Исчезнувшая улыбка

Джон сидел на ветке дерева, глядя на горизонт, где закат медленно окрашивал небо в оттенки алого и пурпурного. Его сердце сжималось от неизвестности и тревоги. Ветер мягко ласкал его лицо, приносил осколки воспоминаний о тех временах, когда все было проще, когда улыбка Лололошки была самой яркой частью его мира. Он сжимал в руках старый шарф Лолололошки. Шерсть пахла лавандой и беззаботными днями,в которые они были по-настоящему счастливы. — Где ты теперь? — прошептал Джон, задавая вопрос сам себе.. Он помнил как они вместе с Ло сидели тут. Смеялись, тогда по-настоящему было тепло и приятно.. А сейчас этого нет. А началось это всё с этого момента... В канун Рождества город шипел инеем, витрины искрились гирляндами, и воздух пах апельсином,корицей и снегом. Джон, ругаясь вполголоса на свою забывчивость, бежал в последний открытый магазин за сливками и корицей. Он вывернул на скользкий угол и, не успев затормозить, врезался в кого-то плечом в плечо, так что у обоих из пакетов посыпались мандарины. Д: Простите! — выдохнул он, резко ловя из воздуха коробку с печеньем. ?: Да ничего, — рассмеялся незнакомец и поднял мандарины. У него были такие же черты, как у Джона, будто зеркало сдвинулось на пару миллиметров, но глаза — невозможного, чистого голубого цвета. И голубой шарф, едва припорошенный снегом, струился по серому пальто, как зимнее небо на чужих плечах. Они одновременно протянули друг другу по мандарину и рассмеялись ещё раз, уже менее неловко. Незнакомец лёгким движением поправил шарф и от него пахло лавандой. Л: Лололошка, — сказал он, ловя взгляд Джона. Д: Джон, — ответил тот и, не успев подумать, добавил: Д: Оставь… номер. Ну… вдруг ты будешь должен мне мандарин. Ло приподнял бровь, но улыбка не исчезла. Он продиктовал цифры, а потом, будто оправдываясь, кивнул на толпу: Л: Мне пора. Рождество же. Д: Рождество, — эхом ответил Джон, и в горле у него вдруг стало тепло, словно корица уже плавилась в кружке. Они переписывались в ту же ночь: о снеге, который скрипел так громко, будто боялся остаться незамеченным; о детских привычках прятать подарки под кроватью; о том, что голубой — это вовсе не холодный цвет, если смотреть на него глазами человека, который смеётся. Потом был кофе в маленькой кофейне, где пар поднимался, как дым от сосновых поленьев. Ло держал кружку двумя руками, и его пальцы медленно оттаивали. На прощание он, смеясь, намотал Джону на шею свой шарф Были прогулки по набережной, где снег лепился в мягкие сугробы, и в каждом из них Ло умудрялся видеть зверюшку или кораблик. Было катание на коньках — Джон падал, Ло смеялся и тянул его за руки; были долгие вечера с фильмами, которые они никогда не досматривали, потому что разговоры затягивали сильнее любого сюжета. Были записи на зеркале, оставленные шампунем после душа: Через полгода они почти не заметили, как вещи Ло перекочевали к Джону, а ещё через год их дом перестал быть только стенами: он оброс открытками, магнитами, кактусом по имени Фред и коллекцией чашек, из которых какао почему-то всегда получалось вкуснее. Голубой шарф жил рядом с тёплыми свитерами Джона, в дождливые дни Ло набрасывал его на плечи любимому Прошло три с половиной года. Они знали странные привычки друг друга: Джон собирал упавшие волосы с подушки и выкидывал их в мусор, будто охранял сон; Ло всегда оставлял для него половинку шоколадки. По воскресеньям они делали «ленивые завтраки» — тосты с авокадо и лимоном, за которые друзья шутливо их ругали. Летом они ездили к озеру и ловили отражение облаков — «на удачу», как всё, чему они верили вместе.Сначала усталость показалась мелочью. Ло списывал её на работу, на погоду, на странности организма, которому стало лень. Кашель — на холодное мороженое. Ночные жар и озноб — на открытую настежь форточку. Джон приносил чай с мёдом и сажал Ло на диван: Потом были анализы. Белые коридоры, которые пахли хлоркой и листами бумаги. Врач — уставшая женщина в очках — говорила ровным голосом, будто читала прогноз погоды: «Агрессивная форма. Мы делаем всё возможное, но…» Она смотрела не на Ло, а на точку чуть выше его плеч. «Два дня», — будто ничего не значащие слова, два камня, лёгшие на воду и ушедшие на дно без всплеска. «Приезжай домой пораньше. Просто хочу обнять тебя». Эти два дня прошли, как слишком тонкие страницы; обед, во время которого Ло резал яблоко так терпеливо, будто учился заново вечер, когда они вместе молчали, а молчание, казалось, говорило всё; ночь, в которую Ло проснулся, сел на край кровати, провёл пальцами по голубому шарфу и тихо поцеловал его, как целуют письмо, которое не успели написать. Лицо — спокойное, без усилий. Руки — по швам, одна ладонь чуть касалась края шарфа, который лежал рядом. Джон остановился на пороге. Он не сказал ни слова, потому что слова —мост , а там, где он стоял, у воды, мост уже ушёл туман. Он подошёл, сел рядом. Взял Ло за руки — ещё тёплые от памяти, но уже отдаляющиеся. Поднёс к губам — и вдохнул лаванду, своё Рождество, их утро на озере, каждое «на удачу», которое они откладывали на потом. Он хотел крикнуть — на жизнь, на часы, на мир, который умудряется быть таким ярким в закате и таким жестоким, когда приходит ночь. Джон прижался лбом к тёплой шерсти шарфа и шепнул то, что не успел он, что не успели они: Он вспомнил, как они смеялись здесь, как Ло поднимал взгляд к небу и показывал на звёзды.А потом говорит. Д: Где ты теперь? — прошептал Джон. И ответ пришёл не словами, а холодом на щеке, и тихим шорохом шерсти в пальцах и тем, как ночное небо вдруг стало не просто голубым — а их..