Медленно к себе

В замкнутом помещении пахло табаком, алкоголем, дешевыми парфюмами, смешанными с потом и сыростью. Он стоял чуть в стороне, сжимая в пальцах стакан так, будто стекло могло треснуть от напряжения, и Билли словно растворялся в этом шуме, не находя себе места. Толпа вокруг гремела смехом, захлёбывалась музыкой, пьяно сталкивалась плечами, жила громко и беспечно, будто в этом тесном аду не существовало ничего, кроме веселья. Бас бил прямо в грудь, свет мигал, музыка рвала пространство на клочья и всё это доходило до него глухо, вязко, сквозь собственную усталость и злость. Он машинально сделал глоток. Горечь обожгла горло, не принеся ни облегчения, ни забвения, лишь усилив ощущение, что он заперт в собственном теле. Плечи были напряжены, пальцы сжимали и отпускали стакан, словно он искал опору в этом хаосе. Зачем он вообще сюда пришёл? Лёгкое прикосновение к локтю заставило дернуться. Сбоку мелькнула бледная, стройная фигура с длинными волосами, мягко скользившими по плечам. Если бы Билли не был так сосредоточен на… На чём он, блять, вообще был сосредоточен? Он бы заметил, как долго она за ним наблюдала, выжидая момент. — Ну что, совсем потерялся в этом аду? — её голос дрогнул от смеха, а пальцы задержались на его локте чуть дольше, чем требовалось. Билли моргнул, фокусируясь на её лице, но не отстранился. Девушка была красивой: аккуратные, почти кукольные черты, маленький вздёрнутый нос, губы, блестящие от помады, и раскосые глаза, в которых неон клуба отражался дерзкими всполохами. Взгляд у неё был уверенный, оценивающий. Такие женщины обычно знали, чего хотят, и не стеснялись этого. Она игриво улыбнулась, привстала на носки и наклонилась к его уху, горячее дыхание скользнуло по коже. Громко, перекрикивая музыку, произнесла. — Ну что, будешь здесь стоять весь вечер или дашь мне шанс развлечь тебя? В любой другой вечер Билли бы не задумался. Такие взгляды, такие улыбки он умел читать без слов и обычно не упускал подобные возможности: лёгкие, ни к чему не обязывающие, позволяющие не думать. Но сейчас под ложечкой неприятно заскребло, будто кто-то провёл ногтями по оголённому нерву. Вместо интереса лишь раздражение. Тупое, вязкое, безымянное. Он и сам не мог понять, откуда оно взялось. Может, всё началось ещё дома? С Нила, который перед самым выходом нашёл повод доебаться: не так посмотрел, не так хлопнул дверью, не так вообще существовал. Очередная лекция про дисциплину и уважение, подкреплённая тяжёлым взглядом и напряжением в воздухе, которое всегда пахло угрозой. А может, дело в рыжей башке в конце коридора? В Макс. Сутулая, молчаливая, с этим вечным выражением побитой собаки. Одного её присутствия было достаточно, чтобы внутри поднималась злость. Жалость Билли не переносил ни к другим, ни тем более к себе. Или всё это из-за другой, куда более мерзкой мысли, всплывшей не вовремя? Стив Харрингтон. Этот самодовольный идиот. И его помолвка. С кем? С той… серой мышью. Нэнси Уилер. Нет. Чушь. Быть такого не может. Мысль ударила неожиданно, как пощёчина, и Билли стиснул стакан сильнее, будто мог раздавить не только стекло, но и всё, что лезло в голову без спроса. — Я Мэнди. Мэнди Стресент! — сквозь туман собственных мыслей раздался звонкий голос у самого уха. Билли медленно выдохнул, будто возвращаясь в тело. Взгляд снова нашёл её лицо. Близко, слишком близко. Он чуть склонил голову, лениво, без настоящего интереса, и усмехнулся краем губ, скорее по привычке, чем по желанию. — Билли, — сказал он просто, без фамилии, будто имя ничего не значило. Он сделал ещё один глоток, позволив алкоголю прожечь горло, и только потом посмотрел на неё внимательнее, но не жадно, не оценивающе, а механически, как смотрят на вещь, которую уже решили взять, не задумываясь, зачем. Мэнди что-то сказала ещё. Он уловил смех, движение губ, блеск глаз, но слова распались где-то между басами и шумом в голове. Он кивнул в ответ, позволил ей приблизиться, не убрал руку, когда её пальцы скользнули по его предплечью. Всё происходило будто по накатанной схеме, отработанной десятками таких же вечеров. Он знал, как это выглядит со стороны. Знал, что сейчас кто-то мог бы подумать: Харгроув опять за своё. Только внутри не было ни азарта, ни привычного жара. Лишь тупое, вязкое ощущение, будто он повторяет одно и то же движение снова и снова, надеясь, что в этот раз что-то щёлкнет. Но не щёлкало. Он наклонился ближе, чтобы расслышать её сквозь музыку, позволил себе коснуться её талии уверенно, почти собственнически. Не потому что хотел, а потому что так положено. Потому что проще, чем стоять одному и слушать, как в голове снова и снова скребётся что-то неоформленное, злое, запретное. И пока Мэнди говорила, смеялась, смотрела на него снизу вверх, Билли ловил себя на странной мысли: он здесь, он с кем-то, он делает всё правильно… А ощущение такое, будто он всё равно стоит один, посреди этого ада, и никакой шум не способен его заглушить. Музыка на секунду провалилась в паузу, и в этой крошечной дыре между ударами баса Билли услышал собственное дыхание. Тяжёлое, раздражённое, слишком громкое для такого места. Он поймал себя на том, что сжимает зубы, будто готовится к драке, хотя драться было не с кем. Мэнди что-то рассказывала про друзей, про вечеринку, про какую-то чушь, которая обычно служит мостиком к телам, а не к мыслям. Она смеялась, касалась его плеча, иногда наклоняла голову так, чтобы волосы касались его щеки. Всё было правильно. Всё было знакомо. Но внутри у него словно заело пластинку. В отражении мутного зеркала за барной стойкой он на секунду увидел себя со стороны: высокий, напряжённый, с кривой ухмылкой, будто вырезанной по шаблону. Парень, который должен быть королём этой ночи. Парень, которому всё равно. Только вот ему было не всё равно. В голове вспыхнуло лицо Стива. Самодовольное, слишком чистое, слишком манящее. Потом Нэнси. Слишком правильная. Слишком… не его дело. Мысли были липкими, как пролитый сироп, и Билли с отвращением попытался их стряхнуть, сделав ещё один глоток. — Эй, — Мэнди чуть сжала его руку. — Ты вообще здесь? Он медленно перевёл взгляд на неё. В глазах мелькнула тень, но не злость, не желание, а что-то усталое, почти пустое. — А где мне ещё быть? — усмехнулся он, но в голосе не было прежней дерзости. Музыка снова взорвалась, толпа сжалась плотнее, и кто-то грубо толкнул их сбоку. Билли машинально притянул Мэнди ближе, защищая или просто обозначая территорию, даже для самого себя. Она прижалась к нему, доверчиво, легко, будто искренне верила, что он именно то, что ей нужно сегодня ночью. И в этот момент Билли вдруг понял: он может делать всё, что от него ждут. Флиртовать. Целоваться. Уйти отсюда с ней. Раствориться в привычной пустоте. Но что бы он ни сделал, червивое раздражение внутри никуда не денется. Он снова оказался один. Даже когда был не один. Мэнди потянула его за руку к танцполу, и Билли позволил скорее из инерции, чем из желания. Свет резал глаза, лица распадались на цветные пятна, музыка давила на виски. Он двигался автоматически, чувствуя чужие руки на плечах, на талии, ловя на себе взгляды и всё это проходило мимо, как шум дождя за закрытым окном. В какой-то момент ему показалось, что в толпе мелькнул знакомый силуэт. Всего на секунду. Широкие плечи, характерная осанка, эта дурацкая уверенность в каждом движении. Харрингтон. Мысль вспыхнула мгновенно, как искра, и Билли резко отвёл взгляд, будто обжёгся. Сердце ударило быстрее. Раздражающе, неуместно. Он скривился, стиснул челюсть. Чушь. Здесь его быть не может. Но внутреннее напряжение уже не отпускало. Музыка стала громче, или это у него в голове стало теснее? Он попытался сосредоточиться на Мэнди. На её улыбке, на близости, на пальцах, скользящих по его запястью. Должно было работать. Обычно работало. Не работало. Перед глазами упрямо вставали другие сцены: чужой смех, чужая самодовольная ухмылка, воспоминание о том, как Стив смотрел слишком прямо, слишком открыто, будто видел больше, чем следовало. Билли резко отвернулся, провёл рукой по волосам, пытаясь стряхнуть навязчивые образы. Просто бесит, — сказал он себе. Он всегда бесил. Ничего нового. Но почему тогда внутри всё сжималось так, будто его снова загнали в угол? — Ты какой-то напряжённый, — заметила Мэнди, наклоняясь ближе. — Расслабься. Он усмехнулся криво, без веселья. — Я расслаблен, — соврал он и притянул её чуть ближе, слишком резко. И всё равно ощущение не уходило: мысли — не его мысли. Будто он снова возвращается к одному и тому же лицу, к одному и тому же имени, и его бесит не сам Стив, а то, что тот почему-то не выходит из головы. От этого хотелось злиться. От этого хотелось пить. От этого хотелось что-нибудь сломать. Он допил стакан — пусто, горечь осталась во рту. Мэнди скользнула бедром рядом с его членом, её пальцы на мгновение коснулись ягодицы. Он почувствовал напряжение в теле: плечи напряглись, живот сжался, сердце стукнуло быстрее. Её движения, лёгкая уверенность, дразнящий взгляд и что-то внутри разом рвануло, как удар током. «Пей со мной, паршивая сука…» — мысль вспыхнула мгновенно, дикая и короткая, почти телесная, и тут же растворилась в шуме, в басах, в жаре толпы. Он моргнул, напрягся, но ничего не сказал. Оскал вышел сам. Губы растянулись шире, чем нужно для улыбки. Слишком резко, слишком показно, будто он не улыбался, а демонстрировал зубы. Не для неё. Для себя. Для всего этого чёртова места. Потому что если он сейчас перестанет держать лицо, если позволит этому комку в горле подняться выше, будут не слова и не злость. Будут слёзы. Глупые, бессильные, унизительные. От простого, как удар под дых, осознания: вот оно, дно. Очередное. И он на нём стоит уже не первый раз, просто каждый раз убеждает себя, что это ещё не предел. Мэнди, конечно, приняла это за другое. Её глаза вспыхнули. Она считывала сигналы быстро, как и положено тем, кто охотится в таких местах. Она сжала его руку крепче, наклонилась ближе, её голос утонул в музыке. — Пойдём. Не вопрос. Предложение, от которого не отказываются. Он позволил увести себя, и это было самое честное, что он сделал за весь вечер. Не сопротивлялся, не притворялся, будто принимает решение. Просто пошёл. Потому что плыть по течению проще, чем останавливаться и смотреть в лицо тому, что внутри. Коридор к уборным был уже, темнее, воздух густой со смесью чистящих средств, пролитого алкоголя и чужого пота. Музыка сюда доходила приглушённо, как будто клуб оставался где-то за толстой стеной, в другой реальности. Неоновые лампы мерцали, крася всё в болезненно-синий и розовый. И именно здесь, в этом промежуточном пространстве, имя догнала его окончательно. Стив. Его дом — чистый, светлый, всегда полный людей. Его жизнь — ровная, как рекламный проспект. Девушка, помолвка, будущее, в котором всё будто заранее расписано и не пахнет плесенью и злостью. У него даже улыбка другая. Не оскал, а что-то настоящее. «Я хочу быть им?» Мысль была тихой. Почти осторожной. От этого особенно мерзкой. Он усмехнулся снова, медленнее, тяжелее. Конечно, нет. Он ненавидел таких, как Стив. Всегда ненавидел. Слишком правильных. Слишком цельных. Слишком… спокойных. И всё же тело предательски знало ответ раньше, чем голова успевала его задавить. Дверь в уборную захлопнулась за ними с глухим щелчком. Мэнди провернула замок быстрым, уверенным движением, будто делала это сотни раз. В маленьком помещении было тесно: облупленная краска, треснувшее зеркало, тусклый свет сверху, от которого лица выглядели уставшими и чужими. Она развернулась к нему, встала через чур близко. Спокойно. Как человек, который уверен, что всё уже решено. Билли опёрся спиной о холодную плитку, на секунду прикрыл глаза и шумно выдохнул. Улыбка всё ещё держалась на губах: кривая, упрямая, как защитная реакция. Стив сейчас, наверное, смеётся где-нибудь в гостиной, с бокалом пива, с друзьями, с Нэнси под боком. Всё правильно. Всё на своих местах. А Билли — здесь. В клубном туалете. С шумом в ушах, с пустотой под рёбрами и с ощущением, что он снова выбрал самый простой способ не думать. И это было самое хреновое во всём этом. Не то, где он находился. А то, что он прекрасно понимал — почему. Мэнди не дала ему ни секунды. Она впилась в его губы жадно, почти грубо, как будто пыталась вырвать из него реакцию силой. Поцелуй был влажный, напористый, без пауз. Её язык скользнул между губ, и Билли сразу почувствовал на кончике языка горечь алкоголя, сладковатый привкус дешёвого коктейля, смешанный с мятой и чем-то кислым. И это вдруг стало… противно. Не возбуждающе, не «грязно-хорошо», а именно мерзко. Как будто его ткнули носом в то, от чего он весь вечер пытался сбежать. Клуб. Алкоголь. Повторы. Люди, которые не видят его, а только отражение. Он дёрнулся, отстраняясь, резко, без извинений. Ладонь легла ей на плечо, потом вторая. Твёрдо, уверенно. Он не ударил, не толкнул, а лишь надавил, заставляя дистанцию вернуться, заставляя её замереть и посмотреть на него снизу вверх. Мэнди моргнула, удивлённо, но не испуганно. В её взгляде мелькнуло понимание. Она слишком хорошо умела читать такие паузы. Билли смотрел на неё сверху, челюсть сжата, дыхание тяжёлое. В голове снова, как назло, всплыло чужое лицо. Чужая правильная жизнь. Чужая уверенность. «Я хочу быть им?» — мысль вернулась, уже без истерики, устало, почти трезво. Он стиснул зубы сильнее. Руки всё ещё лежали у неё на плечах, и под пальцами он чувствовал, какие они хрупкие — тонкие кости, напряжённые мышцы. Он медленно, почти механически, надавил вниз, не глядя, не вкладывая в движение желания. Только необходимость что-то сделать, что угодно, лишь бы не оставаться в этом моменте лицом к лицу с собой. Мэнди подчинилась без слов. А Билли на секунду закрыл глаза и в этой короткой темноте снова остался один, не притворяясь, что всё происходящее имеет для него хоть какое-то значение. Она опустилась ниже уверенно, без суеты, будто это было продолжением уже принятого решения. Ткань сдвинулась, прохладный воздух резанул кожу, и Билли резко втянул воздух сквозь зубы. Спина упиралась в холодную плитку, свет сверху бил прямо в глаза, делая всё слишком чётким, слишком настоящим. Её руки легли ему на бёдра, пальцы сжались не нежно, не грубо, а деловито, с тем спокойствием, которое бывает у людей, привыкших не задавать лишних вопросов. Плечи под его ладонями напряглись, сдвинулись ближе. Она знала, чего от неё ждут, и делала именно это. Он смотрел на её тёмную макушку, на пробор в волосах, на то, как она устроилась между его колен, и поймал себя на том, что её имя не всплывает, как бы он не старался вспомнить. Совсем. Будто оно стёрлось. И именно в этот момент образ в голове сместился почти буднично. Стив Харрингтон. Не телом, не деталями, а ощущением. Присутствием. Тем, как он всегда стоял прямо, как смотрел в глаза, как занимал пространство, не оправдываясь за это. Мысль не вызвала шока. Наоборот, она вдруг показалась слишком логичной. Билли напрягся. Челюсть сжалась, пальцы на её плечах сомкнулись крепче, чем следовало. Дыхание сбилось, но не от происходящего, а от того, как внезапно всё встало на свои места. Он не хотел быть им. Никогда. Он хотел быть с ним. От этого понимания внутри всё перекосило. Сцена перестала быть способом забыться. Она обнажила подмену. Всё, чем он пользовался годами, вдруг оказалось дешёвой имитацией. Не выбором, а бегством. Он отвернулся к зеркалу, ловя своё отражение: напряжённое лицо, застывшая ухмылка, глаза, в которых не было ни удовольствия, ни злости, а только упрямое, запоздалое понимание. За стеной гремела музыка. Кто-то смеялся. Кто-то целовался в темноте. А он стоял здесь, прижатый к плитке, с чужими руками на себе и с мыслью, от которой уже нельзя было отмахнуться. Потому что теперь он знал, почему это не работает. «Ебливый педик». Голос Нила всплыл в голове внезапно, как плевок. Язвительный, с той самой интонацией, от которой в детстве сводило плечи. Спокойная уверенность человека, который знает, куда бить. Мысли о Стиве вспыхнули следом, уже не как образ, а как факт, от которого не уйти. Не желание. Не фантазия. Понимание. Грубое, неловкое, не к месту. Он дернулся и резко отстранился. Рука легла на её плечо не чтобы притянуть, а чтобы отодвинуть. Движение вышло грубым, без объяснений. Она удивлённо вскинула голову, не сразу поняв, что происходит. Билли уже собирал себя обратно быстро и автоматически. Смазливая ухмылка, слегка приподнятая бровь, ленивый взгляд сверху вниз. — Не сегодня, крошка, — коротко, почти игриво. — Но ты была… близко. Он подмигнул для достоверности. Для неё. Для себя. Развернулся и не дожидаясь реакции прошёл к выходу. Клуб остался позади как чужая сцена, свет и музыка больше не имели значения. На улице воздух был холодным, резким, с запахом асфальта и бензина. На стоянке под тусклым фонарём стоял его Chevrolet Camaro — тёмная, приземистая, знакомая до каждой царапины. Он сел за руль, хлопнул дверью чуть сильнее, чем нужно, и на секунду замер, глядя в лобовое стекло. Голос отца ещё гудел где-то на фоне. Мысли о Стиве никуда не делись. Билли усмехнулся, коротко и зло, провернул ключ зажигания и собирался вырулить с парковки, как взглядом зацепился за слишком знакомый бимер. «Не показалось!» — больно ударило в висок каким‑то наивным щенячьим восторгом. Нет, Харгроув, конечно, выпил сегодня немало, но не до такой же степени. Захотелось дать себе в морду, да так, чтоб аж зубы вылетели. Может вместе с ними пройдет и это наваждение? Он заглушил мотор, открыл окно, вдохнул холодный воздух и дернул сигарету из пачки. Щёлкнула зажигалка. Ветер уносил дым прочь. Почему сейчас? Почему тут? Почему в том крошечном туалете? Почему именно сегодня на него снизошло озарение? Билли выдохнул дым и поморщился не от холода, а от того, как в голове вдруг переключило. Не мысль даже. Интонация. Педик. Так Нил говорил, не повышая голоса. Почти буднично. Как будто комментировал погоду или грязь на ботинках. Иногда добавлял, лениво, с кривой усмешкой: пидор. Реже — голубой, с этим своим мерзким спокойствием, будто ставил галочку. За волосы. За то, как стоит. За то, что смотрит прямо, а не в пол. Билли сжал челюсть, чувствуя, как знакомо напрягаются плечи. Тело помнило это лучше головы. Всегда помнило. Он никогда не давал повода. Ни разу. Кроме того идиотского вечера о котором его папаша даже не знает. Карты. Проигрыш. Ржач. Девчонки визжат, будто им дали бесплатный билет в цирк. Дерек наклоняется слишком близко. Щетина царапает щёку. Всё происходит быстро, показушно, под улюлюканье. Не про желание. Про унижение. Тогда это было просто мерзко. Ничего внутри не шевельнулось. Лишь злость и желание отмыться. И всё. Точка. Билли затушил сигарету резче, чем собирался, и снова посмотрел на стоянку. БМВ никуда не делся. — Блядь… — выдохнул он, почти беззвучно. Вот в чём была проблема. Не в том вечере. Не в словах Нила. А в том, что теперь, глядя на эту машину, на это место, на эту ночь, он вдруг понял — Нил бы обрадовался. Нашёл бы подтверждение. Сказал бы своё любимое «я же говорил» и даже не стал бы вдаваться в подробности. Это ударило злее любого оскорбления. Билли отвернулся, упёрся лбом в руль и коротко усмехнулся. Не весело. Скорее обречённо. Потому что впервые в жизни он не знал, как от этого отмыться