Time to say goodbye, Mike.

– Майк! Я десятки раз просил тебя больше не звонить сюда, забыть этот номер. Нам больше не о чем с тобой разговаривать и.. – Чужой голос перебил его, не позволив завершить гневную тираду. Он был мягким, нежным, щемяще ласковым и знакомым. Однако сейчас, Уилл слышал в нем тревожные ноты, наполненные горечью. Темной и вязкой, создавая ощущение, будто каждое слово отрывалось от сердца.  – Уильям, это.. – последовала короткая пауза – Это Карен..  Послышался тяжелый вздох, или же это был всхлип? Он не смог наверняка определить, что именно это было, да и не было времени на раздумья, ведь спустя пару мгновений голос в трубке телефона вновь зазвучал, дрогнув : – Дело в том, что Майкл, он..  Уилл нахмурился, ощущая, как внутри поднимается тревога, ещё безымянная, но уже ощутимая. Тревога, выедающая ложечкой место  прямо под грудной клеткой. С чего бы миссис Уилер звонить ему?   Последний раз она звонила ему, кажется, когда они были ещё детьми, для того чтобы узнать, где её оборванец-сын, и вернется ли он сегодня домой.  Хотя, однажды она звонила, чтобы узнать как его дела в Калифорнии, как поживает их семья, обзавелся ли он друзьями.  Но это было давно. Слишком давно. Так что Уилл сильно сомневается, что этот вариант подойдет под текущий случай.  Миссис Уилер ни разу не позвонила ему с тех пор. С чего бы проявлять такую инициативу сейчас, спустя столько времени, да и без причины – Уилл не знал. Но прежде, чем он успел сделать какие либо выводы на этот счет, и вынести свой окончательный вердикт, в собственных мыслях, разумеется - его прервал надломленный, безжизненный голос, произнесший : — Майк умер. Майк умер. Уиллу верилось в это с трудом. Вернее, не хотелось верить.  Банальные слова не укладывались в голове, не собирались в пазл. Слова, сказанные женщиной ранее, рассыпались как мозаика, при попытке осмыслить их. Он почувствовал, как мир на мгновение пошатнулся, замер, а после вновь пришел в движение, только на этот раз без него.  Он остался стоять на месте тряпичной, старой куклой, которую когда-то забыли на детской площадке, оставив на растерзание окружающему миру. Он облокотился на стену, боясь, что если не сделает этого, то провалится туда, откуда отчаянно бежал в детстве. Туда, куда проход отныне заперт на множество замков, которые не поддадутся ни одному ключу.  Майк умер.  Майк был его первым, и длительное время - единственным другом.  Уилл запомнил первый день в детском саду на всю свою жизнь, и вряд-ли сможет когда-либо забыть об этом. Этот день навсегда останется с ним, будто шрам, который не болит, но никогда не исчезнет. Уилл никогда не отличался  общительностью. Он не был социальным ребенком. Он был очень застенчивым, пугливым, и невероятно скромным. Его пугала сама перспектива отказа от других детей на его предложение о дружбе. Он боялся, что его посчитают странным, слабым, маменькиным сынком. Хотя, исходя из слов его отца, скорее всего, именно таким он и был. Никчемным, странным, «комнатным» ребенком.  Его мама и его брат Джонатан всячески защищали его от жестокого окружающего мира, ограждали от слов, озлобленного алкоголем, отца.  Защищали от падений, которые неминуемо разбивали нежную кожу коленок, защищали от мерзкого холода в зимнюю пору. Они всегда были рядом, всегда были его опорой, поддержкой. Они были и остаются семьей.  Но однажды, они столкнулись с тем, с чем не были в силах ему помочь. С обществом.  Дети злые, Уилл осознал это в детстве, когда проходя с мамой мимо детской площадки их маленького городка, он услышал от ребят постарше о том, что он мерзкий, мелкий голубоватый мальчуган.  Тогда, Уилл не задумывался о значении этих слов, но даже так, ему было ясно одно - с ним что-то не так, с ним не хотят дружить, он странный.  Отстраненный, застенчивый, ранимый и чувствительный  - такие дети практически всегда становятся объектами насмешек. И практически всегда остаются одни. Уилл не соврал бы, если бы тогда сказал, что ему не нужны друзья. У него есть мама и есть Джонатан. И этого было достаточно. Почти всегда было достаточно. Он не был один, но смотря на окружающих его ребят в детском садике ощущал себя именно так. Они резвились, общались и дурачились друг с другом, им было весело. Смотреть на это было терпимо.  Почти.  Но он же все еще не один, у него есть Джонатан и мама. Он считал, что ему не нужны друзья, пока однажды.. – Ты хочешь быть моим другом? - Уилл поднял глаза, и увидел мальчика. Он ярко улыбался ему, выглядел искренним и таким добрым, а Уиллу так хотелось узнать, что же такое дружба, о которой так часто болтают окружающие его ребята, что он незамедлительно согласился - на деле же, не до конца веря, что ему в действительности предлагают дружить - лишь робко кивнул головой. Так в его жизни появился первый друг. Майк Уилер. В его присутствии Уилл учился рисовать, выводя цветными карандашами на белоснежной бумаге свои первые работы, непременно слыша восторженные возгласы от Майка о том, какие они красивые  – Уилл, это так красиво…я так не умею, нарисуй мне тоже такой корабль!  Вместе с Майком он сыграл свою первую партию в D&D, и вместе с Майком осознал, что это его любимая игра.  С Майком он осознал, что можно иметь друга, который не мама, не Джонатан, но оттого не значит меньше. Он не мог представить себе никого другого, кто мог бы встать на его место. Кто мог бы заменить его. И честно признаться, он даже не допускал такой мысли. И пусть спустя некоторое время их узкая партия все же расширилась до четверых человек, а именно : до него, Майка, Лукаса и Дастина - Уилл не чувствовал с ними ту же связь, что с Майком. И.. это нормально? «Разумеется», ответила бы ему мама.  Ведь Майк его первый и лучший друг! Он все ещё любит Дастина и Лукаса, с ними весело, интересно, и классно проводить время. Они ценят его, как и он их. Они помогают ему - например, нарисовать открытку Джонатану на день рождение, или же помогают с некоторыми предметами в школе, которые он не понимает.. и к слову о школе - они защищают его от нападок Джеймса и его друга Троя. Заступаются за него. Уилл благодарен им всем за это. Он благодарит их не только на словах, но и на действиях. Отдаваясь любому их предложению, идее, просьбе на все сто процентов.  Но ребята никогда не поймут его так, как понимает Майк. Он всегда улавливал его малейшие изменения в настроении, желаниях. Он всегда был чутким по отношению к Уиллу. Он всегда чувствовал ту грань, через которую нужно пробираться мягко, не настойчиво и напрямую - как делали порой Дастин и Лукас. Их нельзя за это винить, они не знали.  Он знал Уилла ещё до того, как они подружились, по крайне мере так думал сам Уилл. Ведь Уилер слишком хорошо и чутко знал, какие темы не стоит затрагивать, какие темы его расстраивают. Что его обижает, и что вызывает у него больший восторг, радость. И последним он частно пользовался. Он всегда знал, какие слова стоит подобрать, чтобы помочь Уиллу, чтобы донести до него то, чего он сам не осознавал, или то, что не получалось сделать у других - у мамы, Джонатана.  В этом и была особенность Майка Уилера. Он  был недостающим фрагментом, без которого пазл Уилла не складывался. Но, если признаться честно, Майк для Уилла был особенным не потому, что он чутко чувствовал его, или был всегда рядом. Майк был особенным, потому что..ну, это Майк! Он всегда был им. И он всегда был всем, чего хотел бы Уилл. И чего он когда нибудь захотел бы. Даже после его «возвращения» из изнанки, Майк и партия остались рядом. Они не посчитали это страшным и странным, чудовищным. Не посчитали самого Уилла чудовищем, каким его считали сверстники и ребята постарше, в школе. Ведь его буквально похоронили. Под землей лежит тело, чье место должен был занять Уилл. И для общества, для людей не знающих об всех ужасах - так оно и было. На многое было просто закрывать глаза, и жить так будто ничего не знаешь, не замечаешь.  А детям и того проще. Для них все было банально и до безумности легко - на эпитафии были инициалы Уилла, тело, что погружали в гроб было Уиллом.  Легко верить тому, что видишь, и не у всех найдутся силы верить тому, надеется на то, что спрятано за сетчаткой глаза.  Не у всех. Но у Майка нашлись. Он верил, верил в то, что Уилл жив, даже когда увидел тело. Даже когда они хоронили его. Даже когда весь этот «взрослый» и авторитетный мир, со своим, единственным имеющим право на существование, мнением - убеждал в обратном - он верил.  Он знал.  И убедился в своей правоте.  После его пропажи их связь с Майком стала лишь сильнее. Майк единственный до последнего верил в то, что всё это - фальшиво, что его друг не просто пропал, а после погиб - что за этим стоит нечто большее. И он единственный понимал его. Понимал весь тот ужас, который пережил его друг. Понимал, даже если не до конца мог осознать происходящее.  Он переживал эмоции, чувства и события пережитые Уиллом будто на своей шкуре.  Майк всегда видел тот застывший ужас в глазах Уилла, и пытался помочь ему. Не оставлял его одного, всегда был рядом, если не физически  – то тенью, что всегда готова выйти на свет. Уилл чувствовал, как все глубже погружается в события прошлого. Как они затягивают его одним за другим. Он соврал бы, если бы сказал, что был против.  Уилл старался не вспоминать прошлое. По крайне мере - теперь. Он пообещал самому себе начать если не новую жизнь, то хотя бы новую главу в своей жизни. Ту, где не будет места его кошмарам. Где нет того места, в котором он очутился будучи ребенком. Где не было бы никаких монстров, будто вылезших со страниц комиксов. Нет места для демогорганов, Изнанки, Векны. Где нет места для его влюбленности в Майка. И наверное, из всего перечисленного, именно этот пункт был для Уилла самым тяжелым. Порой казалось, что невыполнимым.  Кажется, Уилл был влюблен в него все то время, которое себя помнит. Возможно, это случилось незадолго до переезда его семьи в Ленору. Но Уилл склоняется к ответу, что нет. Ведь уже тогда, его сердце было переполнено этим  пронизывающим до мозга костей чувством, ощущением. Он просто не мог дать ему название. Не мог в полной мере осознать. Но оно было. Он был влюблен в него намного раньше, чем Майк начал встречаться с Оди. Уилл был уверен в этом. Уверен задним числом - словно пересматривал собственную жизнь, выхватывая детали, которые раньше казались незначительными. Слишком пристальные взгляды. Слишком острая радость от редкой улыбки. Слишком болезненное желание быть рядом.  Каждый раз, когда Майк проводил время с Оди, Уилл чувствовал болезненные уколы, раздражающие и терзающие его сердце. Словно он вновь оказался в лаборатории Хоукинса, где врачи, подобно уколам терзающим его сердце теперь, терзали его плоть. Каждый раз, как они были вместе, как смущенно убегали от их компании, как неловко держались подле друг друга - Уилл чувствовал будто в него  пробираются тысячи мерзких, ужасающих тварей из Изнанки.  Тварей, с которыми он был бок о бок после возвращения оттуда. Он чувствовал их подле себя постоянно. Но что ещё хуже, он чувствовал этих тварей внутри себя. Тогда, Уилл надеялся, искренне надеялся, что больше не столкнется с этим, ведь прошло пару лет с его возвращения оттуда. Пару лет с окончания его Ада. Он думал, что выжил. Что справился. Что всё осталось позади. Но он ошибся.  Он столкнулся с этим в самый неожиданный для себя момент. В самый ужасающий – и в то же время – в самый прекрасный момент в его жизни. В момент осознания своей влюбленности в Майка.  Осознание явилось к нему не как вспышка. Это было похоже на медленное погружение под воду, когда воздуха становится всё меньше, а выбраться уже невозможно.  Ощущение мерзких, извивающихся тварей под кожей было невыносимым. Они пожирали его изнутри, медленно, жадно, выедая в сердце себе пристанище. Но самым страшным было даже не это. Самым страшным было то, что Уилл знал причину их появления. Знал катализатор. Им была Джейн.  Иронично, что именно она, фактически, открыла врата в «Изнанку» - и именно она, не желая того сама открыла брешь в его теле, сердце, позволяя тварям пробраться туда. Уилл ненавидел себя за эти мысли.  Но ненависти к Оди у него не было.  Никогда.  Она спасла его. Она была таким же бедным, травмированным ребенком как и он. Да и по большей части, она была более несчастна, чем он. Он, прежде чем столкнуться с ужасами изнанки, успел пожить пусть хоть и короткую, но нормальную жизнь. А она - нет. Она родилась сразу в аду. В котором от неё требовалось лишь роботизированное выполнение чужих приказов. Родилась в аду, в котором она была лишь инструментом выполнения чужих целей. Уилл не мог позволить себе ненавидеть  Оди. Но ненавидел себя, за то, что допускает такие мысли. За то, что испытывает. За ту ревность, которая выжирает его. Ненавидел себя за то, что именно его спасительница, что именно Джейн - всегда искренняя и добрая, несмотря на жестокость этого мира, что была обращена к ней - стала причиной рождения этих чудовищ, поселившихся  у него в сердце. Стала причиной рождения ревности. Это было неправильным. Несправедливым. Почти кощунственным. Он знал – она не сделала ничего плохого. Не сказала ни одного слова, не совершила ни одного поступка, который заслуживал бы подобных мыслей, обвинений и эмоций в ее сторону. Всё, что она делала, — любила. Так же неловко, так же искренне, как любил и он сам. И она заслужила эту любовь. Она то уж точно заслужила ее, даже если теперь Уилл платит за ее любовь собой. «За все нужно платить», быть может, это и стало его платой за то, что он смог выжить в ту роковую ночь? Уилл понимал Оди. Понимал слишком хорошо. Понимал то, что она пережила. Он видел в ней отражение себя. В том, как она замирала от резких звуков. В том, как напрягалась, когда мир становился слишком громким. Чувствовал в ней весь тот ужас, что и он когда то пережил в Изнанке.  Поэтому, он не мог позволить этой всепожирающей, вязкой ревности  выползти наружу. Не мог позволить чувствам вырваться наружу. Он не мог позволить себе ранить её, ранить Майка. Их счастье, их улыбки на лицах. Их искренняя радость и смех, что они дарят друг другу - стоят намного больше, чем то, что теплится в нем. Чем то, что теплится в его сердце.  Уилл позволил чудовищам рождаться. Позволил им прогрызать плоть, уничтожать, а затем, чтобы наслаждаться муками хозяина – позволил им восстанавливать вновь.  Он не мог иначе. Ведь иначе эти твари добрались бы до Майка. До Оди. А этого Уилл не мог позволить. Ни себе, ни зияющей ревности, ни светлым, прекрасно ярким, и испепеляющим всё, к чему способны прикоснуться  - чувствам. Прежде, чем Уилл успел окончательно и бесповоротно увязнуть в паутине воспоминаний, из трубки, ощущавшейся неподъемным грузом в его ладони, послышался чужой голос : – Уилл.. – только теперь это была не Карен. Нэнси. Её глубокий голос, всегда источавший стойкость и уверенность, сейчас звучал надломленно. Она говорила тихо, в её словах слышалась горечь – тихая, напоминающая шум волн у моря, выстраданная и кровавая. Горечь, присущая тем людям, знавшим, что такое потеря. Людям, чей славно слепленный мир вдруг начал трескаться, а попытки залепить бреши лишь усугубляли ситуацию. Нэнси не просто потеряла Майка. Она потеряла брата, что был под её боком большую часть жизни. Того, кому помогала учиться ходить, разговаривать, читать. Того, кому помогала учиться жить. Нэнси видела его взлеты и падения. Первую улыбку. Смех, что он дарил их семье. И пусть временами он вел себя как противный, упрямый ребенок - она все равно любила его. Он был ее маленькой частичкой, которая нуждалась в ней. А она в нем, даже если и не хотела признавать этого. Но теперь все иначе. Человек, с которым она была связана не только кровью, но и душой – исчез. Бесповоротно и навсегда. И теперь, на месте, которое раньше было занято Майком, остались лишь осколки воспоминаний, что ранили своими острыми гранями все, к чему прикасались. Уилл слышал, как дрожал голос Нэнси, каждый раз как она пыталась вновь заговорить. Раньше, её голос, тон, всегда держал окружающих на плаву, поддерживал. Теперь, он едва мог удержать её саму - не позволить провалиться в зияющую бездну, распространяющую свои владения прямо внутри неё. И наконец, Нэнси собрала оставшиеся, теплившиеся силы внутри себя, и заговорила. Она впервые за долгое время не констатировала факты, зная и принимая действительность, а позволяла себе говорить. Позволила вырваться своему голосу, дав свободу словам течь. Позволила поставить под сомнения её слова, давая возможность направить её, убедить в ином. Она знала, что этого не произойдет, но все же, продолжала это делать.. Она завела разговор о похоронах. Уилл услышал чужой всхлип, когда Нэнси произнесла назначенную дату похорон. 7 апреля. Мысли тянулись медленно, словно состояли из пластилина – того самого, которым Уилл и Майк создавали маленькие фигурки в детстве. Дата звучала пустой, но при этом отрезвляющей. В памяти всплыл чужой звонкий смех, свечки на торте и запах ванильного крема. Вспышка камеры полароида и пальцы, испачканные краской. Эти образы казалось болезненно далекими. Чужими. Рука невольно поползла к воротнику рубашки, пытаясь пробраться под него. Раствориться под кожей ладони, чтобы пробраться к груди - сжать её, стиснуть и оторвать от себя. Оторвать чудовищное жжение, что стремительно расползалось под всей грудной клеткой, концентрируясь прямо у сердца. Боль отражалась от сердца в горло, трахею, пытаясь перекрыть доступ к кислороду. Желая утопить в бездонном, черном озере. Тонкая нить, что связывала с собственным сознанием, телом – была натянута до предела. Казалось, что ещё немного, и она порвется. Уилл чувствовал, что задыхается. Задыхается от судорожных попыток осмыслить случившееся. Но он не мог. Все его существо яро отрицало вероятность того, что всё это – реальность. Реальность, в которой он находится, живет. И, кажется, с этого дня – существует. Уилл чувствовал отрезвляющую пульсацию в голове. Эта пульсация зародилась в нем, словно неуместный сорняк, распространяющий свои корни по всему доступному пространству. Он слышал голос Майка, его смех. Он чувствовал его руки на себе. Это были объятия. Объятия в тот день, когда он впервые пришел в себя после возвращения из Изнанки. Они были согревающими, такими родными и приятными, что все его существование в тот момент сузилось до одного единственного события – до этих объятий. – Иногда мне кажется, что я схожу с ума, – эхом послышался чужой голос, а следом за ним : – Я тоже, – и эти слова не были ложью. Ни тогда, ни сейчас. Уилл и в правду сходил с ума. Вся его жизнь, абсолютно все воспоминания были сосредоточены вокруг одного единственного человека. Вокруг Майка. Он был сосредоточением и рыцарем этих воспоминаний. Рыцарем, что защищал дары, принесенные ему. Бережно хранил их, не позволяя окружающему миру очернить их. Он сделал из них прекрасный, переливающийся красками хрустальный шар. Завораживающий своим существованием. Однако теперь, когда он лишился своего создателя, шар разбился на множество осколков, различных цветов и размеров. И теперь, они постепенно утратят свой шанс на существование в этом мире. – Эй, Уилл.. если мы оба сходим с ума, то мы сойдем с ума вместе, верно? – сойдем с ума вместе. Уилл искренне надеялся и верил, что всё происходящее – всего лишь жалкий, до безумия отвратительный и бесчеловечный розыгрыш. Надеялся, что прямо сейчас в телефонной трубке раздастся чужой яркий смех, который успокоит его и позволит вновь сделать вдох полной грудью. Грудью, обвитой ветками роз, чьи шипы впиваются, раздирая кожу до кровавых подтеков. Но этого не происходит. Память вновь и вновь подкидывала осколки прошлого, яркими вспышками плывшими перед глазами, ослепляя. Это удерживало его здесь. Не позволяло окончательно порваться тонкой нитке, толкая его прямиком в пустоту. Его держали эти воспоминания – они были напоминанием. Болезненным, невероятно жгучим напоминанием : Майк всё ещё здесь. Майк – часть его самого, всегда был и будет ею. Даже если теперь его не стало. Сквозь звон крови в ушах Уилл слышит, как Нэнси просит их семью приехать. Говорит, что пыталась найти номер его матери, но, кажется, она его сменила, и… Чужие слова складывались в предложения, а предложения - в смысл, который теперь, казалось был недоступен Уиллу. Все слышится как белый шум на фоне, пытающийся пробраться сквозь его разум, отрезвить, но безуспешно. Он отвечает коротко, заторможенно, механически. Собственный голос звучал чуждо, слишком сухо, неестественно. Будто бы он принадлежал не ему. Когда послышались телефонные гудки, а разговор закончился, Уилл ещё долго держал трубку у телефона. Ожидая, что его надежды сбудутся, что вера, находившаяся в нем, не беспочвенна. Но он ошибся. Вновь. Телефон молчал, и своим молчанием подтверждал одну простую по составу, но тяжелею по смыслу истину : Майк умер. Уилл медленно опустил руку и посмотрел сквозь пелену слез в одну точку перед собой. Она притягивала, зазывала к себе. Обещала залатать, заткнуть ту дыру, вырезанную покойным человеком. Из него вынули что-то жизненно важное – аккуратно, без боли –оставив взамен лишь пустоту. – Уилл? Он вздрогнул. Ченс стоял неподалеку от него. И, возможно, был рядом все те недолгие мгновения, в которые жизнь Уилла успела разделиться на множество частей, собрать которые он уже не сможет. Ченс молчал, не вмешивался, не задавал вопросов. Просто ждал, когда Уилл будет готовым дать ему ответы на все не озвученные вопросы, если посчитает нужным. Ждал так, как умеют только те, кто действительно любит. Уилл с трудом смог оторвать взгляд от пола и посмотреть на него. Его образ был расплывчатым, словно Уилл смотрел в калейдоскоп, которым были его глаза. Он сморгнул выступившие на глаза слезы, наконец, принимая реальность. Реальность в которой он находился здесь - в этом человеке, в его обеспокоенных глазах, в его вытянутой руке. – Майк.. – выдохнул Уилл, чувствуя, как вновь начинает задыхаться, а тело бессознательно дрожать. – Он умер. Собственный голос казался слишком хрупким, как и мгновение, в котором он очутился. Произнести эти слова в слух, оказалось тяжелее, чем услышать. Произнеся эту краткую истину, он принял действительность, и сделал шаг в сторону осознания : Осознания, что как раньше уже не будет. Слова разорвали не только глухую тишину их квартиру, струящуюся солнечным калифорнийским светом, режущим глаза, но и что-то внутри. Бесповоротно, окончательно. Навсегда. Ченс ничего не ответил. Он осторожно, плавно подошел ближе и обнял, Уилла возвращая своим теплом и близостью к себе. Оберегая от зияющей пустоты, в которую Уилл мог ступить. Он обнимал не крепко - так, как обнимают только тех, кто может рассыпаться от лишнего давления. И в этот момент Уилл понял : Он едет туда не просто на похороны. Он едет прощаться. Со своим прошлым. С первыми воспоминаниями. С улыбками и горькими слезами. С первыми друзьями. С человеком, который знал его до всего. До Изнанки. До монстров. До страха. До слов, которые он так и не смог озвучить. До чувств, в которых боялся признаться. Он едет прощаться со своим прошлым. Со своей частью, что теперь, будет покоиться глубоко под землей. Он едет туда, чтобы последний раз увидеть Майка. В последний раз.