post solis

      Он плакал. Там, тогда — я впервые его увидел таким.       Я не хотел быть им никогда. Не лелеял мечт.       Я презирал его и, о боги, как я его презирал!       Я презирал ему подобных, тех, кто отобрал у меня все. Отобрал всех.       Я стал таким же.       Он плакал. Все еще плакал там, между сном и явью, надеясь, что я пойму его боль.       Я боялся стать им.       И мой страх стал удавкой на шее.              Я сжимал челюсти.       Я сжал челюсти надолго — насовсем, — надеясь до самого конца — не становиться тем.       Им.       И тем.       Кто должен был быть моей судьбой.              Словно прошло так мало времени.       Словно я перестал быть таким, каким я был — за считанные месяцы.       От сущего — к источнику, от страха — к безволию.       Я прокручивал это в голове столько раз, что в один день осознал.       Это гложило меня. Перестало давать мне спать.              На втором этаже кровати в спальне мне переставало хватать воздуха. Потолок — в ночи черный и угрожающий, стал давить на меня как крышка чертового гроба. Сердце набрало темп и как под утро — при звоне колокола, начало колотиться в груди.       Бешеное. Тебя нужно пристрелить.       Эрен — тебя там не было. Не должно было быть. Никогда.       Язык оказался на удивление мягким и до сих пор ни одна подушка, ни один матрас не смог заменить мне его. Меня предало собственное осязание, заставляя тянуться к этому еще раз. И еще. И еще — каждую ночь.       Это не кошмар, но я никогда не ощущал это всей кожей.       Я пытался вспомнить, погружая кончики пальцев в свой рот. Он моментально наполнялся влагой, как только смыкались мои губы. Я ощущал этот жар — свой, но там было еще жарче. Так, что у меня сохли глаза.       Прижимая пальцы языком к нёбу, представлял себя.       Обволакивающее, беспокойное. Аккуратное — преодолевшее острые зубы, как и мои, которыми я искусал все фаланги, повторяя это каждую ночь. Никто не замечал, но чем сильнее я смыкал зубы и напрягал язык, тем сильнее напрягался член.       Я сначала не замечал этого, но потом понял, что ни одна в мире емкость не сможет преодолеть того, что я ощущал считанные секунды, находясь во рту у титана.       Я открывал рот, смазывая пальцы слюной и, пытаясь не стонать, надеясь не будить те остатки Разведкорпуса, что остались, я думал об этом.       Каждую ночь, слышишь?       Эрен.       Тебя там не было, верно?       Меня плавило. Язык был слишком мягким и слишком влажным, заставляя меня примыкать грудью к ребристому нёбу. Кожей — по вязкой слюне, пахнущей чем-то металлическим, как новые клинки к УПМ.       Холод отступает моментально, заставляя меня выдыхать и еще больше откликаться на суетливый кончик языка, пытающийся нащупать конец моего тела во всем этом. Я не пойду назад.       Я уже здесь.       Бертольд, верно? Или ты не ощущал то же самое в последний момент?       Чуть изогнувшись, поддавшись давлению — выпустить воздух, хватая его снова, но совсем другой, совсем чужой. В один момент опустившись на язык, радушно сложенной лодочкой, я понимаю, что мне нужно еще. Снова. Это давление.       Это принуждение быть таким.       Я не хотел, но мне пришлось им стать.       Облаченный в вязкую жидкость, мне не встать, но только покориться, выгнувшись, чтобы снова распластаться по верхней челюсти — обжигающе горячей.       Пальцы снова прижимаю зубами, надеясь на слабость своих голосовых связок — еще раз и еще, стаскивая с себя одеяло и запуская ладонь в штаны, без раздумий приспуская их. Эрен спит как младенец, тихо посапывая, но мне уже наплевать.       Даже если он проснется, то что я ему скажу? «Эрен, сожри меня?»       Или… Ты хочешь?       Но зубы снова смыкаются на фалангах, заставляя слюну безмятежно стекать по моей щеке. Я сам себе кляп, сам себе насильник, моя голова — та еще тюрьма, и если я в ней, то я хочу…       Сглатывание.       Это единение, заставляющее титана запрокидывать голову. Я не маленький, я узкий и тихий, ведь внутри не раздается ни одного стона. Тело резко становится обмякающим, когда меня прижимает что-то еще. Ханджи, наверно, знает, что это, но сейчас это давит, стараясь вытащить из меня внутренности, заставляя дышать часто, быстро.       В этом жаре по мне катится пот, смешиваясь с этой металлической слюной.       Ты хочешь меня?       И движение вниз, заставляя меня чувствовать всей кожей — от кончиков пальцев до самого затылка — это твое желание быть со мной.       Единственное неотрекаемое.       Я не отрекусь.       Но жаркое — течет уже не по венам, оно бурлит, требуя выхода наружу. Откинутое одеяло, пальцы по рту — и потолок перестает быть гробом. Я заставлю дышать эту черноту.       Ты проходил во мне так, когда я забрал это.       Наше проклятье нас объединило, но я не хочу быть тобой.       Узкое, тесное — оно горит без меня. Горело без меня. По заду, по груди, по ногам скользит жар. Он засасывает меня, пытаясь словно разделить на куски до момента попадания в желудок, но наступает момент, когда скольжение становится медленным, изнурительным. Мир становится маленьким, узким, сочащимся. Единственный путь к выходу — что-то такое, что снится в детстве — тонкая ниточка против огромного валуна.       Валун там, внизу, и я чувствую себя живым.       Валун там, внизу, и я чувствую, как разобьюсь, падая и умирая. Я же знаю, что я умру.       Не стараясь царапаться за гладкие стенки этого пути, не стараясь выбить себе хоть каплю воздуха, чувствуя, как мое лицо примыкает к кипящим внутренностям. Нос вдыхает тесную влагу чужих внутренностей, глаза под веками ощущают давление, как если бы я опустился на дно озера. Я сам — вязкий кусок проглоченного дерьма, влажный от чужой слюны. Это попытка жить — очередная, но не последняя, верно?       Ты выбиваешь из меня весь воздух, заставляя меня задыхаться в этой темноте, сдавленный тобой, требуемый тобой.       Я тебе нужен.       Как и ты нужен мне.       Ровно до момента, пока я не умру.       Продли меня в тебе.       Я хочу быть тем, кто станет для тебя всем тем, запоминающимся.       Боль в легких, наполненных остатками воздуха, кажется невыносимой, но я снова делаю вдох, пытаясь быть для тебя чем-то важным не только на мгновение.       Спаси меня.       Вытащи меня.       Я хочу быть.       Я…       Где-то там, скользя между имитированных легких, я стану твоим, сжатый донельзя, становясь ничтожным.       Не отрекись от меня.       Я боюсь.       — Армин…       Полусонный голос меня пугает, но темнота глушит, словно я оказался в настоящем гробу. Я бы думал, что мне показалось, но изумленные глаза Эрена — единственный знак, что это не сон. В легких застывает тишина, мой мир снова холоден, но только чуть теплее — чужие пальцы, вцепившиеся в запястье на члене.       Чуть теплее — он.       Я боялся? Или я хотел.       — Ты… Ты в порядке? — Я едва помедлив накидываю одеяло, запоздало осознавая, что краска, прилившая к лицу — это не от Эрена.       Я не хотел быть таким.       Я хочу, чтобы ты понял.       — Армин. — Тонкие пальцы хватают меня за бедро. Он резкий, плотный. Он ловкий, но не поднимается надо мной, оставаясь только шелестом над одеялом. И он молчит, только пытаясь отворотить от меня одеяло, в которое я вцепился из последних сил.       — Эй, все хорошо, что ты…       Я дрочил, думая над тем, что было бы, когда тогда — меня бы съели, Эрен.       Я дрочил, надеясь, что это пройдет.       Я дрочил, пытаясь отбиться от этой новой реальности.       Реальности, в которой я чертов монстр!       Слезы брызгают из глаз, растворяя белое пятно его лица. Он сильнее. Всегда был сильнее.       — Армин. — Строгий тихий голос кажется голосом Эрвина Смита, и меня еще больше это коробит, заставляя выдыхать шумно, с истерикой в связках. Я…       — Тише… — Пальцы солью — он скользит по моему лицу чуть нелепо. Растерянно. — Не плачь, все же хорошо, я… Я не осужу тебя…       Но чем больше он говорит, тем громче звук. Я плачу, и мне впервые настолько стыдно за это перед ним.       Отнимая одеяло из моих пальцев, он касается меня.       Впервые.       Я… Я тебе нужен?       Он изучает меня — как если бы никогда меня раньше не видел. Мое тело для него — новое. Он совсем не влажный, совсем не гладкий. Он совсем иной. Он прохладный. Пахнет мылом.       И для меня тоже новое…       Сухие губы опускаются на мой член, заставляя чувствовать это. Так, как это должно было бы быть.       Если бы то никогда не свершалось и никогда бы не смогло меня отвернуть от истины. Неловко. Я замираю, как мышь в углу. Воздух в легких замирает.       Но я делаю вдох, когда он облизывает его полностью.       Я делаю второй, когда широкими движениями он начинает мне сосать, сжимая щеки. Плотной вестью языка скользя по уздечке. Он делает это узко, туго, заставляя снова погружать пальцы в рот, заставляя вонзать ногти в старый матрас.       — Эрен… — сквозь темноту, слюну и слезы.       Я дышу.       С ним я дышу, выбирая его.       Выбирая эту реальность.       — Эрен, пожалуйста… — Он поднимает голову, наблюдая за тем, как я выгибаюсь. Все так же бессилен. Беспомощен.       Робкие пальцы — по животу. Мы первые. Мы впервые.       Он снова касается губами моих губ — почти детский поцелуй, но пытаясь схватить еще больше воздуха — я открываю рот и чувствую его язык — все такой же неловкий, несамостоятельный. Чувствую эту влагу. Этот напор. Это давление, когда он опускается на меня всем телом, прижимая к кровати. Руки вокруг — обнять меня, заключив в клетку локтей. Пальцы — над моей головой, нервно гладя затылок.       И я снова плачу. Бесконтрольно, ловя каждый всплеск. Чувствуя, как вяжет слюна, мешаясь со всхлипами, с его языком, изучающим мой рот.       — Армин… Не плачь…       И чем больше он говорит — тем больше я задыхаюсь, хватая воздух легкими. Но я не в кошмаре. Я здесь.       — Я здесь… — Он скользит короткими уколами губ по моему голому телу, стекая обратно. Прижатый к уздечке язык.       Мне хватает двух движений, чтобы кончить ему в рот.              Он кашляет так, что, кажется, разбудит весь Разведкорпус, но только топит звук в моей подушке. И когда успокаивает свои позывы, я чувствую от него этот запах. Металлический. Но он молчит, приоткрыв рот и опустившись рядом в попытке погасить собственное сердцебиение.       Бешеное.       Такое же, как и мое.       Ты такой же.       Между тем, чтобы жить и тем, чтобы умереть — я выберу жить.       Даже если ради этого мне придется стать монстром.