Расчет на двоих.

      Это наконец произошло. Неизбежное, как гниение. Все, кто когда-то наполняли этот дом дыханием, либо сбежали, почуяв запах медленно кипящего безумия, либо остались. Навсегда. В стенах, в половицах, в дренаже. Теперь дом был полон, и пуст одновременно.       И вот — стук. Знакомый, отмеренный, невыносимо вежливый. Аккуратный, словно посланник солидной фирмы явился вручить буклет о преимуществах крема для огрубевшей кожи пяток перед лицом вечности. Идиллия.       Выбора, конечно, не было. Это была иллюзия, приятная мозгу, как последний глоток теплого вина перед агонией. Он мог подползти к двери, прильнуть липким глазом к холодному стеклышку глазка — и узнать то, что уже знал. Или же мог остаться тут, в полумраке прихожей, вдыхая запах страха и старой крови, и ждать, пока эта... тварь... сама избавит его от груза формальностей. Дерево косяка хрустнет, как тонкие косточки, железо замка взвоет в предсмертной истерике, и тогда уже не будет даже этого жалкого шанса — попытаться избежать своей тщательно, с любовью приготовленной, страшной участи.       Он пополз, как червь по лезвию.       Мужчина прошел мимо кухни. Дверь зияла черным ртом, а на столе, в луже конденсата, стояла банка пива — теплая, недопитая. Эпитафия обыденности. Он промелькнул мимо столика в холле, где лежали реликвии ушедшей эпохи: смятая пачка сигарет, телефон и фотография в рамке. На ней — женщина. Блондинка. Сияющая такой беззаботной, глупой улыбкой, что хотелось блевать. Счастье на пленке — это самая жестокая шутка из всех.       Стук не утихал. Он изменился: стал тяжелее, настойчивее, будто по ту сторону уже не стучали костяшками пальцев, а методично били кулаком, обернутым в вежливость. Терпение гостя подходило к концу, как песок в верхней части песочных часов.       Мужчина схватил дробовик. Тот стоял в прихожей, прислоненный к стене, как старый, верный и абсолютно бесполезный пес. Ржавый ствол, потрескавшийся приклад, патронов — пара штук. С ним встречать судьбу было, конечно, не сподручнее, но спокойней. Оружие — это такая взрослая соска.       Он приник к глазку. Холодное стекло впилось в веко. И увидел. Ту самую, уже до тошноты знакомую, лыбящуюся рожу. Сальные, слипшиеся волосы, будто их мазали жиром. Бледная, абсолютно бесцветная кожа, натянутая на череп с такой небрежной жестокостью, словно ее надевали наспех, после долгой ночи. Нос — синюшный, обвисший, похожий на переспевший плод, держался, казалось, лишь по чьей-то злой насмешке. А улыбка. Та самая, широкая, десневая, бесконечно издевательская. Улыбка, которая обещала не просто смерть, а нечто гораздо, гораздо более жестокое.       Мразота за дверью замерла. Не в неведении, а в предвкушении, впитав этот миг паники сквозь дерево и металл. Молчание было гуще, тяжелее, чем любой крик. Мужчине стало ясно: фарс отыграл свое. Пора занавес.       — Я один, — выдавил он, и голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель.       Тишина. Потом — ответ, мягкий, проникающий сквозь дверь, будто её и не было.— Я знаю. — Улыбка на бледном лице, казалось, треснула по краям, став шире, обнажив больше десен, больше идеально белой кости. Злорадство в ней было чисто и откровенно. — Все пытаешься цепляться за эти жалкие щепки? Думаешь, эта старомодная штуковина тебе поможет?       Мужчина опустил голову, глядя на свою игрушку. Жалкий кусок дерева и железа против того, что ждало за порогом.       — Чего ты ждешь? — спросил он, уже ненавидя дрожь в собственном голосе.       — Такие люди, как ты, облегчают мою работу стократно. — Бледный проигнорировал вопрос, его глаз, должно быть, все так же прилип к обратной стороне глазка, высасывая последние крохи сопротивления. — Скажи, только, почему это я здесь — злодей? Разве это я застрелил того парня только потому, что у него были грязные ногти?       — Прекрати балоболить, — голос мужчины сорвался в шепот, полный ярости и бессилия. — И сделай уже то, для чего пришел.       Вдруг дверь жалобно хрустнула — долгий, мучительный стон древесины. Почему-то он наивно ожидал, что Бледный еще поразглагольствует, пофилософствует, даст время свыкнуться с неизбежным. Но нет. Театр одного актера был окончен. Начиналось основное действие.       Мужчина отшатнулся. Дверь, скуля, начала выгибаться внутрь, будто ее давил невыносимый груз, и в один сокрушительный момент — сдалась. Она не открылась, она отпрянула, впуская в дом саму сущность сквозняка и гнили. Оно заполнило собой проем.       Существо было неестественно высоким, вытянутым, как тень на закате. На нем — лишь потертые, запачканные штаны. Тело, истощенное до абсурда, было картой голода: каждое ребро проступало под кожей, как гребень под тонкой тканью, ключицы торчали, словно крюки для подвешивания туш.       Инстинкт кричал громче страха. Мужчина, не дав себе и секунды на осмысление, занес ружье. Железный щелчок курка прозвучал как хлопок в ладоши в грохочущем зале. Но выстрела не последовало. Ловким, почти небрежным движением, похожим на отмахивание от назойливой мухи, гость выбил дробовик из его рук. Оружие — а с ним и последняя жалкая пародия на надежду — с глухим стуком отлетело в стену и затихло в углу.       И вся та дешевая бравада, тот напускной цинизм, что он натягивал на себя как доспехи во время их разговора, испарились в мгновение ока. Ушла усталость от жизни, исчезло показное безразличие. Остался лишь первобытный, животный, сладковатый во рту ужас. Еще три часа назад, спроси его, боится ли он умереть, он бы фыркнул и брякнул что-то о «последнем сне». Но вот она, Смерть, воняет не романтикой и покоем, а землей и медным привкусом крови. И перед ее лицом все маски сливаются в одну — маску панического, влажного отчаяния.       Бледный не стал церемониться. Он взял мужчину одной рукой за горло и поднял его, будто тряпичную куклу. Хватка была холодной и неумолимой, как стальной хомут. Существо выглядело так, словно испытывало невероятный, почти экстатический оргазм от самого процесса. Его насмешливые, мутные глаза с жадностью впитывали каждый миг угасания, каждый судорожный вздох, каждую попытку вдохнуть воздух, которого уже не было.       Домовладелец забился, начал царапать тонкую, пергаментную кожу на руке твари, рвать ее ногтями. Ни крови, ни реакции. Лишь тишина и все сжимающаяся хватка.       Затем существо медленно, с театральной неспешностью, занесло свободную руку к лицу жертвы. Большой, грязный палец нацелился в левый глаз мужчины, будто слесарь — на деталь. И начал давить. Сначала было лишь невыносимое давление, затем — хруст, влажный и отвратительный, точно под ногой лопнул перезрелый плод. Резкая, белая боль пронзила всю левую часть его лица, выжигая сознание. Свет погас, сменившись вспышкой алого мрака.       Вот и все. Кажись, пришел его конец. И он был вовсе не тихим. Он хрустел.       Мужчина уже сдался. Он принял свою судьбу. Сознание уже готовилось раствориться в этой темноте, как вдруг…       Громкий, сухой, невыносимо гулкий хлопок разорвал тишину прихожей. Не выстрел из его жалкого дробовика — а нечто большее, резче, увереннее. Тело Бледного изогнулось неестественной дугой, словно по нему ударили невидимым кнутом. Железная хватка внезапно ослабла, пальцы разжались, и мужчина рухнул на пол, как мешок с костями.       Зрение было одним сплошным кровавым пятном, мир плыл и колыхался. Он лежал, безвольно раскинувшись, и только жадно, с животным хрипом, глотал воздух. Каждый вдох был жгучим и сладким, раздирая спавшиеся легкие, заставляя их разлипаться с противным, влажным звуком. Он дышал, и это было чудовищно больно, и бесконечно прекрасно.       Потом послышался еще один хлопок. И еще. И еще. Четкий, методичный, без паузы на перезарядку — будто кто-то забивал гвозди в гроб. Бледная тварь после каждого удара дергалась, её худое тело корчилось в странных, прерывистых спазмах. Но не было крика. Ни звука. Лишь тихий хруст и глухие удары о пол.       Наконец, существо повернуло свою исковерканную голову. Единственный оставшийся целым глаз мужчины на миг встретился с затуманенным взглядом уродца. Взгляд, который обещал: «Это не конец. Это отсрочка». И затем оно рванулось с места — не изящно, а как побитая собака, волоча изуродованную конечность, — и растворилось в темноте улицы, оставив за собой лишь запах пороха и разложения.       Сознание уже уплывало, но последнее, что запечатлел взгляд мужчины, прежде чем мир окончательно свернулся в точку — это тяжелые, потрескавшиеся армейские берцы. Они встали перед его лицом, грубо и основательно, подняв с пола мелкую пыль. Не было ни слова, ни вопроса. Только эти сапоги. И затем — чернота.       

***

      Разбудила мужчину боль. Резкая, выжигающая, сконцентрированная в той воронке из разорванной плоти и кости, где раньше был глаз. Туда что-то налили. Что-то, что горело, как расплавленный свинец, разъедая остатки нервов.       — ААААА! — его крик был хриплым, разорванным, больше похожим на предсмертный хрип. — КАКОГО ХРЕНА?!       — Тише ты, ревизна. Я ж даже не начал еще, — ответил чей-то грубый, пропахший дымом и чем-то кислым голос. — Это, чтоб продезинфер-дизенфик… хрень эта, ну, чтоб не сдох короче.       Зрение, вернее то, что от него осталось, начало с трудом фокусироваться. Перед ним, в скудном свете, маячило лицо. Небритое рыло, покрытое шрамами и грязью. Грязные, спутанные в мерзкие колтуны волосы, в которых, кажется, могла завестись своя экосистема. Черты были знакомы, всплывали из слухов и перешептываний за заборами. Этот мужик. Его «деятельность» была местной легендой, мрачной и кровавой. Говорили, он самолично порешал добрую половину района. Линчеватель. Его так и звали — за глаза, с придыханием и страхом.       — Погоди ты, не двигайся, а то хуже будет, — Линчеватель достал откуда-то из-за пояса предметы, от которых в жилах стыла кровь, становясь льдом. Медицинская игла — огромная, кривая, ржавая, будто ее вытащили из брюха павшего животного. И нитки. Не шелковые хирургические, а обычные, грубые, которыми, возможно, штопали мешки.       — Нет, нет, нет, — мужчина замотал головой, отползая по полу, ощущая липкую теплоту собственной крови за спиной. — Что бы ты там не задумал, я на это не согласен. Уйди!       — Да не воинствуй ты, — Линчеватель флегматично плюнул в сторону. Его глаза, маленькие и колючие, как осколки стекла, не выражали ни злобы, ни сострадания. — Я не собираюсь тебя убивать. Пока. Рану эту нужно зашить, пока заразу не словил. А то сгниешь заживо… Неэстетично.       И тут воспоминания ударили, обрушившись всей своей тяжестью. Бледный монстр. Его палец, медленно, с наслаждением вдавливающийся в глазное яблоко. Хруст, похожий на звук раздавливаемого насекомого. Боль. А потом… темнота. И эти берцы.       Мужчина перестал вертеться. Какая разница, какие планы у этого оборванного мясника? Сшить рану или зашить рот наглухо — выбор ему, видимо, никто не предоставлял. Он был трофеем. Спасенным, чтобы быть должным. Он замер, сжав зубы, глядя одним оставшимся глазом на приближающуюся кривую иглу. Боль от антисептика казалась теперь лишь нежным предвкушением того, что должно было случиться.       — Давай, терпи, казак, — Линчеватель крякнул, словно собирался поднять что-то тяжелое, и без лишних церемоний вогнал иглу в оставшуюся кожу века.       Это был не укол. Это было вторжение. Грубый металл рвал влажную, воспаленную плоть, протаскивая за собой толстую, волокнистую нитку. Боль превзошла все, что он знал до этого. Она была острой, глубокой. В горле встал ком, и вырвалось лишь сдавленное, животное:— ММММФ!.. Слезы хлынули из единственного глаза, смешиваясь с кровью. Хотелось реветь, выть, разбить голову о пол, лишь бы это прекратилось.       — Шшшшш… тише, тише, — Линчеватель, не отрываясь от работы, сложил губы в трубочку, издавая этот жуткий, успокаивающий звук, каким усмиряют взбесившуюся скотину. Его движения были резкими, но точными. — Скоро, скоро закончится. Почти как новенький будешь. Ну, почти.       Игла входила и выходила. Каждый стежок туго затягивался, стягивая края раны в уродливый, складчатый шов. Мир сузился до этого ритуала, до каждого нового прокола, до дыхания мясника, пахнущего перегаром и пылью.       Сознание снова начало уплывать, на этот раз не в беспамятство от шока, а в желанное, черное ничто, чтобы сбежать от боли. Последнее, что успел зафиксировать его слух, прежде чем темнота накрыла с головой, был хриплый, пренебрежительный выдох над самым ухом:       — Слабак.       И затем — ничего. Только пульсирующая, тупая боль в новой, грубо сшитой реальности его лица.

***

      Второй раз мужчина очнулся не в забытьи, а в жесткой, скрипучей ясности. Тело лежало не на его старом матрасе, а на армейской койке — железная сетка впивалась в спину, одеяло пахло пылью, затхлостью и чем-то химическим. Каждый вдох отдавался царапающей болью в горле, а на шее, в местах, где сжимали холодные пальцы Бледного, пульсировали синие с лиловым отливом отпечатки — безжалостная визитная карточка, напоминавшая, как близко он подошел к краю.       Он сел, поставив босые ноги на пол. Холодный, шершавый бетон встретил кожу, а не привычный ламинат. Память работала на удивление четко: приход Бледного, боль, спасение, и тот кошмар с иглой. Он был в логове. В берлоге Линчевателя. Конкретное место — бункер, подвал, заброшенный цех — было неважно. Это было место силы дикаря, и теперь он здесь.       Мужчина поднялся и подошел к умывальнику, над которым висело маленькое, потрескавшееся зеркало. Взгляд встретил в отражении незнакомца. Короткая, под машинку стрижка — практично, не за что зацепиться. Глубокие синяки-мешки под единственным глазом — спать, когда за каждой стеной скребется кошмар, действительно трудно. Шея была украшена зловещим ожерельем из кровоподтеков. И главный «подарок» — левая половина лица. Кожа века была стянута грубыми, неровными стежками в форме кривого креста. Выглядело, конечно, брутально. Жестко. Как у персонажа из дешевого боевика. Но как с этим жить? Как моргать?       Его размышления прервал звук — не голос, а одинокий, методичный скрежет точильного камня о металл. Звук доносился из-за двери. Прятаться бессмысленно.       Мужчина толкнул тяжелую, неподъемную железную дверь и вышел в узкий коридор. Стены, пол, потолок — все было обито рифленым, ржавеющим металлом. Воздух пах маслом, озоном и консервами. Он пошел на звук скрежета, свернул за угол и оказался в чем-то вроде импровизированной кухни: плита на баллоне, разбитый стол, полки с трофейными консервами.       У стола, при тусклом свете коптилки, сидел Линчеватель. Он один. В руках он с отрешенным видом точил длинный, узкий нож. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным.       Линчеватель медленно повернул к нему голову. Его взгляд, как всегда, был нечитаемым.       — Ну что, красавчик, — хрипло произнес он.       — Где тут выход? — выдохнул мужчина, уставившись единственным глазом в ржавую стену где-то за спиной Линчевателя.       Тот замер на секунду, затем медленно, с преувеличенным недоумением, приставил ладонь к уху и наклонился.       — А? — его голос прозвучал нарочито громко. — Это ты на каком-то ином языке «спасибо» сказал? Не расслышал.       — Спасибо, — мужчина выдавил сквозь зубы, чувствуя, как шов на лице натягивается. — Спасибо за то, что вытащил. Но дальше я как-нибудь сам. Просто покажи дверь, и мы больше не пересечемся.       Линчеватель выпрямился. Молчание повисло тяжелее, чем запах консервной тушенки. Потом он неспешно поднялся с ящика, расправив плечи. Он не был гигантом, но в тесном пространстве кухни его фигура вдруг заняла все свободное место.       — Погоди-ка, циклоп, — он сделал шаг вперед, и расстояние между ними стало опасно малым. — И куда это ты, такой… однофабричный, собрался? Улица кишит утырками. Ты думаешь, они тебя просто так отпустят?       — Это уже не твои проблемы, — пробормотал мужчина, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только усталое раздражение.       — Мои, не мои… — Линчеватель махнул рукой, жестом, полным презрительного фатализма. — Значит так. Никуда ты не уйдешь. Я тебя вытащил, даже лицо тебе подрихтовал. Теперь ты мне должен. Крупно.       Его взгляд уперся в единственный глаз мужчины.— Я видел, как ты стрел яешь. Метко. Без истерики. Ты мне нужен.       — Но я… — начал мужчина, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок беспомощности.       — Нет «но», — Линчеватель перебил его, и его рука опустилась на рукоять массивного пистолета, висевшего на пряжке ремня. Он не выхватывал его. Просто положил ладонь сверху, тяжело и недвусмысленно. Металл глухо брякнул о пряжку. — Выбора, как ты мог заметить, у тебя — нуль. Так что привыкай. Здесь твоя койка, там — умывальник.       — Зачем я тебе тут? — коротковолосый скривил губы, ощущая, как грубые швы на лице тянут кожу. — Разве ты не будешь просто впустую тратить на меня ресурсы? Патроны, еду, время? — Он действительно не понимал мотивов этого варвара. Тот спас его от Бледного, притащил сюда, зашил… для чего? Чтобы был зрителем? Шутом при мрачном дворе?       Линчеватель не ответил сразу. Он повернулся к примусу, где что-то шипело в жестяной кружке, и налил две порции темной, густой жижи, пахнущей химией и дешевым спиртом. Поставил одну кружку на стол перед мужчиной.       — Пей. От гнили внутри.       Потом вздохнул, тяжело, будто поднимая невидимую гирю.       — Моя племянница… — он начал говорить, уставившись в темноту за стеной, в ту точку, где хранились образы прошлого. — Мой брат умер в самом начале этого… всего. Тюфяк. У него была дочка. Я нашел ее как раз после того, как она вылезла из своего горящего дома. Вся в саже, в одном только желтом платьюшке… Я ее сразу узнал. Подбежал. Она так… так сильно плакала. Не кричала. Просто стояла и тряслась, а по лицу текли эти черные полосы. Ну, я понял. Долг.       Он отхлебнул из своей кружки, поморщился — не от вкуса, а от воспоминаний.       — Дал ей пистолетик. Маленький, «пукалку». Даже стрелять хотел научить, для уверенности. Правда, что-то не вышло… Руки у нее тряслись сильно. Но дня три назад… нагрянули эти ублюдки. КЧС. Санитары нового мира, мне в сраку. Меня не было дома. Я… по делам был. Тварей мочил, правосудие, блядь, творил. А вернулся… всё было перевернуто вверх дном. Племяшки — нет. А посреди развала визитка с номером этих гандонов.       Он посмотрел прямо на коротковолосого. В его глазах не было просьбы. Была только голая, неопровержимая необходимость, холодная, как лезвие ножа.       — Я знаю, куда они ее увезли. И знаю, что времени у меня — около месяца. Потом… потом уже будет не важно. Одному мне не справиться.       — Ты хочешь… — мужчина попытался осмыслить масштаб безумия.       — Я хочу пробраться в их цитадель зла, — Линчеватель перебил его, голос стал тише, но от этого только опаснее. — Выцепить девченку оттуда. Я, конечно, профи. Но КЧСников там — как крыс на чердаке. Я один не пробьюсь. А вдвоем… есть шанс. Один прикрывает, другой режет. Один отвлекает, другой ищет. Математика простая. Ты — моя вторая цифра в этом ебучем уравнении. Понял теперь, зачем ты тут?       — Кажется, да, — одноглазый почесал подбородок, ощущая под пальцами шрамы-напоминания. Он не был уверен на все сто, но призрачное воспоминание всплыло из пепла. В самом начале этого бардака, дом его соседа вспыхнул, как спичка. Вместе с хозяином. Была у него и дочка. Видимо, выжила… Выскользнула в одном желтом платьюшке. — Хорошо. Я помогу тебе ее найти.       — Ну вот и славно, — Линчеватель засиял. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который горел за фасадом цинизма. Он закинул одну руку за голову, откинулся на спинку стула, и оно жалобно заскрипело. Казалось, часть невыносимой тяжести на мгновение с него свалилась.       Одноглазый выдержал паузу, втягивая въедливый запах, который витал вокруг его спасителя — коктейль из пороха, старого пота, крови и чего-то затхлого, словно из сырого погреба. Потом произнес медленно, отчеканивая каждое слово:       — Только одно условие…       Линчеватель насторожился, в его позе появилась легкая напряженность.       — …ПОМОЙСЯ!!!