Что вынесло к берегу острова Ню-Ньюг

Старый рыбак, Бьёрн Ледоход, проснулся среди ночи - сон отступил внезапно и бесповоротно, словно его отрезали острым ножом. Бьёрн лежал неподвижно, рядом ровно сопела жена, погружённая в безмятежный покой. Ночь была самой обыкновенной - кромешная тьма за окном, в доме ни звука. Но именно эта густая, беспросветная тишина угнетала его, казалась неестественной, натянутой, как струна. Бьёрну чудилось, будто в самом воздухе застыло чьё-то невидимое присутствие, притаившееся и выжидающее. Он напряжённо прислушивался, и в глубине сознания зародился зов - настойчивый, холодный, как ледяная вода. Он тянул его, неумолимо и необъяснимо, прочь из тёплой постели, через порог, в морозную пустоту улицы. Воля сопротивлялась, но тело уже знало - ему придётся подчиниться. Старик осторожно поднялся с постели, стараясь не потревожить домочадцев. Под ногами тихо скрипели холодные половицы - деревянный дом, передававшийся в его семье из поколения в поколение, жил своей ночной жизнью, напоминая о возрасте размеренным скрипом. Беспокойство, глухое и необъяснимое, теснилось в груди. Бьёрн заглянул в спальню дочерей - те спали безмятежно, лица были укрыты тенями; жена не шелохнулась, лишь сильнее прижалась полной розовой щекой к подушке. Вокруг стояла тишина, и всё же что-то звало наружу. Бьёрн вышел на улицу, и ночной Ню-Ньюг встретил его ледяным дыханием. Глубокая, безмолвная зима укутала весь остров, куда ни глянь, белейшим пушистым снегом. Ветер, острый и колючий, резал морщинистую сухую кожу рыбака, а воздух был настолько холоден, что каждый вдох обжигал лёгкие. Над головой раскинулось синее, почти чернильное небо, испещрённое бледными, немигающими звёздами. Они светили холодно и отстранённо, будто наблюдая за одинокой фигурой у порога. Домик стоял почти у самой кромки воды. Чёрное, таинственное море подступало к самому порогу, его тяжёлое, солёное дыхание било в стены. Бьёрн опустился на лавку и стал вглядываться в ночь, прислушиваясь к голосам дикого леса, теснившего их крошечную деревушку на десять домов. Но беспокойство не отступало, наоборот, нарастало с каждой секундой, сжимая виски тяжёлым, необъяснимым предчувствием. Старик не мог понять, что вырвало его из сна. И вдруг - резкий, чужеродный плеск. Что-то мелькнуло вдалеке, в чернильной воде: смутная, живая тень, отчаянно бьющаяся, теряющая последние силы. Бьёрн, не раздумывая, сорвался с места и ринулся в ледяную пучину. Вода обожгла, как огонь, дикой болью заломила кости. Едва чувствуя под собой дно, он выволок на берег бесформенный свёрток в промёрзших тряпках. Тело уже не шевелилось. Стиснув зубы, старик потащил его к дому, к теплу. - Иринья! - хрипло крикнул Бьёрн, тяжело вваливаясь в сени. Жена выскочила из горницы - сонная и лохматая. Старик вместе со своей ношей рухнул на пол; пальцы свело холодом, и он не мог их разжать, будто они вросли в ледяную кожу незнакомца. - Бьёрн... Кто это? - прошептала Иринья. Голос её испуганно дрожал, а ноги будто приросли к половицам. - Сними с него тряпки и усади к печи! - прорычал Бьёрн. Он трясущимися руками принялся подбрасывать поленья. На шум высыпали дочки - три любопытные мордашки. Но мать, опомнившись, резко махнула на них рукой: «В кровать! Сейчас же!» Бьёрн, не чуя пальцев, судорожно раздувал огонь, швыряя в жерло щепу. Иринья же, поборов стопор, рваными движениями принялась стаскивать с незнакомца тяжёлые, обледенелые лохмотья. Ткань хрустела от намёрзшей воды, не желая поддаваться. Под грубой одеждой открылось худенькое, почти детское тело - девочка, лет четырнадцати. Она была бледна, как лунный свет на снегу, с синеватыми губами, белёсыми ресницами и волосами, слипшимися от инея. Иринья замерла на миг, сердце её болезненно сжалось в груди, но ни слова не сорвалось с её губ. Женщина лишь, стиснув зубы, продолжила высвобождать хрупкое тельце из плена драной шубы. За её спиной снова зашептались дочки. И в тот же миг бездыханное на вид тело вдруг сотрясла крупная, прерывистая дрожь. Девчонки вскрикнули в испуге. - Отец, кто это? Чёрная водяная мать заберёт её? Она... Улетает? - наперебой защебетали три тоненьких голоса. - Вон отсюда! - сурово отрезал отец, почти вытолкав их за порог. Бьёрн слышал за дверью приглушённый стук и шорох, но не мог заставить себя вернуться обратно. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он боялся шагнуть в комнату и увидеть, как на его глазах угаснет едва теплящаяся жизнь. Но, пересилив себя, всё же вошёл. К его удивлению, девочка больше не билась в судорогах. Лишь тихо, бессвязно бормотала что-то, едва шевеля побелевшими губами. Иринья сидела рядом с ней на полу, и в её позе не осталось и тени прежней растерянности. - Принеси снегу и тряпку! - отчеканила она, не глядя на мужа. Страх и неуверенность, словно по команде, покинули её, уступив место спокойной, твёрдой решимости. Прошёл час. Девочка наконец притихла и, казалось, погрузилась в тяжёлый сон. Иринья велела мужу присмотреть за ней, а сама занялась приготовлением отвара из лечебных трав. Старик опустился на табурет подле распростёртого измождённого тельца, в котором жизнь теплилась лишь редким, прерывистым вздохом. Жар от печи мягко обжигал кожу лица, и Бьёрн почувствовал, как на него медленно наваливается тяжёлая, почти одурманивающая усталость. Веки стали свинцовыми. Он решил, что задремал, но был уже в том тонком месте, где сон и явь смешиваются, когда его запястье вдруг сдавила ледяная хватка. Девочка очнулась. Она приподнялась, прильнула почти вплотную к его лицу. Её дыхание было холодным, как морская глубина. - Спасибо, что услышал мой зов и пришёл, - прошептала она, и в этом шёпоте было что-то древнее, чем сама ночь. Бьёрн закричал - коротко, хрипло - и рванулся прочь. Он проснулся. Вернее, осознал, что всё ещё сидит на табурете, а девочка спит, неподвижная и бледная, будто ничего и не было. Только холод в месте, где обхватили его пальцы, всё ещё медленно отступал. В проёме двери появилась Иринья с испуганным, вопрошающим лицом. Бьёрн лишь резко махнул рукой - отстань, мол, всё нормально. Но сердце колотилось где-то в горле, а слова девочки, будто вырезанные изо льда, звенели в ушах, не давая забыться. Вскоре муж с женой вернулись в постель. Они долго лежали молча, прислушиваясь к тихому потрескиванию дров за стеной. - Она ровно нашей поросли ровесница, - первой нарушила тишину Иринья. - Где взял её? Из какого урочища душ привёл? - В воде. Сон от меня убежал, я вышел во внешний мир, - коротко отрубил Бьёрн, а понимать это надо было так: «Я нашёл её на самой границе миров, в момент, когда она уже почти перестала быть человеком, чтобы стать духом воды. Я вытащил её из иного мира.» Старый рыбак привык быть немногословным, а сейчас слова и вовсе казались ему лишней тяжестью. - Ой, чёрное дитя моё... Ой, несчастный день мой... Что ей пришлось пережить? - озабоченно бормотала жена, вглядываясь в потолочные тени. Бьёрн молчал. Внутри него продолжало набирать силу необъяснимое беспокойство, которое было тяжелее камня. Ему казалось - нет, он почти был уверен - что зря вытащил эту девочку из пучины. Зря принёс чужую беду под свою кровлю. - Иринья, надо её отдать, - прозвучал в темноте его голос, твёрдый и бескомпромиссный. - Отдать? Кому? Ты что... - жена приподнялась на локте, но он перебил её, не оставляя места для спора. - Вдове Иоланде. Она недавно и своего самца, и родного сына своего мужа потеряла, в глазах её — замёрзший снег. Очнуться ей нужно, мысли свои в другое место повернуть нужно. Завтра, на рассвете, в её дом пойду. Старик отвернулся к стене, чётко дав понять: разговор окончен.