков лет, но ни одно из них никогда не будет высказано, останется у неё между рёбрами кривыми шрамами и ссадинами.  Перетерпится.  Заживёт.  Склеится.  ***  Агент Ричардсон — отменный руководитель, её ценят и уважают в нужных кругах, она умеет ставить на место тех, кто лезет куда не нужно и находить связи там, где это выгодно. На её электронную почту неизменно поступают десятки предложений, ЦРУ, Интерпол, Пентагон, выбирай что пожелаешь. Она отклоняет каждое из них, несмотря на перспективы и значительный карьерный рост.  Он доверил ей этот отдел, его доверие она как и всегда не может предать.  Амбиции подождут. Их она предаёт не впервые.  Валери — один из лучших профайлеров, её опыта и навыков с лихвой хватит, чтобы обучить несколько поколений новичков, она умеет вести переговоры, находить невидимые связи, оценивать риски и строить тактические планы.  У неё за спиной пять лет армии, груз винтовки в руках, годы жизни через прицел и нехилый список обезвреженных целей, которые, к несчастью, всё ещё выглядят как люди, а не просто имена в рапортах.  Валери по-прежнему подрывается в холодном поту среди ночи, ненавидит дела связанные с бомбардировщиками и вздрагивает каждый раз когда выпускает в чьё-то тело смертоносную пулю.  Пережитое там остаётся с ней на протяжении всей жизни, изредка напоминая о себе особо тяжёлыми эпизодами. Но в ней всё ещё боевой дух, направляющий кровь к ногам, в инстинкте выживания и достаточно сил, чтобы не сбегать.  Вэл — прекрасный друг, так говорит ей каждый человек, узнавший её ближе чем мимолётное знакомство.  Она держит Рида за руку, когда его лихорадит от ломки, меняет постельное бельё, пропитанное потом, идёт с ними на каждую встречу в группе борящихся с зависимостью и по-матерински шепчет «Всё пройдёт, чудо-мальчик, мы справимся. Я тобой так горжусь».  Она бескомпромиссно верит Дереку, когда его держат в комнате допросов, рвёт горло, отстаивая его перед местными копами и смотрит на него также как и раньше, без единой капли жалости, когда всплывает правда о Буфорде. Она треплет его по макушке, как старшая сестра и говорит «Таким мышцам нельзя пропадать в тюрьме, громила, мы едем домой».  Она приносит Пенелопе маленькие безделушки из каждого города, в котором у них есть дело, как напоминание о том, что после плохого всегда есть хорошее. Вэл остаётся ночевать с ней каждую ночь, когда она вынуждена жить в бюро, ест халапеньйо, который, к слову, ненавидит и целует её в лоб перед сном.   «Спи сладко, ангельское создание, ты в безопасности». Она держит волосы Джей-Джей, когда её мучает токсикоз, постоянно носит с собой крекеры, потому что иногда это единственное, что может переварить её желудок и ставит напоминалки на своём телефоне, когда ей нужно пить витамины. Вэл усердно занимается её тренировками, учит тактике ближнего боя и помогает ей справляться с посттравматическим расстройством после похищения грёбаным террористом.  «И не такое проходили, боец, я в тебя верю».  Вэл с первой же встречи радушно принимает Эмили, каждый раз спрашивает её мнения и пьёт с ней текилу после дела в дешёвом баре с липкими столами и выцветшей вывеской. Она осаживает Дерека, яростно не понимающего как можно скрывать своё шпионское прошлое, и гладит её волосы руками, залитыми её кровью, умоляя остаться. Вэл держит всю команду в строю, разделяет обязанности Хотча в беседах с командой и заливает своё собственное горе жгучей текилой, глотая вместо соли собственные слёзы. И она же первой крепко сжимает Эмили в своих объятиях, смотрит на неё всё также доверчиво, без единого проблеска сомнений и на вопрос почему не злится, отвечает «Ты жива, моя милая, это единственное, что важно».  Дэйв единственный, с кем она не только рядом, но и кто рядом с ней. Он подносит ей ведро, когда она блюёт от количества выпитого виски на голодный желудок спустя какое-то время после смерти Хейли, она не помнит сколько прошло и какой день, но сегодня ей впервые позволено сломаться и не тащить их всех на себе. Ей впервые можно громко рыдать в дорогой пиджак Росси, вдыхая аромат итальянского одеколона, который он не меняет уже лет двадцать и принимать рваные поцелуи в макушку. Он единственный видит её насквозь, пробирается к каждой трещине, вычищает её и склеивает обратно, как самую дорогую сердцу куклу.  «Ты самая сильная женщина которую я знаю, bella, но иногда можно кричать вслух».  Риччи — это кудрявая маленькая девочка, упавшая с качели, которой дует на коленки красивый мальчик с очень милыми ямочками на щеках. Мальчика зовут Аарон, и он живёт в соседнем доме, ему нравится играть в солдатиков и он мечтает однажды спасти мир. Маленькая девочка говорит, что её папа тоже солдатик, его подолгу не бывает дома, но он всегда здесь на самые важные для неё праздники. Папа спасает мир от плохих парней и охраняет их с мамой от любых бед. Она представляется ему очень серьёзно и официально, Валери Ричардсон, ей шесть лет и уже скоро она пойдёт в школу.  — Ты будешь моим другом, Аарон? – она забавно выговаривает его имя, оно какое-то очень сложное, но ей нравится.  — Да, я буду твоим другом, Риччи, — он широко улыбается и у него снова есть милые ямочки, и Валери думает, что он самый красивый мальчик на свете и ей нужно рассказать маме, что она хочет выйти за него замуж.  — Почему Риччи?  — Так тебя буду называть только я, а значит я буду твоим особенным другом.  Риччи — это шестнадцатилетняя девушка, которая любит красить губы красной помадой и носить мини-юбки, потому что она всё лето занималась бегом с Аароном и ей необходимо показать свои усилия, хотя по большей мере ей просто нравится видеть его восхищённый взгляд, задерживающийся на её ногах. Они впервые занимаются сексом, это неловко и нежно, и Аарон говорит ей, что она самая красивая на свете и что однажды он на ней женится. (Он совсем-совсем не знает, что Вэл думает так уже десять лет).  Он в команде по футболу, у него отличные оценки и невероятная девушка. Его отец постоянно срывается на нём, но Аарону уже шестнадцать и он даёт отпор, поэтому они дерутся, разбивая друг об друга костяшки пальцев. Мама кричит на заднем плане и просит их остановиться, а Шон, его маленький брат Шон плачет так горько, что Аарон просто швыряет отца в стену от себя и сбегает в соседний дом.  Его любимая девушка называет его беспросветным идиотом, обрабатывает его раны и говорит, что однажды прикончит его отца. В этом доме его любят, миссис Ричардсон готовит ужин и стелит кровать в гостевой спальне каждый раз когда он приходит. Мистер Ричардсон по-отцовски хлопает его по плечу и напоминает, что может усмирить старшего Хотчнера если Аарон об этом попросит. Но он не просит, он учится быть самостоятельным мужчиной и решать проблемы сам, а ещё его мать слишком сильно любит отца. Он не может её расстроить. В его жизни есть только две самые важные женщины — мама и Риччи. Он должен их защищать.  Риччи — это восемнадцатилетняя девушка, которая стоит у его машины с рюкзаком за плечами и говорит, что уезжает в колледж на другом конце страны. Она улыбается так, будто это не похороны их детства, а просто очередная победа. Аарон говорит, что будет писать каждый день. Она кивает и целует его в щёку, потому что теперь они снова просто друзья и у него есть милая девушка Хейли Брукс. Она нравится Вэл, она лёгкая и почти что ванильная, и она вроде как правда влюблена в Аарона, так что этого достаточно. Она уезжает за тысячи миль от своего разбитого сердца, но отвечает на каждое его письмо, потому что их дружба важнее любви и важнее осколков у неё в груди. Она склеит их и всегда-всегда будет рядом, ведь он всю жизнь будет её милым мальчиком с красивыми ямочками.  Риччи — это двадцатидвухлетняя девушка в военной форме, пахнущая порохом и машинным маслом, которая пишет ему длинные письма о том, как выглядит небо в пустыне и о том, как страшно и больно стрелять в людей, даже если это спасает кому-то жизнь.  Аарон читает эти письма ночью в общежитии, когда соседи по комнате спят, и учится носить маску прокурора, вспоминая мальчика который мечтал спасать мир, а в итоге будет сажать плохих парней после того, как они уничтожили чью-то жизнь.  «Ты всё ещё мой герой, не забывай это, милый мальчик, и не позволь этому жестокому миру отнять твои ямочки.  И помни, что я люблю тебя даже из этой ужасной пустыни».  Риччи — это солдат с короткими волосами и шрамом на бедре, которая возвращается с войны и садится на крыльце его дома, потому что не знает, куда ещё идти. Он приносит ей одеяло и горячий чай, и они молчат так, будто всё это время не было ни лет, ни расстояний. — Ну же, улыбнись, покажи мне, ради чего я там боролась, мой милый мальчик.  Риччи — это подруга невесты, которая стоит рядом с Хейли в лавандовом платье и улыбается так, будто внутри неё не пусто, будто это не она уже два десятка лет мечтает быть его женой. Она держит Аарона за руку перед алтарём, как когда-то в детстве держала его за рукав, чтобы не потеряться в толпе. — Ты уверен? — спрашивает она тихо. — Да, — говорит он. Она кивает. И больше никогда не задаёт этот вопрос. — Тогда будь счастлив, милый мальчик. Я всегда рядом.  Риччи — это женщина, которая плачет в больничной палате, когда берёт на руки Джека. Она держит его неловко и со страхом сделать что-то не так, но смеётся впервые за долгое время и у неё в грудной клетке каким-то чудным образом склеиваются все-все осколки, чтобы отдать целое сердце в эти крошечные ручки.  — Думаю ты только что потерял своё звание милого мальчика, теперь он номер один.  Риччи — это крестная мать, которая читает сказки перед сном, учит завязывать шнурки и объясняет, что папа супергерой, которому нужно спасать мир от плохих парней, поэтому он не всегда может быть дома.  — Значит и ты супергерой, Вэл, это так круто, — Джек прыгает от радости, он запыханный и у него так ярко горят глаза, что она думает о том, чтобы просто остаться здесь и провести остаток жизни, глядя на его прекрасные ямочки.  Риччи — это женщина, которая держит его за руку так, будто от силы её пальцев зависит, останется ли он в этом мире. Её ладонь тёплая, мокрая от слёз, и она плачет тихо, почти беззвучно, как плачут только те, кому нельзя развалиться. Она шепчет молитвы всем богам, в которых никогда не верила, перебирает их, как чётки, путая имена и смыслы, лишь бы хоть кто-то услышал. Не забирайте его.  Пожалуйста. Возьмите что угодно, только не его. Он её милый мальчик — тот самый с красивыми ямочками на щеках и солдатиками в песке, тот, кому она однажды пообещала быть особенным другом. И сейчас она готова воевать с целым миром, если миру вздумается отнять его у неё. Готова вырвать его обратно зубами, ногтями, оружием и собственной кровью. — Мы найдём его, милый мальчик, я тебе обещаю, — шепчет Риччи ему в ладонь, как в оберег. Она обнимает Хейли — осторожно, как будто она снова та восемнадцатилетняя Хейли Брукс, воздушно-лёгкая словно сахарная вата.  Она прижимает к себе Джека — крепко, как якорь, как причину не сойти с ума. Когда-то, глядя на небо в пустыне, её смыслом бороться был его отец, сейчас под небом Вашингтона, Валери Ричардсон в одиночку устроит новую войну если потребуется, чтобы защитить этого маленького мальчика.  Риччи — это холодные отрезвляющие руки, которые сжимают его до боли, оттягивая от мёртвого тела под ним, это дрожащая грудная клетка, в которую он хрипит от агонии, задыхается, скулит и воет, это пальцы в его волосах и щека прижимающаяся к его виску и тихий едва слышный шёпот.  — Мой мальчик, — у неё не хватает воздуха, — Господи, мой милый мальчик. Мне так жаль.  В доме пахнет кровью, разбитыми во время боя духами Хейли и удушающим горем, Валери не уверена, что у него есть запах, но точно знает, что он был бы таким. Она снимает ботинки, жетон, кобуру, — всё, что делает её стойким агентом и солдатом, становится просто Риччи — становится девочкой, которая знает его с шести лет. Она опускается перед ним на колени. Медленно. Осторожно. Как перед раненым зверем. — Я здесь, — говорит она. Не «прости». Не «мне жаль». Только «Я здесь».  Риччи — это человек, который берёт на себя первые сутки его горя, она говорит за него, открывает дверь агентам, отвечает по телефону, объясняет Джеку, что мама теперь на небе, потому что если это скажет Аарон — он умрёт прямо сейчас. Она моет полы там, где была Хейли, стирает полотенца, пропитанные чужой кровью, выбрасывает его рубашку, в которой он держал её тело. И плачет только в ванной, когда включена вода, чтобы он не слышал. Риччи — это женщина, которая ложится спать на полу возле его кровати, потому что он боится закрывать глаза и слышит, как он задыхается во сне. Как зовёт Хейли. Как шепчет «прости» в темноту. Она держит его за запястье, чтобы он чувствовал пульс. Живой. Настоящий. Его. — Ты не имеешь права уйти, — говорит она ему однажды ночью. — Я не хочу быть здесь, — отвечает он. — Тогда будь ради Джека. Тишина. — И ради меня. Он впервые смотрит на неё. По-настоящему. Как на человека, который тоже потерял. Риччи — это женщина, которая ненавидит его за то, что он жив, но кажется таким мёртвым.  И любит его за то, что он не умер. Она стоит на кладбище рядом с ним и держит его руку так крепко, будто если ослабит — его утащит земля следом за Хейли. Её губы дрожат, но голос ровный, когда она говорит: — Ты сделал всё, что мог. Он не верит. Но позволяет ей это говорить. Риччи — это та, кто остаётся, когда все остальные уходят по своим домам, к своим живым. Она сидит на его кухне, режет яблоки Джеку и не чувствует вкуса. Она стирает детские футболки, пока внутри неё разрывается что-то древнее и злое — ревность к мёртвой и боль за живого. Она хоронит Хейли. И хоронит себя рядом. Потому, что её уход ломает двух её милых мальчиков, и забирает с собой их ямочки.  Риччи — это та, кто остаётся, когда дом снова становится просто домом, а не местом преступления, когда убирают жёлтую ленту, соседи перестают шептаться, а в новостях появляется что-то новое.  Она варит суп, который никто не ест, складывает чистые полотенца в шкаф, где всё ещё пахнет Хейли, не трогает её чашку, не трогает её шарф, не трогает место за столом. Риччи — это человек, который учит Аарона дышать заново. Медленно. По глотку. Как учат после утопления. Она заставляет его выйти во двор, сесть на ступеньки, заставляет его смотреть, как Джек рисует мелом на асфальте солнце с кривыми лучами. — Видишь? — говорит она. — Оно всё ещё здесь. Он не отвечает. Но сидит. Риччи — это та, кто берёт на себя первые его утра. Когда он не может подняться с кровати. Когда путает дни недели. Риччи — это женщина, которая остаётся ночами. Считает его вдохи. Считает его выдохи. Считает свои страхи. Она слышит, как он идёт в ванную и долго не возвращается. Она сидит на полу под дверью. Готовая выбить её плечом, если тишина станет слишком длинной. Риччи — это та, кто впервые снова слышит его смех. Случайно. Неправильно. Когда Джек роняет на себя миску хлопьев. Этот звук режет её сильнее, чем плач. Потому что значит — он всё ещё жив. Риччи — это женщина, которая не даёт ему стать статуей. Не даёт превратиться в памятник Хейли. Она ругается с ним. Орёт. Швыряет в него подушку. — Ты не имеешь права исчезнуть, — кричит она. — Ты не можешь оставить Джека сиротой дважды.  Он молчит. Потом шепчет: — Я не знаю, как жить без неё. Риччи садится перед ним на пол. Берёт его лицо в ладони. Те же ладони, что держали его за руку, когда ему было шесть, шестнадцать, сорок.  — Тогда живи рядом со мной, — говорит она. — Я покажу тебе как. Риччи — это та, кто идёт с ним в школу к Джеку. Кто стоит на родительских собраниях. Кто держит за плечо, когда учительница говорит слово «мама». Риччи — это та, кто находит его ночью на кухне, пьяного, злого, сломанного.  — Ты любил её, — говорит она. — Да. — Значит, ты должен жить так, чтобы это имело смысл. Он смотрит на неё так, будто впервые видит. Как на человека, который не ушёл. Который не умер. Который не предал. Риччи — это женщина, которая каждый месяц кладёт цветы на могилу Хейли. Всегда свежие. Всегда светлые. Никогда красные. Потому что Хейли была не кровью. Она была домом. Риччи — это та, кто учит Джека кататься на велосипеде. Кто держит седло. Кто бежит следом. — Не бойся падать, — говорит она. — Тебя подхватят. Она знает, о чём говорит. А Аарон знает, насколько это правда.  Он сидит за столом, с чашкой холодного кофе, и смотрит в одну точку, как смотрел тогда, когда мир развалился. Она стоит у раковины и моет кружку, которой никто не пользовался. — Ты всегда здесь, — говорит он вдруг. Голос у него хриплый, будто каждое слово царапает горло. — Я боюсь, что однажды проснусь… и тебя тоже не будет. Риччи медленно вытирает руки о полотенце, садится рядом, прижимает его ладонь к своей груди, где бешено бьётся сердце.  — Я никуда не уйду, милый мальчик. Ты же знаешь, я всегда рядом.  — Ты — всё, что у меня осталось, Риччи. — Нет, — шепчет она. — Я то, что у тебя всегда было. Он целует её с тихим хрипом в горле, задыхается, тонет и воскресает с каждым движением её губ. Поцелуй на вкус как соль от слёз, чьих точно сказать не может, и как глоток жизни, которая отчаянно ему нужна.  Она его Риччи, знающая каждый сантиметр его души и тела, человек, который пошёл бы за ним в ад и сжёг бы всё дотла.  ***  — Давайте обсудим, что для всех нас значит смерть Питера Льюиса?  Вэл ненавидит собственный голос, который предательски дрожит, ненавидит, что сжимает ладони как можно сильнее, впиваясь ногтями в бледную кожу. Ненавидит, что её подводит собственное тело, уставшее, измотанное, которому слишком сложно держать её, — стойкую и сильную.  — Это значит, что Хотч может вернуться? — Пенелопа звучит слишком громко для этой комнаты, как будто боится тишины больше любого ответа. Она смотрит на Росси широко раскрытыми глазами, в которых живёт надежда — та самая, наивная, упрямая, детская. Та самая, которой всегда восхищался Аарон.  Валери не поднимает головы, утыкаясь взглядом в царапины на своих ботинках, в следы засохшей крови в трещинках на ладонях, в очередной раз жалея, что её не убили. Так было бы проще. Так не пришлось бы больше ничего клеить.  — Я тоже подумал об этом сразу, — Дэйв медленно кивает, сцепляя пальцы на столе. — Аарон и Джек будут выведены из программы защиты свидетелей, но… Он делает паузу, — чёртову паузу, в которую помещается вся её жизнь, которая даёт ей малейший шанс на иллюзорный хэппи энд её истории.  Джей-Джей ловит его ответ первой.  — Он не вернётся, да? — Это тихо, почти шёпотом, едва различимым. Но всё равно, блядь, слишком громко, слишком резко, слишком-слишком-слишком.  Рид перестаёт щёлкать ручкой.  Эмили медленно отводит взгляд в сторону окна.  Люк стискивает челюсть так, что на скулах выступают тени.  Мэтт понимающе кивает головой.  Тара смотрит на Валери, готовая обжечься, или ещё хуже заметить как опускаются её плечи.  Она сидит, скрестив руки на груди, пытаясь удержать чёртовы осколки, которые трескаются в её груди, где-то за рёберным корсетом, где-то глубоко, где никто не услышит и не увидит, не громко, не пугающе. По-старому. По-знакомому.  — Он, — Дэйв кашляет, словно это слово застряло у него в горле. — Он сказал, что им нужно время. Джеку. Ему. Что ему пора быть настоящим отцом, а Джеку пора знать, что такое жизнь без риска.  Им двоим.  Ни разу не «ей».  Ни разу не «нам».  — Время для чего? — Пенелопа моргает часто-часто. — Чтобы вернуться домой? — Чтобы научиться жить без страха, — наконец говорит он. — Чтобы Джек привык к школе, к тому, что папа рядом. К обычной жизни. — А мы? — срывается у Спенсера, который так часто терял отцовскую фигуру, что Вэл моргает часто-часто, чтобы смахнуть непрошеные слёзы. — Мы, значит, просто остаёмся частью его старой жизни?  И снова взгляды, она чувствует каждый, они горят на её коже, ждут чего-то? Надлома, выпавшего осколка, выкатившейся капли из глаз, чего-то, за что можно будет зацепиться, подставить плечо, как она делала сотни раз для каждого из них.  — Всё правильно, — когда её голос стал таким чужим? — Он делает то, что давно стоило. Хотч отдал этой работе больше чем мы все, и ему пришлось пройти через вещи, которые не каждый может выдержать. Поэтому всё, что мы можем для него сделать, это пожелать счастья и поднять эти бокалы за Аарона и Джека, удачного им пути.  — За Аарона и Джека.  Господи, если ты меня слышишь, пусть мои милые мальчики будут счастливы.  ***  Дэвид Росси умеет входить в комнаты так, будто приносит с собой не воздух, а вес — опыт, истории, войны, которые никто не просил, но втайне отчаянно в них нуждался. Он смотрит на неё долго, слишком долго, и она больше не специальный агент Ричардсон, глава отдела поведенческого анализа, не Валери лучший специалист, разбирающийся во всём и сразу. Он смотрит на неё как друг, всегда видевший её насквозь, который знает, где у неё ломается позвоночник. — Ты не обязана быть железной, — говорит он тихо, прислоняясь к косяку. — Аарон бы этого не хотел. Она усмехается краешком губ, будто слово «Аарон» — это не имя, а перелом. — Он хотел, чтобы всё работало без него, — отвечает Валери. — А остальное вторично. Дэйв качает головой, подходит ближе, кладёт свою крепкую ладонь на её сцепленные между собой руки, которые дрожат от холода, от боли, от того как мало осталось в ней цельных кусков.  — Ты не остальное, bella. Никогда не позволяй себе думать так. Он выбрал Джека и его безопасность.  — Я знаю.  — И ты бы выбрала.  — Я бы выбрала их обоих.  Он снова смотрит на неё, так как умеет только он, так как никто не смотрел на неё с момента смерти отца, этим взглядом, который раскрывает всю её подноготную, всё, что зашито и зарубцовано.  — Ты всю жизнь выбираешь всех, кроме себя, дорогая.  Она фыркает, усмехается одним уголком губ, почти ребячески, почти что живая.  — Плохая стратегия выживания, да?  — Самоубийственная, если совсем уж честно, малыш.  Росси — единственный, кто может так с ней говорить. Потому что он тоже хоронил, тоже уходил, тоже возвращался не туда, где его ждали. Потому что он видел её подростком с кулаками, стертыми до крови, и женщиной с пистолетом, который весит как судьба. — Команда держится на тебе, — продолжает он. — Но это не значит, что ты обязана быть фундаментом. Иногда можно быть стеной. Иногда можно быть дверью, без которой не войти в дом, но она держится за остальные стены.  — А если я теперь могу быть только развалиной?  — Иногда можно и это. Но помни, bella, что ты по-прежнему самая сильная женщина в этом мире, даже если ты думаешь, что трещишь по швам.  ***  «Он вернётся», — говорит она себе первые три месяца, когда прилагает всю свою силу воли, чтобы не просить у Дэйва ни номер, ни адрес. Валери Ричардсон провела в ожидании почти четыре десятилетия, терпение это то, чего у неё всегда хватало.  «У них всё будет хорошо», — когда проходит пять месяцев, когда её руки начинают дрожать чуть меньше, а чувство тоски уходит на несколько минут за день.  «Они счастливы», — одиннадцать месяцев, она может спать больше чем два часа за ночь, и не вздрагивает от тишины в доме. Её новый психотерапевт говорит, что это прогресс и она движется в правильном направлении.  «Он справится», — почти полтора года, ей удалось пережить годовщину, и это говорит о многом её врачу, но не ей. Вэл ходит на могилу Хэйли Брукс каждую неделю, рассказывая ей больше, чем когда-либо смогла любому человеку, потому что мёртвые не могут смотреть с жалостью и для неё это единственное, что имеет значение. Потому что ванильная Хэйли смогла жить с Аароном и смогла жить без него, это даёт ей какую-то надежду на собственное восстановление.  Риччи всегда умела лгать красиво.  Он звонит ей спустя год, восемь месяцев и пять дней, к счастью, она не настолько обезумела, чтобы считать минуты.  — Риччи? Я, — она слышит дрожащий вдох, — с Джеком всё в порядке, он уже в четвертом классе, играет в футбол и лучший в чтении среди своих одноклассников.  Не «я скучаю».  Не «мне больно без тебя».  Не «я люблю тебя».  — Я, — она искренне надеется, что её всхлип достаточно тихий, чтобы динамик смог его поймать, — я очень рада, скажи ему, что я безумно им горжусь и очень сильно люблю.  — Он спрашивает о тебе каждый день, — голос у Аарона хриплый, будто он давно не пользовался им по-настоящему. — Говорит, что ты обещала научить его кататься на скейте и так и не сдержала слово. Валери закрывает глаза. Перед внутренним взором — Джек с криво завязанными шнурками, с ободранными коленями и теми же ямочками, что у отца. — Я исправлюсь, — говорит она и улыбается в пустую кухню. — Скажи ему, что я тренируюсь. Мне нельзя опозориться перед таким чемпионом. Пауза. Та самая. Тягучая. Опасная. Она знает её вкус. Вкус перед выстрелом. Перед диагнозом. Перед похоронами. — Риччи… — он произносит её имя так, как умеет только он. Не словом. Шрамом. — Я… не вернусь. — Я знаю. И не прошу.  — Нам хорошо здесь, — говорит он. — Джек… он смеётся. Он не боится. У него друзья. Школа. Дом. — А ты? Он молчит слишком долго. — Я учусь быть просто отцом, — наконец отвечает он. — Не агентом. Не человеком, который каждый день смотрит смерти в глаза. Просто… папой. Просто папой. Без неё. — Это правильно, — говорит Валери. И чувствует, как это слово режет горло. — Ты всегда хотел быть хорошим отцом. — Я не смог бы без тебя, — добавляет он вдруг. Быстро. Неровно. — Ты… ты спасла нас тогда. Ты спасла меня.  Она прикрывает рот ладонью. Чтобы не выдохнуть в трубку звук, похожий на умирающего зверя. — Я рада, — говорит она. — Правда. Ложь выходит идеальной, чистой, без запинки, с расстановкой и тактом. — Ты… — он запинается. — Ты как? Вот он. Самый жестокий вопрос на свете. — Я в порядке, — отвечает она. — У меня работа. Команда. Дэйв следит, чтобы я не пила по утрам и блевала не мимо унитаза.  Он тихо смеётся. И от этого смеха ей хочется разбить телефон о стену или лучше размозжить себе об неё голову.  — Ты всё такая же, — говорит он. — Моя Риччи. Моя. Слово цепляется за внутренности, вскрывая каждый едва заживший шрам тонким лезвием.  — Ты счастлив, Аарон? Он не отвечает сразу. И это ответ. — Да, — всё-таки говорит он. — По-своему. — Тогда этого достаточно, — шепчет она. — Для меня этого всегда будет достаточно.  Она слышит, как он втягивает воздух. Как будто тоже держится из последних сил. — Я люблю тебя, — говорит он тихо. Как человек любит дом, который он потерял. Как корабль любит пристань, к которой из раза в раз возвращается.  — Я знаю, — отвечает она. — И я тебя. Всегда. Он прощается первым. Как всегда. И все месяцы терапии летят к чертям, янтарная жидкость наполняет стакан, затем снова, и снова, до тех пор пока не начнёт мутнеть в глазах и она не потянется к телефону, набирая знакомый контакт.  — Дэйв, я, — боже, как же больно дышать, — я всё, Дэйв.  Голос Валери звучит странно. В нём нет истерики, нет слёз. Только какая-то жуткая, абсолютная пустота, как будто из неё выкачали весь воздух. Тишина на том конце длится меньше секунды, но Росси успевает втиснуть в неё весь свой многолетний опыт профайлера. Он слышит не просто слова — он слышит финал. — Где ты? — голос Дэйва низкий, собранный. — Дома. У себя. С бутылкой и очень плохими решениями. Ты знаешь, Дэйв... я сегодня поняла, что у свинца есть вкус. Он холодный. Как его прощание. — Валери, не клади трубку, — Росси уже натягивает брюки, зажимая телефон плечом. — Слышишь меня? Говори со мной. — Я справлюсь, Дэйв. Я просто устала справляться. — Ты уже не справляешься, bella. Я буду через пятнадцать минут. Не смей, слышишь? Не смей этого делать. Она не отвечает. Потому что если ответит — расплачется. А она держалась слишком долго, чтобы позволить себе слабость под звук его дыхания. Когда Дэйв влетает в её квартиру, дверь оказывается незапертой — приглашение или безразличие, он не знает. Он находит её в ванной. Валери сидит на полу, прислонившись к холодному кафелю. В одной руке — пустой стакан, в другой — глок Аарона. Ствол всё еще смотрит ей в подбородок. — Ты опоздал, Росси, — говорит она, даже не оборачиваясь. — Или пришел как раз вовремя, чтобы прибраться. — Ты ужасно выглядишь, — Дэйв медленно опускается на корточки прямо перед ней, не пытаясь выхватить оружие. Он знает: одно резкое движение — и её палец дернется. — Положи игрушку, bella, давай.  — Ты тоже не как с обложки, — криво улыбается она. Её глаза пустые, выжженные. — Он звонил, — говорит она раньше, чем он успевает что-то спросить. — Представляешь, Дэйв? Спустя год и восемь месяцев. Он позвонил рассказать мне о Джеке. — О Джеке? — О том, что он лучший в классе по чтению. И играет в футбол. Представляешь, даже сказал, что Джек спрашивал почему я так и не научила его кататься на велосипеде. Как будто я — его старая тетушка, которой нужно отправить открытку на Рождество. Она смеется. Неровно. Сломанно. — Я была очень удобной частью его войны, Дэйв. Но совершенно лишней частью его мира. Я охраняла его кабинет, я спала на его отчетах, я выжигала свою жизнь, чтобы его отдел стоял нерушимым.  Она медленно опускает пистолет на колени. Дэйв тут же накрывает её ладонь своей, осторожно забирая сталь. Его пальцы дрожат — впервые за десятилетия. — Он сказал «я люблю тебя», — шепчет она, глядя на свои пустые руки. — И ты ему не поверила? — Я поверила. Как верят в прогноз погоды. Он любит меня как дом, Дэйв. Как тихую гавань, в которой он переждал шторм. Но в гаванях не живут вечно. Из них уходят в открытое море, когда небо проясняется. Росси садится рядом на кафель. — Ты ждала, что он позовет тебя? — Я врала, что нет. Каждое утро я проверяла почту. Каждую ночь я оставляла телефон на подушке. Я ждала, что он скажет: «Риччи, я купил дом, и в нем есть комната для тебя». А он сказал: «У нас всё хорошо, Валери, мы счастливы». Она ломается. Не красиво. Не достойно. Рыдания выходят из неё судорожно, она утыкается лбом ему в плечо, цепляясь за ткань его свитера. — Я так устала быть сильной, Дэйв, когда мне просто хочется, чтобы меня обняли и сказали, что я могу больше не сражаться. — Я знаю, дорогая. Я знаю. — Что мне теперь делать? — Жить, — отвечает он. — Не ждать. Не быть его прошлым. Перестать быть страховкой для человека, который решил, что он в безопасности. Она выдыхает. Медленно. Словно из неё выходит яд. — Он не вернется, да? По-настоящему. — Нет, bella. Твой Аарон остался в твоих письмах. — Тогда… — она закрывает глаза. — Тогда, наверное, пора перестать оставлять свет включенным. Пора перестать ждать звонка в три часа ночи. Дэйв помогает ей подняться. Она пошатывается, но стоит — уже без пистолета, уже без той страшной тишины в глазах. — Идем спать. Завтра ты проснёшься. Мир всё ещё будет дерьмом. Но ты в нём — тоже будешь. — Ты отвратительно оптимистичен для старика. — А ты отвратительно жива для женщины, которая пять минут назад хотела познакомиться со свинцом. Она заходит в спальню, берет телефон и впервые за двадцать месяцев ставит его на режим «Без звука». Она выключает свет и, ложась в постель, понимает, что тишина в комнате больше не пахнет ожиданием.  Она пахнет просто ночью. ***  У всех её вымышленных детей его глаза. У мальчика — те самые ямочки, что когда-то заставляли шестилетнюю Риччи замирать, забывая, как дышать. У девочки — его упрямый разворот плеч и привычка хмуриться, когда она слишком сосредоточена на книге. Валери научилась прятать эти призраки в самый дальний ящик своего сознания, запирать их на кодовый замок и выбрасывать ключ каждый раз, когда выходит на трибуну или входит в кабинет директора. Её жизнь — это идеально выверенная геометрия успеха.  Никаких трещин.  Никакого абсента в глотке.  Только дорогой кофе, безупречные костюмы и уважение, граничащее с благоговением. А потом наступает ноябрь. Промозглый, серый, пахнущий сырой землёй и несбывшимися обещаниями. Дело заходит в тупик. Пятеро детей похищены в Вирджинии, и почерк убийцы настолько филигранен в своей жестокости, что даже они, прожжённые временем и опытом, с широким количеством возможностей, буксуют. Даже Росси, со своим посттравматическим скептицизмом и стойкостью, понимает, что они знатно застряли.  — Вэл, нужен кто-то, кто понимает психологию жертвенности. Кто-то из старой гвардии. — Я пришлю всю команду из Квантико, Дэйв, — отвечает она, не отрываясь от отчёта. — Мне нужна не только команда из Квантико. Мне нужен человек, который знает, как работает мозг родителя, готового на всё. И я уже позвонил ему. Ручка в её руке замирает. Сердце, которое она считала надёжно зацементированным, даёт первую, едва слышную трещину. Он входит в зал совещаний через два часа после её приезда. Валери стоит у доски, спиной к двери. Она слышит шаги. Тяжёлые, размеренные, чуть более осторожные, чем двадцать лет назад. Запах... Боже, этот запах. Всё тот же одеколон, смешанный с ароматом старой кожи и холодного осеннего воздуха. — Директор Ричардсон.  Голос стал ниже. В нём больше нет металла, только усталость и странная, почти пугающая мягкость. Она оборачивается медленно. Это её тактика — никогда не показывать, что противник (или союзник) выбил у неё почву из-под ног. Аарону за шестьдесят. У него седые виски, глубокие борозды на лбу и очки в тонкой оправе, которые делают его похожим на университетского профессора, а не на легенду ФБР. Но ямочки... когда он едва заметно кивает ей, они всё ещё там. Маленькие предатели её выжженного сердца. — Аарон, — она произносит это имя ровно. Без надрыва. Без скулежа в трахее. — Давно не виделись. — Пятнадцать лет, три месяца и два дня, — говорит он, и в комнате становится нечем дышать. — Если быть точным. Она хочет рассмеяться. Хочет сказать, что не считала. Хочет ударить его папкой с делом по этому честному лицу. Но вместо этого Валери Ричардсон просто указывает на свободный стул. — Садись, консультант Хотчнер. У нас дети пропадают, а Дэйв поручился за то, что ты можешь увидеть то, чего не видим мы.    ***  Дэйв разливает виски по стаканам медленно, почти торжественно. В его кабинете в Куантико пахнет старой бумагой и дорогим табаком — запахи, которые для Аарона всегда значили «безопасность». Но сегодня здесь душно. Аарон сидит в кресле напротив, сложив руки на коленях. Он выглядит как человек, который выполнил свой долг и теперь ждёт похвалы. Или, по крайней мере, понимания. — Она отлично справилась, Дэйв, — негромко говорит Хотч, кивая в сторону двери, за которой скрылась Валери. — Отдел в идеальном состоянии. Я знал, что она единственная, кому я могу это доверить. Росси замирает с бутылкой в руке. Его взгляд, обычно ироничный и тёплый, внезапно становится холодным и острым, как скальпель. Он аккуратно ставит виски на стол и вместо того, чтобы сесть, подходит к окну. — Доверить, — эхом отзывается Дэйв. — Ты доверил ей отдел. Ты доверил ей свою жизнь, Джека, своё наследие. Ты всегда был мастером делегирования ответственности на неё, Аарон. Но ты когда-нибудь задумывался, какую цену она заплатила за твой «кредит доверия»? Хотч хмурится: — Ей было тяжело, я знаю. Смерть Хейли, мой уход… — Ты ни черта не знаешь, — Дэйв оборачивается, и Аарон вздрагивает от ярости в его голосе. — Ты уехал спасать сына. Благородно. Правильно. По-хотчнеровски. А здесь осталась женщина, чьё сердце ты вырвал и оставил гнить на пороге этого здания. Росси делает шаг вперёд, опираясь ладонями о стол, нависая над Аароном. — Первые полгода она не ела, Аарон. Она жила на чёрном кофе и твоих старых рапортах. Она работала по двадцать часов в сутки, пока у неё не начинались галлюцинации. Я находил её спящей на полу в твоём бывшем кабинете, потому что она боялась уйти домой. Боялась, что если она перестанет смотреть в мониторы, она подведёт тебя. Подведёт твоё «доверие». Она падала в обмороки прямо на совещаниях, а когда приходила в себя, первое, что она спрашивала: «Я не пропустила звонок от Хотча?» Аарон бледнеет. Его пальцы судорожно сжимают подлокотники кресла. — А когда ты позвонил ей через полтора года и сказал, что не вернёшься? — Дэйв смеётся, и этот смех звучит страшнее любого крика. — В ту ночь она позвонила мне в три часа утра. Я приехал к ней и нашёл её в ванной. Она сидела на кафеле, пьяная в стельку, с твоим наградным пистолетом в руках. Она приставила ствол к нёбу и плакала так, что у неё лопались сосуды в глазах. Знаешь, что она мне сказала, когда я отобрал у неё оружие? Хотч качает головой, его губы дрожат. — Она сказала: «Дэйв, он больше во мне не нуждается. Я больше не нужна его миру. Зачем мне оставаться в своём?» В кабинете повисает тяжёлая, ватная тишина. Слышно только, как тикают часы на стене — секунды, которые Валери проживала в аду, пока Аарон учил Джека играть в футбол. — Она пила, — продолжает Росси тише, и этот шёпот бьёт больнее хлыста. — Она заливала в себя виски литрами, чтобы не слышать твой голос в голове. Она выжигала себя изнутри, лишь бы не чувствовать, как её сжирает твоё отсутствие. Она ходила на могилу к Хейли и просила у неё прощения. За что, Аарон? За то, что она осталась жива, а Хейли — нет? Или за то, что она любила тебя больше, чем собственную жизнь, а ты использовал эту любовь как страховку для своего отдела? — Я хотел ей лучшего, — выдавливает Аарон, закрывая лицо руками. — Ты хотел лучшего для себя, — отрезает Дэйв. — Тебе было удобно знать, что здесь, в Куантико, есть верный пёс, который охраняет твою территорию. Который не предаст, не уйдёт, не сломается. Но она сломалась, Аарон. Десятки раз. Я склеивал её по кусочкам. Я вытаскивал её из баров, я держал её над унитазом, когда её рвало от смеси таблеток и алкоголя. Я врал команде, что у неё грипп, пока она лежала под капельницами от истощения. Росси берёт свой стакан и выпивает его залпом. — Ты видишь перед собой будущего директора ФБР. Сильную, властную женщину. Но если ты сейчас заглянешь ей в глаза, ты увидишь там ту же шестилетнюю Риччи, которая разбила коленки. Только теперь некому на них подуть. Потому что мальчик с ямочками вырос и решил, что его спасение стоит её уничтожения. Аарон поднимает голову. Его глаза полны слёз, которые он не имеет права проливать. — Зачем ты мне это рассказываешь сейчас? — хрипит он. — Чтобы ты не смел подходить к ней с этой своей прокурорской миной и говорить, как ты«гордишься её успехами», — Дэйв наклоняется к самому его лицу. — Если ты решишь снова исчезнуть из её жизни после этого дела — уходи молча. Не звони. Не пиши. Не давай ей надежду, которую ты потом снова пристрелишь. Она больше не выдержит, Аарон. В ней больше не осталось клея. *** Аарон выходит из кабинета Дэйва так, будто у него прострелены оба легких. Тяжелая дубовая дверь за спиной закрывается с глухим, окончательным стуком, отрезая его от безжалостного голоса Росси, но слова — эти острые, окровавленные куски правды — остаются внутри, ворочаясь в груди раскаленной сталью. Он останавливается в пустом коридоре, прижимаясь плечом к стене. Ему нужно вдохнуть, но легкие не слушаются. Перед глазами стоит не карта Вирджинии, а та картина, которую нарисовал Дэйв: Валери на холодном кафеле, с его пистолетом во рту. Валери, чьи руки дрожат от смеси виски и отчаяния. Валери, которую он считал своей нерушимой скалой, пока сам строил уютный домик на её костях. И тут он видит её. Она идет по коридору — быстрой, уверенной походкой, которая всегда была её броней. В руках папка, взгляд направлен строго вперед. На ней безупречный темно-синий пиджак, ни один волосок не выбился из прически.  Директор Ричардсон.  Гордость бюро. Но теперь Аарон видит то, на что раньше закрывал глаза. Он видит слишком острые ключицы под шелковой блузкой. Видит едва заметную синеву под глазами, которую не скрывает даже самый дорогой консилер.  Видит, как она на долю секунды замирает, заметив его, и как мгновенно на её лицо наползает та самая «идеально-склеенная маска». — Аарон? — она останавливается в паре метров от него. Голос ровный, официальный. — Ты побледнел. Дэйв снова достал свой худший коньяк? Она пытается шутить. Как всегда. Как все эти пятьдесят с лишним лет.  Хотч смотрит на неё и чувствует, как внутри него что-то с треском лопается. Он делает шаг к ней — резкий, почти пугающий. — Зачем, Риччи? — голос у него сорванный, чужой. Валери вздрагивает. Это имя, произнесенное с такой интонацией, бьет её под дых. Она делает шаг назад, инстинктивно прижимая папку к груди, как щит. — О чем ты? Мы обсудили профиль, Аарон, нам нужно... — Зачем ты мне солгала? — он перебивает её, сокращая дистанцию. — Почему ты сказала, что у тебя всё в порядке? Почему ты смеялась в трубку, когда... когда ты не могла есть? Когда ты не хотела жить? Она каменеет. Весь её облик меняется за секунду: от деловой женщины до затравленного солдата, которого окружили. Она мгновенно понимает, откуда дует ветер. Её взгляд метнулся к двери кабинета Росси — яростный, преданный. — Дэйв не имел права, — выплевывает она. Голос больше не ровный, он дребезжит, как надтреснутый хрусталь. — Старый, сентиментальный дурак.  — Это я дурак, Валери,— Аарон почти кричит, и несколько агентов в конце коридора оборачиваются, но ему плевать. — Я, который верил твоей лжи, потому что так было удобно. Потому что мне нужно было, чтобы ты была сильной, чтобы я мог позволить себе быть слабым там, в своем убежище.  Он хватает её за локти. Его пальцы чувствуют, какая она на самом деле худая — почти прозрачная под слоями дорогой шерсти. — Ты звонила ему, чтобы попрощаться, — шепчет он, и его лицо искажается от боли. — Моим оружием. Риччи, Господи... Валери резко вырывается. Она отступает к стене, и её маска окончательно осыпается, обнажая то, что она прятала годами: едкую, выжженную обиду. — А что ты хотел услышать, Аарон? — она шипит это ему в лицо, и в её глазах стоят слезы, которые она отказывается выпускать. — Чтобы я сказала: «Привет, милый мальчик, я сегодня опять не смогла встать с кровати, потому что в доме слишком тихо без твоего дыхания»? Или: «Знаешь, Джек, тётушка Вэл сегодня выпила бутылку скотча, потому что это единственный способ не представлять, как твоего отца разрывает на части Питер Льюис»? — Я должен был знать... — Для чего?— она делает шаг к нему, тыча пальцем в его грудь. — Чтобы ты вернулся из жалости? Чтобы ты бросил Джека и приехал спасать меня, потому что я — поломанная игрушка, которая не справляется с твоим «доверием»? Ты доверил мне отдел, Хотч. Ты сказал, что я — лучшая. И я была лучшей. Я зубами вырывала каждый день, каждую смену, каждое гребаное дело, лишь бы ты там, в своей новой жизни, мог спать спокойно, зная, что здесь всё не развалилось.  Она задыхается, её грудная клетка ходит ходуном. — Я предала свои амбиции, Аарон. Я предала свою жизнь. Я предала себя, лишь бы не предать тебя. И если ценой этого была бутылка виски в три часа ночи и дуло во рту — это была моя цена.Не твоя.  Она отворачивается, закрывая лицо рукой, и Аарон видит, как дрожат её плечи. В этом освещении, в этом стерильном коридоре бюро, она кажется ему самой маленькой и самой израненной женщиной во вселенной. — Риччи... — он делает попытку коснуться её плеча, но она дергается, как от удара. — Не надо. Уходи к себе в отель, Аарон. Или куда ты там уходишь. Нам завтра в шесть утра выезжать на захват. Директору Ричардсон нужно выспаться. А Риччи здесь больше нет. Ты сам её похоронил. Она уходит, не оглядываясь, оставляя его стоять посреди коридора — человека, который наконец-то спас мир, но по дороге уничтожил единственное сердце, которое билось ради него все это годы подряд. ***  Аарон знает код от её квартиры. Он не менялся с тех пор, как она переехала сюда. Это дата его выпуска из академии — число, которое он сам давно затер в памяти, но которое она берегла как реликвию. Когда замок тихо щелкает, пропуская его внутрь, Хотч замирает в прихожей, оглушенный тишиной. В квартире пахнет так же, как в её кабинете: дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым, горьким ароматом старого виски. В гостиной горит лишь одна лампа. Валери сидит на диване, даже не сняв пиджак. Перед ней на столике — тот самый стакан. Янтарная жидкость в нем неподвижна. Она не оборачивается на звук шагов. Она знала, что он придет.  Профайлер в ней всегда знал его лучше, чем он сам. — Ты нарушил приказ, Хотчнер, — говорит она в пустоту. Голос севший, безжизненный. — Ты сама сказала, что Риччи здесь нет, — Аарон проходит вглубь комнаты, останавливаясь у края ковра. — А директору Ричардсон я не подчиняюсь. Я пришел к своей подруге. К девочке, которая когда-то обещала выйти за меня замуж. Валери наконец поворачивает голову. В полумраке её глаза кажутся огромными черными провалами. — Эта девочка умерла в ту ночь, когда ты попросил Дэйва передать мне свои полномочия вместо того, чтобы сказать «прощай» лично. Аарон не выдерживает. Он опускается на колени прямо перед ней на ковер — так же, как она когда-то опускалась перед ним в доме Хейли. Теперь роли поменялись.  Теперь он — раненый зверь, который ищет искупления, а она — единственный человек, способный его добить или спасти. — Дэйв рассказал мне про пистолет, — шепчет он, накрывая своей ладонью её руку, сжимающую стакан. Её пальцы ледяные. — Почему ты не позвонила мне? Почему Дэйву, а не мне? — Потому что я не хотела, чтобы ты чувствовал вину, когда нажму на спуск, — она горько усмехается, глядя на их руки. — Я хотела, чтобы ты остался чистым. Счастливым отцом в маленьком городке. Если бы я позвонила тебе, ты бы вернулся. Из жалости. Из долга. И я бы ненавидела тебя за это каждый день нашей оставшейся жизни. Я предпочла сдохнуть, Аарон, чем стать для тебя обузой. — Ты никогда не была обузой. Ты была моим якорем.  — Я была твоей тенью, — она срывается на крик, и стакан в её руке опасно наклоняется. — Ты жил, ты любил, ты терял, ты уезжал, а я просто ждала. В тени Хейли, в тени твоей карьеры, в тени твоего горя. Я так привыкла ждать, что даже когда знала, что ты не вернёшься не смогла удержаться ни с кем больше года.  Аарон мягко забирает стакан из её пальцев и ставит его на пол. Он берет обе её ладони в свои, поднося их к своим губам. — Мне жаль, Риччи. Мне так невыносимо жаль, что моих слов не хватит, чтобы заполнить эти пятнадцать лет. Я думал, что спасаю тебя от своей тьмы, а в итоге запер тебя в твоей собственной. — Ты опоздал, Аарон, — она пытается отнять руки, но он держит крепко. — Мне шестьдесят. Моя жизнь почти прожита. Всё, что у меня есть — это папки с делами и этот гребаный пустой дом. Что ты хочешь предложить мне сейчас? Совместную старость из жалости? — Я хочу предложить тебе правду, — он смотрит ей прямо в глаза, и в его взгляде она видит то, чего не было даже в их юности. Абсолютное, обнаженное отчаяние.  — Я не жил эти годы, Валери. Я функционировал. Я был хорошим отцом для Джека, да. Но каждую ночь, засыпая, я тянулся рукой к другой половине кровати и вспоминал, как ты пахнешь. Я читал новости о твоих повышениях и плакал от гордости и от ужаса, что я больше не часть этой гордости. Я трус. Я был слишком напуган твоей силой, потому что знал: если я позволю себе любить тебя по-настоящему, я больше никогда не смогу уйти. А мне нужно было уйти ради сына. Он прижимается лбом к её коленям. — Пожалуйста, не прощай меня, если не можешь. Но не говори, что тебя больше нет. Я чувствую твой пульс. Он всё еще бьется ради меня. Я слышу его. Валери замирает. В комнате слышно только их неровное дыхание. Тишина больше не кажется ватной — она звенит, натянутая, как струна. Она смотрит на его седую голову, на его содрогающиеся плечи, и все те годы брони, все те литры выпитого виски, вся та едкая горечь абсента в глотке внезапно превращаются в воду. Она медленно опускает руку на его затылок. Её пальцы зарываются в его волосы — так же, как сорок лет назад. — Мой милый мальчик... — шепчет она, и первая слеза наконец падает на его пиджак. — Ты принес столько боли. Ты разрушил всё, что я строила в себе. — Разрушь меня в ответ, — хрипит он, поднимая голову. — Делай что хочешь. Только не прогоняй. Валери смотрит на него долго, проникая под кожу, в самую суть. Она видит его морщины, его страх, его запоздалую, выстраданную любовь. И она понимает: маска больше не нужна. Склеивать нечего. Можно просто быть. Хотя бы сейчас, хотя бы ненадолго.  — Утром у нас захват, Аарон, — она проводит большим пальцем по его скуле, задевая ту самую ямочку. — А потом, потом ты приготовишь мне завтрак. Впервые за сорок лет. И если он будет невкусным — я тебя прогоню.  Он издает короткий, ломаный звук — полусмех, полувсхлип — и утыкается лицом в её ладони. ***  Этот день пахнет не привычной лавандой и разваливающейся жизнью, пахнет разогретой на солнце хвоей, свежескошенной травой и старым итальянским одеколоном Росси, который, кажется, как всегда заполняет собой весь сад. Сад залит мягким светом заходящего солнца. Гостей немного — только те, кто видел их надломы, кто собирал их осколки. Рид сидит в первом ряду, что-то увлеченно объясняя Джеку, который выглядит до неприличия взрослым в своем костюме. Джей-Джей и Эмили переглядываются, и в их глазах — негласное «наконец-то». Дэйв Росси стоит у импровизированного алтаря, облаченный в свой лучший костюм. Он взял на себя роль распорядителя, потому что никто другой не имел на это морального права. Музыка начинается негромко — старая джазовая мелодия, которую они слушали в радиоэфирах, когда еще были подростками. Аарон видит её и замирает. Весь его многолетний самоконтроль, вся его прокурорская выправка и агентская сдержанность осыпаются, как сухая штукатурка, он смотрит на неё так, будто видит солнце после полярной ночи. Его губы дрожат, и он не пытается это скрыть. Когда она доходит до него, он берет её руки в свои. Его ладони горячие и влажные. — Мы собрались здесь не для того, чтобы связать две жизни, — начинает Росси, глядя на них поверх очков. — Эти жизни были связаны узлом, который не смог разрубить ни закон, ни время, ни сама смерть. Мы здесь, чтобы признать очевидное. Чтобы дать имя тому, что спасало нас всех эти годы. Он делает паузу, обводя взглядом команду. — Аарон, готов ли ты взять эту женщину, которая прикрывала твою спину, когда ты не просил, и спасала твою душу, когда ты её терял? Обещаешь ли ты больше никогда не оставлять свет включенным в пустом доме? — Обещаю, — голос Аарона тверд как скала. Он не сводит глаз с Валери. — Валери, готова ли ты взять этого невыносимого, упрямого мужчину, который вечно забывает завязывать шнурки, но никогда не забывал твое имя? Обещаешь ли ты учить его готовить омлет и напоминать ему, что он больше не обязан спасать мир в одиночку? — Обещаю, — шепчет она, и в этом слове — финал её личной войны, её единственная победа.  — Тогда, властью, данной мне, ну, в общем, моей безграничной наглостью и вашей любовью, — Дэйв улыбается, — объявляю вас мужем и женой. Аарон, если ты сейчас её не поцелуешь, я сам тебя арестую. Он притягивает её к себе, и этот поцелуй — не тот, что был в ту ночь отчаяния. Он на вкус как весна, как покой и как долгожданная победа. Валери отстраняется всего на дюйм, глядя в глаза мужа. — Ну что, милый мальчик? — шепчет она. — Каков вкус у этого момента? Аарон прижимается своим лбом к её, вдыхая её запах — теперь навсегда легальный, навсегда его. — У него вкус дома, Риччи. Просто дома. Они разворачиваются к гостям, и в лучах заходящего солнца красное шелковое платье Валери вспыхивает ярким пламенем — пламенем жизни, которое больше никто и никогда не сможет потушить. ***  Как часто вы слышали фразу «счастье эфемерно»? Счастье вполне реально, оно близко, касается пальцами, ласкает, привязывает к себе, так что потом оторвать себя от него до безумия страшно.  Она начинает замечать это в октябре. Сначала — легкий тремор в пальцах, который она списывает на старое ранение. Потом — провалы в памяти, когда она посреди кухни забывает, зачем взяла нож. А потом приходит боль. Не та,которую можно перетерпеть, стиснув зубы, — тупая, серая, она поселяется в основании черепа и выедает её изнутри. Она молчит неделю. Она смотрит, как Аарон копается в саду, укрывая розы на зиму, как он смеется, разговаривая по телефону с Джеком, и понимает: она не может. Она просто, черт возьми, не может снова разрушить его хрупкий счастливый мир.  Но Аарон — это её милый мальчик, знающий её с шести лет, которому она никогда не умела врать, даже когда врала себе.  — Риччи, посмотри на меня, милая.  Она не поднимает глаз от вязания, которое забросила еще час назад.  — Я смотрю, Аарон. — Ты не со мной. Ты снова ушла в тот режим, когда готовишься к войне. Твои зрачки расширены, ты спишь по три часа, и я видел счета из онкоцентра в почтовом ящике. Валери замирает. Она медленно откладывает спицы и наконец поднимает на него взгляд. В нем нет страха. Только бездонная, выжигающая жалость к нему. К человеку, которому судьба в третий раз подставляет подножку. — Это агрессивная форма, Аарон. Метастазы в мозгу. Операция невозможна. В комнате становится так тихо, что слышно, как трещат дрова. Лицо Аарона сереет. Он не вскрикивает, не вскакивает. Он просто медленно, как подкошенный, опускается на пол у её ног. — Сколько? — голос его едва слышен. — Три месяца. Может, четыре. Если начну химию — дотяну до весны, но буду овощем. Я не хочу быть овощем, Аарон. Я хочу уйти Риччи. Твоей Риччи. В красном платье и с ясным умом. Аарон зарывается лицом в её колени. Его руки судорожно обхватывают её талию, и она чувствует, как его тело начинает сотрясаться от беззвучных рыданий.  — Я не смогу, — хрипит он в её подол. — Валери, я не справлюсь еще раз. Не в этот раз. Не с тобой. Возьми мою жизнь, господи, возьми мою. Валери гладит его по голове, перебирая седые пряди. Её движения спокойны и нежны. Она знала, что так будет. Она знала, что её последним заданием будет научить его самому сложному — отпустить её. — Помнишь, что ты сказал мне в больнице? — тихо спрашивает она. — Что ты будешь готовить мне завтрак, даже если я тебя прогоню.  Он поднимает голову. Лицо его мокрое, глаза полны невыносимой муки. — Я не прогоню тебя, милый мальчик. Но мне нужно, чтобы ты был сильным. Ради Джека. И ради меня. Мы не будем тратить эти месяцы на больницы. Мы поедем к морю. Мы будем смотреть на закаты. Мы будем читать те письма. И когда придет время, ты просто подержишь меня за руку. Как тогда, когда нам было шесть. — Это несправедливо, — шепчет он, прижимаясь губами к её ладони. — Это так, черт возьми, несправедливо.  — Жизнь никогда не была к нам справедлива, Аарон. Но она дала нам эти три года. По-настоящему наших. Без масок. Она берет его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. — Ты — мой герой. Ты всегда им был. И я хочу, чтобы ты остался им до конца. Обещай мне, что мы не будем оплакивать меня, пока я еще здесь. Обещай, что мы будем жить каждую гребаную секунду, пока я еще могу видеть твои ямочки. — Обещаю, Риччи. Обещаю. За окном пушистыми хлопьями падает снег, Валери знает, что этот снег — один из последних в её жизни. Но сейчас, в руках Аарона, ей не холодно. У разочарования больше нет вкуса. У смерти тоже. Сейчас на вкус — только любовь, с горечью чёрного кофе и крепкостью стали.  *** По средам у маленькой Риччи и её маленького мальчика обычно были игры в футбол на заднем дворе, они громко смеялись и ещё не знали, что жизнь бывает несправедливо жестокой, даже к самым хорошим людям.  По средам у них был литературный кружок после уроков, они читали шекспировские пьесы, задыхались от поцелуев и думали, что это навсегда.  По средам они устраивали вечер кино с Хейли, у них дома, и Риччи постоянно отказывалась смотреть ромкомы, в них всё было легко и спокойно, в них всё было хорошо, когда у неё нет.  По средам она провожала Джека в мир Гарри Поттера, называла его и Хейли магглами, и строила с маленьким мальчиком дом из подушек и одеял, она готовила сливочное пиво, пекла печенье и знала, что не сможет жить без своих милых мальчиков.  Среды умирают вместе с ней.