Chords and Charcoal

Синий Камаро не просто приехал в Хоукинс, он вторгся в город. Его двигатель рычал, как хищник, прорезая свежий октябрьский воздух, и этот звук совершенно не вписывался в пение птиц и шелест листьев Индианы. Он объявил о приезде Билли Харгроува ещё до того, как его увидели. Внутри атмосфера была напряженной, как в закрытом террариуме. Кэсси сидела на переднем сиденье, неуклюже прижимая к коленям футляр с электрогитарой, как деревянную куклу. Знакомый, потёртый бархат его поверхности успокаивал её пальцы. Сзади Макс сидела молчаливая, как выбеленный солнцем призрак, решительно повернувшись лицом к окну, скейтбордом, лежащим горизонтально на коленях, как барикадой. Воздух был насыщен запахом сигарет Билли, дешевого одеколона и чего-то более горького, металлического — ожидания, может быть, или страха. Руки Билли белели на руле. Кэсси могла прочитать напряжение в его плечах, легкое, опасное подергивание челюсти. Это была та же поза, что и перед столкновением с Нилом. Хоукинс Хай, возвышающийся впереди, был просто ещё одним противником, которого нужно было победить. «Помните.» сказал Билли низким голосом, который гудел в замкнутом пространстве машины. Команда не была закончена, но в этом и не было необходимости. Кэсси услышала остальное. Помни правила. Помни, кто ты. Помни, что мы — всё, что у нас есть. Она слегка, почти незаметно кивнула, не отрывая глаз от толпы студентов впереди. Её лояльность была физическим грузом, магнитом в её груди. Камаро с визгом остановился на месте, которое не было для него предназначено. Двигатель заглох, и внезапная тишина была оглушительной. Билли сделал последнюю долгую затяжку сигареты, прежде чем выбросить её в окно. «Давай покончим с этим.» Кэсси открыла дверь, и утренний воздух Среднего Запада обрушился на неё как волна чуждой ей нейтральности. Он не пахнул морской солью и выхлопными газами, как в Сан-Диего; он пахнул влажной землей, гниющими тыквами и конформизмом. Она вышла из машины, делая намеренно медленные движения, демонстрируя совершенное ею искусство холодного презрения. Она была полосой тьмы на фоне пастельных тонов и джинсовой ткани Хоукинса. Её рваные на коленях, мешковатые черные джинсы поглощали её ноги, а потертые нитки шелестели о её поцарапанных высоких кедах Converse. Футболка AC/DC — с обложкой альбома Back in Black — выцвела от бесчисленных стирок, черепа и молнии на хлопке были похожи на бледные призраки. Над ней черная джинсовая куртка была как вторая кожа, изношенная на локтях, с потертыми манжетами. Это была броня, простая и понятная. Её макияж был минимальным, но аккуратным: темная тушь, которая делала её голубые глаза более холодными, бледными, как арктический лед, и аккуратный контур коричневого карандаша для губ, который подчеркивал её рот, не давая никаких приглашений. Её волосы, растрепанное темное каре, падали на лицо, как занавес, через который она могла смотреть. Она перекинула школьную сумку через плечо и подняла футляр для гитары в другой руке. Он был тяжелым, но его вес был честным. Это был вес её собственного голоса, запертого в дереве и проволоке. Сразу же начались взгляды. Они были как физические прикосновения — любопытные, настороженные, враждебные. Группа девушек в униформе чирлидеров прервала свою болтовню, их глаза скользили по ней со смесью жалости и пренебрежения. Спортсмен в куртке с буквой на груди ухмыльнулся, толкнув локтем своего друга, и в воздухе пронеслось тихое замечание о «готах из торгового центра». Кэсси не дрогнула. Она встретила взгляд ухмыляющегося спортсмена совершенно бесстрастным выражением лица, пока его улыбка не померкла и он не отвернулся. Её наблюдательность была не просто способностью запоминать детали; это было оружие для выявления угроз. Весь этот город был низкоуровневой угрозой. С заднего сиденья выскочила Макс, словно взрыв кинетической энергии. Она не посмотрела ни на одного из них. Просто бросила скейтборд на тротуар с решительным стуком и уже оттолкнулась ногой, не до конца выйдя из машины. Это был полет, тихое, грациозное восстание. «Эй!» рявкнул Билли, высунувшись из окна. Макс замерла, напрягая плечи. «Не смей опаздывать.» Это не было беспокойством. Это было напоминанием о цепях. Макс не обернулась, только жестко кивнула и снова тронулась, пробираясь между студентами с ловкостью, которая говорила о том, что она всю жизнь провела в бегах. Кэсси смотрела ей вслед, чувствуя, как в животе завязывается сложный узел. «Защити её.» эхом звучал в её голове голос Билли. Но как защитить лучик солнца? Его нельзя поймать руками, можно только заслонить. Она пыталась дать Макс те же средства, которые использовала сама — броню, музыку, защитный сарказм. На прошлой неделе она подложила кассету The Clash «London Calling» на комод Макс. Это было манифестом, планом сопротивления. Макс не тронула её, и на пластиковом футляре собрался тонкий слой пыли. Это отвержение задело её больше, чем любое презрительное замечание незнакомца. «С ней всё будет хорошо.» сказала Кэсси сухим, низким голосом, скорее для Билли, чем из убеждения. Билли только хмыкнул и хлопнул дверью машины. Он тоже не смотрел на неё, его взгляд уже сканировал ступени средней школы в поисках иерархии, которую можно было бы свергнуть, короля, которого можно было бы детронировать. «Тебе не нужно ходить в среднюю школу, C#?» Старое прозвище. C#. Си Шарп, или До-диез. Музыкальная нота, которая была по своей сути напряженной, неразрешенной. Так он называл её, когда она впервые взяла в руки гитару, когда ноты, которые она играла, были диссонансными и красивыми, болезненными звуками. Это было ласковое прозвище от единственного человека, который когда-либо понимал, что её острота не была предназначена для того, чтобы ранить других, а для того, чтобы сформировать себя. Она не ответила. Просто повернулась и начала идти к средней школе, сто ярдов по открытой местности. Чехол гитары ударялся о её ногу при каждом шаге, издавая ритмичный, успокаивающий стук. Прогулка была вскрытием пригородной нормальности. Каждый смех группы друзей казался направленным оскорблением. Каждый любопытный взгляд был вторжением. Она была граффити на свежевыкрашенном заборе. Она чувствовала давление их взглядов, их молчаливые суждения: чудачка, странная, проблемная. Её юмор, обычно острый, внутренний комментарий, замолк. В этом не было ничего смешного. Это было тактическое упражнение на выносливость. Она увидела Макс впереди, легко скользящую, уже поглощенную потоком младших детей. На мгновение Кэсси позволила себе изучить свою сводную сестру — её вызывающую прическу из рыжих волос, легкость на доске. Макс принадлежала к другому типу бунтарства. Солнечному, открытому. Кэсси же была ночной, внутренней, действующей в минорных тонах темной комнаты с единственным усилителем в качестве компании. Обе они кричали в пустоту, но на совершенно разных частотах. Статическое напряжение между ними было оглушительным. Мальчик с прической «под горшок» раскрыл рот, уставившись на неё широко раскрытыми глазами. Кэсси пристально посмотрела на него. «Видишь что-то, что тебе нравится?» спросила она ровным тоном, без настоящего интереса. Мальчик покраснел и отвернулся к друзьям. Это было слишком легко. Это место было мягким. В нём не было мозолей. Часть её, маленькая, скрытая часть, страдала от ужасающей тоски по этой мягкости. Каково было бы ходить по этим коридорам без этого груза, без этой брони? Эта мысль была настолько чуждой, что казалась предательством Билли, их общего выживания. Она затолкнула её глубоко, туда, откуда брались её песни. Двери средней школы Хоукинса поглотили учеников. Кэсси остановилась на пороге, и её накрыла какофония хлопающих шкафчиков и визжащих голосов подростков. Это была стена звука, плотная и хаотичная. Инстинктивно её свободная рука потянулась к карману куртки, пальцы коснулись твердого пластика её плеера. Она хотела заглушить всё это своей собственной стеной — резкими, успокаивающими аккордами The Cure или яростным, точным хаосом пост-панка. Но она не могла. Пока не могла. Она должна была слушать. Она должна была изучить местность. Она двигалась внутри, как акула в мутной воде. Её глаза, эти бледные, проницательные линзы, фиксировали всё. Устаревшие плакаты о танцевальном вечере «Осенний урожай». Запах промышленного чистящего средства и жевательной резинки. То, как формировались клики с безжалостной эффективностью связей между атомами. Она была антропологом на враждебной планете. Её целью был урок естествознания. Мистер Кларк. Макс уже должна была быть там, без труда сориентировавшись в этой незнакомой системе. Кэсси шла медленно, размеренно. Пусть смотрят. Каждый взгляд был точкой данных. Сочувственный взгляд учителя. Нервное бегание глаз девочки, которая, судя по всему, любила фильм «16 свечей». Откровенный взгляд мальчика, который, вероятно, считал металлику слишком страшной. Она подошла к дверям научной лаборатории. Оттуда доносился гул разговоров. Через маленькое окошко в двери она могла видеть ряды столов, блеск лабораторного оборудования, яркий, заманчивый плакат с изображением солнечной системы. Она увидела Макс, уже сидящего в задней части комнаты, которая нарочито смотрела на свои руки, отказываясь посмотреть в сторону двери. На мгновение она представила, как поворачивается. Уходит. Провести день в лесу со своей гитарой, найти тихое место, чтобы кричать в микрофоны. Но в её голове мелькнуло лицо Билли — не насмешливая, театральная маска, которую он показывал миру, а измученный, отчаянный мальчик, которого она видела в ночь, когда они уезжали из Калифорнии, его руки дрожали на руле, когда он шептал: «Просто останься со мной, Кэсси. Всё будет хорошо.» Верность. Цепь и якорь. Затем, выпрямив плечи под тяжестью своей брони и своего искусства, Кэсси Харгроув открыла дверь и шагнула в статику. Дверь научной лаборатории мистера Кларка распахнулась внутрь с мягким шипением воздуха, прервав последнюю слогу приветственной лекции учителя о тектонических плитах. Все звуки в комнате, казалось, были втянуты в вакуум её входа. Кэсси стояла в дверном проеме, как черно-белая фотография на фоне мира блеклых пастельных тонов и плакатов в ярких цветах. Флуоресцентные лампы гудели над головой, лишая всё вокруг тепла, и в их свете она чувствовала себя совершенно, ужасно обнаженной. Все глаза в комнате — двадцать три, автоматически подсчитал её мозг — устремились на неё. Это было физическое нападение. Мистер Кларк, человек, чей энтузиазм казался неотъемлемой частью его вельветового пиджака, не растерялся. Его улыбка стала ещё шире, искренней, нескрываемой улыбкой, приветствующей гостей в Индиане, которая для Кэсси была как прожектор, направленный на существо, пойманное в зарослях кустарника. «А вот и наша вторая новенькая!» объявил он, и его голос загремел театральной радостью, от которой у неё сжались челюсти. Это было слишком громко. Слишком много. Её охватила горячая волна чистого, защитного отвращения. Её инстинкт подсказывал ей единственную, кричащую команду: двигайся. Иди назад, в тень, на пустое место, которое она уже заметила рядом с Максом. Стань частью обстановки, незаметной, невидимой. Она сделала полшага вперёд, её поцарапанные кеды Converse слабо скрипнули на линолеуме. «Эй, эй, постой, так легко не уйдешь.» Хихиканье мистера Кларка было доброжелательным. Для Кэсси это был звук защелкивающегося замка. Она замерла, её тело напряглось. Она чувствовала на себе тяжесть взглядов, покалывание на коже. Она медленно повернула голову в его сторону, движение было жестким, как ржавая шестерня. Она остановилась возле его стола, достаточно близко, чтобы почувствовать запах меловой пыли и слабый сладкий аромат яблока, лежащего рядом с его планом урока. Она закатила глаза, выполнив отработанный, медленный жест презрения, который она отточила в сотнях классных комнат в Калифорнии. Это был защитный механизм. Внутри её сердце было как обезумевшая, запертая птица, бьющаяся о ребра. Не делай из этого проблему. Пожалуйста, не делай из этого проблему. «Сестры стесняются, да?» заметил мистер Кларк заговорщическим тоном, как будто он раскрыл восхитительную тайну. Взгляд Кэсси метнулся в заднюю часть класса. Макс прижалась к сиденью, скрестив руки на груди так крепко, что казалось, будто она держится, чтобы не развалиться. Её выражение лица было шедевром допубертатного унижения, а глаза кричали всему классу: «Я её не знаю». У Кэсси в животе закрутился узел — знакомый коктейль из чувства долга и обиды. Она терпела неудачу. И она не справлялась с собой, потому что стояла здесь, как экспонат под стеклом. «Дастин.» позвал мистер Кларк, и его глаза заблестели. «Барабанная дробь, пожалуйста.» Мальчик за столом — с вьющимися волосами, выбивающимися из поношенной кепки, и широкой улыбкой с удовольствием выполнил просьбу. Он начал стучать ладонями по ламинированной поверхности стола. Бада-бум-бум-бум-бум! Звук был абсурдным, нелепым и совершенно ужасающим. Он эхом разносился по тихой комнате, как карнавальная фанфара перед её собственной казнью. Она хотела раствориться в полу. Она хотела повернуться и уйти. Она хотела, с внезапной, сильной болью, чтобы Билли ворвался в дверь и заставил всех замолчать в ужасе. Но Билли здесь не было. Это был её фронт. «Класс…» объявил мистер Кларк, его голос заглушил импровизированное выступление Дастина. «Поприветствуйте, из солнечной Калифорнии, последнего пассажира, присоединившегося к нам в нашем путешествии любопытства…» Он сделал паузу, взглянув на список присутствующих. Момент затянулся, мучительно. Кэсси затаила дыхание. Класс затаил дыхание. Мальчик, Дастин, выдал последний, эффектный аккорд. «…Кассандру!» Это имя прозвучало как свинцовый груз. Кассандра. Так называл её отец, и в его голосе слышалось холодное разочарование. Так она значилась в официальных документах, так её называл Нил в своих резких выкриках. Это имя принадлежало призраку девочки, которая слушалась, улыбалась, вписывалась в общество. Эта девочка умерла медленной смертью в доме, наполненном криками и разбитым стеклом. Она сама похоронила эту девочку, а Билли стоял на страже. Её пронзило что-то более горячее, чем смущение, более острое, чем тревога. Это была чистая, защитная ярость за свою собственную идентичность. Слова вырвались из её уст, прежде чем она успела их отфильтровать, её голос перебил затянувшееся эхо барабанного боя Дастина. Он не был громким, но был ровным, холодным и нес в себе острую грань пощечины. «Боже, это же Кэсси.» Слова висели в воздухе, резкие и окончательные. Она снова закатила глаза, но на этот раз жест был настоящим, подпитываемым глубоким, утомленным гневом. «Зовите меня Кэсси.» На мгновение неуклонная улыбка мистера Кларка пошатнулась. Он моргнул, прочитав что-то в её бледном, неподвижном лице — не застенчивость, а предупреждение. Линия, проведенная на песке. Класс замер, прежнее любопытство сменилось новой, неопределенной напряженностью. Они смотрели не просто на новую девочку, они смотрели на вызов. Придя в себя, но с немного более сдержанным выражением лица, мистер Кларк кивнул. «Ну, всё на борт, Кэсси.» Разрешение сняло напряжение. Она не стала ждать дальнейших слов. Она развернулась на каблуках, потертый подол её джинсов шелестел, и пошла. Путь до задней части класса казался ей бесконечным. Каждый шаг был выверенным, принудительной непринужденностью, которая отнимала у неё все силы. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, насмешливые, настороженные. Девушка с идеально уложенными волосами шепнула что-то под рукой своей подруге, и тихий, насмешливый смех заставил их потрясти плечами. Мальчик с короткой стрижкой наблюдал за её гитарным чехлом, прищурив глаза и рассчитывая каждый свой шаг. Она сосредоточилась на полу, на царапинах и бледных, призрачных очертаниях старой жвачки. Она сосредоточилась на тяжести в своей руке. Гитарный чехол был для неё больше, чем просто инструментом; он был частью её тела, свидетельством. Внутри, на специальном пенопласте, лежала её гладкая темная электрогитара. Это была единственная вещь в этом заброшенном Богом городке, которая её понимала. Ей было всё равно, была ли она Кассандрой, Кэсси или C#. Она реагировала только на давление, на вибрацию, на правду её пальцев на грифе. Она была сосудом для всех звуков, которые она не могла произнести своим голосом: вопль одиночества, искаженный хруст гнева, чистый, меланхоличный звон любви, которая была слишком сложна, чтобы её назвать. Она дошла до задней части класса. Парта Макс была как остров. Её сводная сестра демонстративно смотрела в окно, её профиль был образцом жесткой отчужденности. Кэсси скользнула на пустое сиденье рядом с ней, пластиковый стул скрипнул под её весом. Она поставила школьную сумку на пол, а затем, с нежностью, резко контрастирующей с её прежней резкостью, прислонила футляр с гитарой к ножке стола. Её рука на мгновение задержалась на защелке, как рыцарь, проверяющий свой меч. Наконец, она позволила себе поднять глаза, чтобы окинуть взглядом царство своего унижения. Мистер Кларк возобновил лекцию о тектонике плит, оживленно жестикулируя руками, когда описывал сдвиги и трение земной коры. «Конвергентные границы!» воскликнул он с энтузиазмом. «Где одна плита заталкивается под другую!» Кэсси хорошо понимала, что такое конвергентные границы. Это было место, где кулак Нила встретился со стеной рядом с головой Билли. Это было место, где солнечное бунтарство Макс встретилось с её мрачными укреплениями. Это было место, где человек, которым она должна была быть — Кассандра, хорошая девочка — был насильно погружен под человека, которым она должна была быть, чтобы выжить: Кэсси, резкое эхо, тихая буря. Она украдкой взглянула на Макс. У её сводной сестры дергался мускул на челюсти. Она сжимала свои локти так крепко, что костяшки пальцев побелели. Послание было ясным: ты меня опозорила. Ты всё усугубила. В груди Кэсси раздалась знакомая пустая боль. Она пыталась, по-своему, неуклюже. Тишина между ними не была мирной; она была плотной, насыщенной, полной слов, которые они не знали, как произнести. Поэтому она промолчала. Она расстегнула сумку, вынула чистый тетрадный блокнот и ручку. Она открыла первую страницу. Урок продолжался. Кэсси ничего не слышала. Слова растворились в низком гудении, как статические помехи радио, настроенного между станциями. Её мысли вернулись в Камаро, с рычанием двигателя и тяжестью невысказанных правил Билли. Это было на потрескавшемся асфальте Сан-Диего, где её стиль был не костюмом, а униформой. Это было в будущем, в пугающей пустоте послеобеденных часов в Хоукинсе и в неизвестной местности средней школы, где Билли в настоящее время устанавливал свои правила. Она была пассажиром в этом «путешествии любопытства», конечно. Но она была здесь не для того, чтобы исследовать мир. Она была здесь, чтобы выжить. И когда она сидела в гудящем свете флуоресцентных ламп, призрак её имени — Кассандра — всё ещё висел в воздухе, как неприятный запах, чехол от гитары торчал у её ног, как торжественный страж, а сестра сидела за соседней партой, за миллион миль от неё, она поняла с холодной, ясной уверенностью, что для выживания здесь потребуется другой вид науки. Дело было не в сходящихся границах, а в создании своей собственной плиты, своего собственного континента и выдержании неизбежного, сокрушающего душу давления. Её пальцы, лежащие на тетрадном листе, задрожали. Ей просто нужно было пережить следующие 45 минут. Тогда она сможет уйти в тихое место, подключиться и превратить все эти беззвучные, кричащие эмоции в одну длинную, красивую, ошеломляющую ноту. Звонок на обед был как сирена тюремного побега, резкий, металлический лязг, который заставил студентов хлынуть в коридоры, как река, выходящая из берегов. Кэсси ждала, как камень в течении, пока первая волна не прошла. Какофония была физическим давлением на её кожу — крики, хлопанье дверей шкафчиков, скрип кроссовок на полированном полу. Она прислонилась к прохладному металлу своего шкафчика, положив рядом чехол с гитарой, и закрыла глаза, чтобы сделать один глубокий, успокаивающий вдох. Внутри чехла её электрогитара была безмолвным сердцем. Это была единственная часть её, которая казалась реальной. Макс исчезла в ту же секунду, как зазвонил звонок, и её рыжие волосы и скейтборд с антискользящим покрытием поглотила толпа. Отказ был ожидаем, но каждый раз он врезался в душу всё глубже. Они были двумя отрицательными магнитами, отталкиваемыми той же силой, которая должна была держать их вместе: воспоминанием о повышенном голосе Нила, тенью Камаро Билли. Обед в столовой не был вариантом. Сенсорная перегрузка от криков, запах загадочного мяса и консервированной кукурузы, пугающе открытая география столов, нанесенная на карту жесткой социальной картографией — это был особый вид ада. У неё была идея получше. Музыкальный зал Хоукинсской старшей школы находился в нижнем коридоре, рядом с спортзалом. Путь туда был путешествием в подземелье школы. Звуки толпы затихали, сменяясь отдаленным стуком баскетбольного мяча и одиноким эхом её собственных шагов. Она услышала это ещё до того, как увидела: не музыку, а хаос. Несвязное блеяние трубы, играющей гаммы, прерывистый стук малого барабана, пронзительный скрип кларнета. Это был шум, но организованный шум. Это был язык. Она остановилась у двойных дверей с маленькими укрепленными окнами. Сглотнув, она поправила ремень чехла на плече. Это было не то же самое, что войти в класс. Это было как войти в племя без приглашения. Открыв дверь, она почувствовала, как звуковая стена усилилась, стала теплой, металлической и живой. Комната была большой, заставленной пюпитров, стульев и черных футляров для инструментов. Около дюжины студентов были разбросаны по комнате, некоторые репетировали в углах, другие болтали. Солнечный свет проникал через высокие окна, освещая танцующие пылинки. В дальнем конце комнаты мальчик с вьющимися волосами и серьезным выражением лица читал лекцию скучающему тромбонисту о темпе. Она догадалась, что это был лидер. Она направилась к ним, её кеды Converse бесшумно стучали по поцарапанному полу. Глаза следили за ней. Девушка в черной джинсовой куртке, рваных джинсах и с чехлом для гитары. Она была призраком на их празднике школьного духа. Мальчик с вьющимися волосами — по её оценке, старшеклассник с воодушевлением новообращенного капитана оркестра — заметил её приближение и прекратил лекцию. Его глаза скользнули по ней с вежливым непониманием. «Я могу вам помочь?» «Я пришла по поводу места гитариста.» сказала Кэсси, к счастью, твердым голосом, лишенным дрожи, которую она чувствовала в руках. Она говорила тихо, деловито. «Ритм или соло. Я могу играть и то, и другое.» Девушка с флейтой, с идеально завязанным вокруг плеч свитером, выпустила небольшой, не совсем тихий вздох — смешок чистого недоверия. Улыбка капитана оркестра была терпеливой, снисходительной. «О, ну, это… это здорово. Но оркестр предназначен для старшеклассников. Это крыло для старшеклассников.» Он произнес это медленно, как будто объяснял основы геометрии. «Я знаю, где я нахожусь.» ответила Кэсси ровным тоном. Сарказм был там, кипел под поверхностью, сдерживаемый нитью чистого желания. Ей это было нужно. Эта комната, этот шум были возможным шлюзом. «Ты… что, восьмиклассница?» спросила флейтистка, слегка морща нос. «Первокурсница.» беспрекословно соврала Кэсси. Разница была всего в год, но казалась пропастью. «Послушай.» сказала капитан оркестра, принимая благожелательный, но решительный тон. «Это действительно круто, что ты играешь. Правда. Но у нас есть список участников. У нас есть обязательства. Музыка для весеннего концерта уже распределена. Может, в следующем году, когда ты действительно станешь ученицей этой школы? Ты можешь попробовать поступить в оркестр средней школы…» «Оркестр средней школы играет «Hot Cross Buns» и «Greensleeves».» перебила его Кэсси, обрывая нить разговора. Наблюдательная часть её мозга, та, что фиксировала уязвимые места, зафиксировалась на его. Он был человеком, следующим правилам. Человек, который ставит галочки в списке. Её сухой юмор, её единственное оружие, вышел из ножен. «Я не хочу создавать атмосферную музыку для школьного концерта. Я говорю о добавлении реальной текстуры. Увлекательного ритма. Чего-то, что не звучит так, как будто было аранжировано для пластиковой клавиатуры с кнопками демо.» Небольшая группа замерла, уставившись на неё. Брови тромбониста исчезли под линией волос. Флейтист выглядел явно возмущенным. Лицо капитана оркестра покраснело. «Тон нашего ансамбля тщательно сбалансирован.» пробормотал он. «Мы концертный оркестр, а не… гаражная рок-группа.» «Очевидно.» сказала Кэсси, намеренно переведя взгляд на плакат на стене, рекламирующий прошлогодний благотворительный концерт «Салют Бродвею!». Боль в груди теперь была острой, физической. Она показала свою уязвимость, свою потребность, а они тыкали в неё палкой бюрократии. Позор, горячий и яркий, начал просачиваться через трещины в её броне. Ей придется уйти. Путь позора обратно через двери будет бесконечно длиннее, чем путь внутрь. «Эй, эй, эй. Тайм-аут. Давайте перемотаем пленку назад.» Голос донесся из-за стопки акустических систем. Это был протяжный голос, в котором слышалось развлечение и что-то ещё — острый, узнаваемый ум. Худощавая фигура выпрямилась из приседа, в котором он возился с подключением усилителя. У него были дикие темные вьющиеся волосы, глаза, в которых читались и доброта, и мания, и он был одет в джинсовый жилет поверх черной футболки, которая явно не была частью униформы группы. Она была покрыта логотипами, которые она узнала — групп, от которых флейтистка упала бы в обморок. «Эдди, не начинай…» Эдди Мансон неспешно подошел, задумчиво почесав подбородок рукой с кольцом. Он оглядел Кэсси с ног до головы, не с осуждением, а с живым интересом коллекционера, обнаружившего редкий экземпляр. «Могущественный лидер нашей аудиальной милиции только что отверг добровольца?» спросил Эдди, и его голос разнесся по теперь уже утихшей комнате. Он остановился рядом с Кэсси, бросив на неё косой взгляд и быстро, почти незаметно подмигнув. Это не было флиртом, это было заговорщицким знаком. «И та, кто носит священный топор, не меньше?» Он величественно указал на её футляр. «Мансон, она учится в средней школе.» вздохнул капитан группы, как будто это всё объясняло. «И всё же.» задумчиво произнес Эдди, медленно обходя Кэсси, как искусствовед, оценивающий провокационную скульптуру. «Она с точностью опытного критика определила фундаментальную бездушность нашего «Салюта Бродвею». Она слышит музыку подземелий. Я говорю об этом уже много лет, но мои мольбы остаются неуслышанными, поскольку мои слушатели не имеют музыкального слуха.» Кэсси стояла неподвижно, не зная, как реагировать на эту новую переменную. Этот Эдди был эксцентричным, хаотичным. Но в его глазах, когда они встретились с её взглядом, не было сострадания. Только искра искреннего любопытства. «Она же ребенок!» настаивал флейтист. «Она гитаристка.» парировал Эдди, и его шутливый тон слегка потемнел. «А у тебя есть гитара? Нет. У тебя есть…» он указал на угрюмо выглядящего ребенка в углу. «… аккордеон для каких-то нечестивых целей, связанных с полькой. У нас ритмическая глубина мокрой салфетки. Мы акустически скучны. Я не могу справиться с нашей группой неудачников в одиночку с моей гитарой.» Он повернулся к капитану, разведя руками. «Давай, Джефф. Проведем эксперимент. Прослушивание. Прямо здесь и сейчас. Если она никуда не годится, она уходит, и мы все можем вернуться к сонному исполнению «76 Trombones». Но если она хотя бы наполовину приличная… мы можем действительно сделать что-то в этом году, что не будет звучать так, как будто это запрограммировал факс твоего отца.» Капитан оркестра — Джефф — выглядел огорченным. Он был переигран, и он это знал. Эдди привлек внимание всех в комнате. Другие члены оркестра, особенно те, кто не носил свитера как плащи, смотрели с интересом. Эдди обладал серьезностью, харизмой хаотичной доброжелательности, которой правила капитана не могли противостоять. «Ладно…» пробормотал Джефф, поднимая руки. «Короткое прослушивание. Две минуты.» Эдди улыбнулся, дикой, торжествующей улыбкой. Он эффектно указал на свободное место возле розетки. «Сцена твоя, маэстро.» Все взоры снова были прикованы к ней, но на этот раз их характер изменился. Это было уже не просто пренебрежительное любопытство. Это был вызов. Это было ожидание. Унижение превратилось в холодную, острую сосредоточенность. Речь больше не шла о вступлении в клуб. Речь шла о том, чтобы доказать свою правоту. Кэсси подошла к этому месту, сердце её колотилось в груди в жестоком ритме. Она поставила футляр, щелкнула защелки — звук был оглушительным в тишине — и подняла крышку. Гитара внутри была матово-черной, гладкой и серьезной. Это был не дружелюбный инструмент. Она подключила кабель к небольшому тренировочному усилителю, который Эдди притащил, и разъем с удовлетворительным щелчком зафиксировался на месте. Она не смотрела ни на Джеффа, ни на флейтиста. Она смотрела на Эдди, который ободряюще кивнул ей, как бы говоря: «Покажи им, как на самом деле звучит музыка из наших подземелий.» Она не стала играть что-то безопасное. Она не стала играть гамму. Она сыграла вступительный рифф к песне «You've Got Another Thing Comin'» из альбома Screaming for Vengeance. Это был полностью приглушенный, гудящий низкий звук, который заставлял гудеть усилитель, внезапно переходящий в мелодичную фразу, которая была одновременно жестоко техничной и навязчивой. Это была сила, точность и глубокая одиночество, переведенные в напряжение и вибрацию. Это был звук падения давления перед бурей. Она играла, наверное, сорок секунд. Затем она остановилась, позволяя последней ноте перейти в мягкий, умирающий вой. Её пальцы были тверды. Её лицо было маской спокойствия. В комнате царила абсолютная тишина, совершенно отличная от той тишины, которая встретила её появление. Это была тишина поглощенности. Тишина шока. Тромбонист улыбался. Парень с аккордеоном выглядел потрясенным. Эдди Мансон издал низкий, длинный свист. Он повернулся к Джеффу, скрестив руки. «Ну, мистер капитан оркестра? Принимаем ли мы в оркестр вундеркинда с демоническими пальцами или продолжаем наш поход к несущественности?» Джефф посмотрел на Кэсси, потом на её гитару, потом на лица членов своего оркестра. Он сдался. «Тебе… тебе понадобится униформа. И ты должна будешь посещать все репетиции. Без исключений.» Кэсси осторожно уложила гитару обратно в футляр, от прилива адреналина у неё защемили пальцы. Она подняла глаза и встретила торжествующий взгляд Эдди. «Зови меня Кэсси.» сказала она, обращаясь не к Джеффу, а к Эдди. «И я не ношу униформу.» Эдди рассмеялся от чистого восторга. «Она мне нравится.» объявил он всем в комнате. «У неё есть стиль. И, что ещё важнее, у неё есть характер.» Он наклонился к ней поближе, и его голос понизился до сценического шепота, который всё ещё могли слышать. «Добро пожаловать в группу, Кэсси. Постарайся, чтобы обыденность не сломила твой дух.» На губах Кэсси заиграла настоящая, искренняя улыбка. Она сдержала её, позволив проявиться лишь в виде легкого, признательного поднятия брови. Это была не лояльность, пока ещё нет. Но это был сигнал, услышанный сквозь статику. Эхо, резкое и ясное, что кто-то наконец-то слушает её частоту. У неё был шлюз. Теперь ей оставалось только научиться дышать новым воздухом. --- Звонок на последний урок звучал иначе, чем звонок на обед. Это было не освобождение, а изгнание. Школа извергла своё содержимое, и Кэсси пошла с потоком, но её мысли всё ещё были в комнате для репетиций. Ощущение грифа гитары в её руках, одобрительный, анархичный блеск в глазах Эдди Мансона — это было крошечное, светящееся угля в кармане её души, тайный источник тепла против всепроникающего холода Индианы. В течение сорока секунд она не была Харгроув, новой девочкой, проблемой. Она была сигналом. И кто-то его принял. Но выйти из двойных дверей в дневной свет было как погрузиться в более холодную реальность. Уголь зашипел. Знакомый, тревожный узел в животе снова сформировался, теперь ещё более тугой. Билли. Машина. Макс. Дом. Она сразу же увидела его: синий Камаро, хищный образец калифорнийской агрессии, припаркованный слишком близко к входу в школу. Это была территориальная метка. Билли уже устанавливал свою власть. Она поправила ремень чехла для гитары — её знак инаковости, который теперь казался ей щитом — и пошла к машине, замедляя шаг по мере приближения. Адреналин от прослушивания улетучился, сменившись старым, знакомым давлением, низким гудением надвигающейся бури. Она дошла до машины первой. Билли в ней не было. Конечно же. Он был внутри, производя впечатление, убеждаясь, что его версия останется в памяти. Она прислонилась к теплому капоту, металл которого излучал солнечный свет, накопленный за день, сквозь джинсовую куртку. Она скрестила руки, не в знак неповиновения, а чтобы удержать себя, чтобы всё оставалось под контролем. Она бросила в рот жвачку, и резкий искусственный взрыв мяты стал маленьким бунтом против запаха затхлого школьного воздуха и нервного молчания. Жевание было ритмичным, механическим метрономом для её кружащихся мыслей. Через несколько минут двери школы распахнулись, и из них вышел не поток учеников, а один человек. Билли. Он двигался с ленивой, пантерной походкой, его джинсовая куртка висела на плече, и он игнорировал взгляды, которые привлекал, как король игнорирует крестьян. Его глаза нашли машину, нашли её, и на его лице произошла едва заметная перемена. Его театральная усмешка слегка смягчилась. Здесь, в их металлическом месте сбора, маска могла немного сползти. Он подошел, кольца на его пальцах блестели. Без слова он протянул руку и потрепал её по волосам, его рука была грубой, но жест был знакомым, укоренившимся. Это было их приветствие. «Она опоздала?» спросил Билли низким хриплым голосом, роясь в кармане в поисках ключей. Его взгляд скользил по дверям средней школы, а челюсть уже сжалась. Кэсси наблюдала, как лист скользит по асфальту. Она надула маленький хрупкий пузырь из жевательной резинки и лопнула его. «Да ладно, не будь с ней строг, это наш первый день. Подожди немного.» Это было автоматически. Миротворчество. Перевод вероятного неповиновения Макс в нечто, что гордость Билли могла бы переварить, не вызывая взрыва. Она не столько защищала Макс, сколько управляла настроением Билли, пытаясь мягко сбросить давление, создаваемое атмосферной системой, которой был её брат. Билли бросил на неё взгляд, в котором мелькнуло старое, общее понимание, смешанное с нетерпением. «Ты знаешь, что я ненавижу ждать.» Он прислонился к машине рядом с ней, скрестив руки, повторяя её позу, но в то время как её поза была защитной, его — конфронтационной. «И она это знает.» Невысказанная часть висела между ними, столь же осязаемая, как футляр для гитары у её ног: и осознавать это и бросать вызов — это испытание. А я должна отвечать на каждое испытание. Это был закон их старого мира, закон, который Кэсси понимала всем своим существом, но в тишине этого нового города начинала ощущать как смертный приговор. Итак, они ждали. Тишина между ними не была пустой. Кэсси наблюдала, как Билли отбивал яростный ритм по своему бицепсу, не отрывая глаз от дверей средней школы. Её собственная кратковременная победа в комнате для репетиций казалась далекой, как галактика, детской фантазией. Затем они увидели её. Вспышка красного цвета, катящийся стук-стук-жужжание колес по асфальту. Макс мчалась с отчаянной скоростью, катаясь на скейтборде быстрее, чем было безопасно, её рюкзак подпрыгивал. Она не каталась для удовольствия, она бежала. Бежала из школы, бежала от обязательств перед этой машиной, перед ними. Она не посмотрела на них, когда резко остановилась у пассажирской двери, подняла доску ногой и поймала её одним плавным, сердитым движением. Без слов, с закрытым лицом, она оттянула переднее сиденье вперёд и скользнула в темную пещеру заднего сиденья, исчезнув из виду. Кэсси на долю секунды встретилась взглядом с Билли. Его выражение лица было как грозовая туча, полная оправданного раздражения. «Видишь?» говорило оно. Молчание Макс было для него высшей формой неуважения. С вздохом, исходящим из самой глубины её существа, Кэсси оттолкнулась от капота. Она разложила переднее сиденье — механизм скрипнул в знак протеста — и скользнула на изношенный велюр, аккуратно положив чехол с гитарой на колени, как священное подношение. Билли обошел машину, как акула лодку, и с силой, которая встряхнула шасси, плюхнулся на водительское сиденье. Он с силой вставил ключ в замок зажигания. Но прежде чем повернуть его, его рука зависла над радио. Его глаза, отражавшиеся в зеркале заднего вида, искали угрюмую фигуру Макс на заднем сиденье. Тихая, мелочная битва. Затем его взгляд переместился на Кэсси. Между ними прошло другое общение. Он повернул ключ, двигатель зарычал, и сразу же включил радио. Кассета уже была вставлена. Это был альбом Kill ‘Em All. Вступительные аккорды «Hit the Lights» взорвались из динамиков, стена грохочущих гитар и неистовых барабанов мгновенно заполнила замкнутое пространство Камаро, не оставив места для разговоров, для упреков, для угнетающей тишины поездки домой. Билли увеличил громкость, и искажение заставило вибрировать дверные панели. Он выехал с парковки с визгом шин, который стал частью перкуссии песни. И тогда, когда Джеймс Хетфилд рычал о безумии и бегстве, на переднем сиденье развернулся небольшой, но важный ритуал. Билли, не отрывая глаз от дороги, начал качать головой в такт неумолимой двойной бас-барабане, его лохматые волосы развевались. Это было не мягкое кивание головой, а полное, решительное неприятие всего, что находилось за пределами этой металлической клетки — Хоукинса, Нила, всего этого груза. Кэсси, в душе которой таился секретный уголь, зажженный чуть ярче от знакомого, общего языка, позволила своей голове качаться в том же ритме. Её жевательная резинка потеряла ритм. Её глаза закрылись за темными ресницами. На протяжении всей песни они были в синхроне. Двое детей из неблагополучных семей, укрытые под броней из денима, кожи и шума, качали головами в знак протеста против всего мира, разговаривая на единственном диалекте, который имел для них смысл: кричащем, прекрасном, яростном эхе гитар. Сзади Макс смотрела в окно, как безмолвный спутник их шумной, отчаявшейся планеты, а её собственные наушники, несомненно, ждали в кармане момента, когда она сможет сбежать и настроиться на совершенно другую частоту. Поездка домой прошла в тишине, за исключением громкой музыки Metallica, под которую Кэсси и Билли качали головами — безмолвная элегия Калифорнии, напряженная увертюра Индианы и хрупкое, пульсирующее свидетельство единственной верности, которая когда-либо существовала. Рев Камаро затих на подъездной дорожке к небольшому квадратному дому на Черри-лейн, оставив после себя звенящую тишину, которая была как-то хуже шума. Металлическое эхо трэш-метала, казалось, на мгновение зависло в воздухе, как призрак в сумерках Индианы, прежде чем его поглотила угнетающая тишина пригородной обыденности. Дом ждал их, его окна темнели, пока солнце садилось за деревьями. Билли заглушил двигатель. Ритуал покачивания головой внезапно закончился. Реальный мир с его более строгими и опасными правилами вновь навязал себя. «На выход.» пробормотал Билли, не глядя ни на одного из них. Это было не приглашение, а закрытие подъемного моста. Кэсси двигалась медленнее, вытаскивая себя и свою гитару с переднего сиденья с усталостью, не имевшей ничего общего с физической усталостью. Макс вышла из заднего сидения машины, как размытое пятно, направляясь к убежищу своей комнаты. Билли последовал за ней, с прямыми плечами, уже переходя от роли водителя своей собственной судьбы к роли сына, входящего в владения своего отца. Запах ударил Кэсси первым, когда она открыла входную дверь. Жареное мясо, пережаренные овощи, промышленный соус — запах притворной домашней уютности. Это было предложение Сьюзан, мирный договор, написанный на языке безвкусной еды. У Кэсси закружился желудок. «Умойтесь. Ужин готов.» раздался голос Нила из кухни. Это был голос, лишенный естественных острых граней, вынужденно имитирующий отцовскую теплоту. Это был самый пугающий звук в доме. В тесной ванной Кэсси плеснула себе на лицо холодной водой, наблюдая, как тушь, которую она нанесла утром с такой защитной точностью, теперь слегка размазалась под глазами. Из зеркала на неё смотрел уставший призрак. Она слышала Билли в коридоре, его тяжелые шаги были как предупреждающий барабанный бой. Обеденный стол был сценой для пьесы, в которой никто не хотел участвовать. Нил сидел во главе стола и уже нарезал жаркое с точной, сдержанной жестокостью. Сьюзан суетилась, ставя миски с горохом и морковью с нервной улыбкой, которая не доходила до её глаз. Макс сидела на стуле как статуя, уставившись на свою пустую тарелку. Билли сел напротив Нила, как соперник, занимающий свою позицию. Кэсси задержалась в дверном проеме. Мысль о том, что ей придется сидеть, жевать и глотать этот фарс, вызвала у неё приступ тошноты. Искра в её глазах была тихой, внутренной — отказом участвовать в этой пантомиме семьи. Билли встретил её взгляд через всю комнату. Он слегка кивнул головой в сторону пустого стула рядом с собой. Его выражение лица было суровым, но в его глазах была молчаливая просьба, которую она видела тысячу раз. Не усугубляй ситуацию. Сядь. Ешь. Ради меня. Его лояльность требовала от неё того же, даже в этой ситуации. Её ноги, тяжелые как камни, понесли её к стулу. Она села, сложив руки на коленях, пальцы скручивались под столом. «Хорошо.» сказал Нил с фальшивой теплотой, как пластиковым покрытием. «Теперь мы все здесь. Семейный ужин.» Он начал раздавать куски мяса, каждая порция была отмерена, как пайка. «Итак. Первый день. Как прошел?» «Хорошо.» пробормотал Макс, уткнувшись в её грудь. «Это была школа.» сказал Билли, его голос был нейтральным, без эмоций, пальцы тихо барабанили по бедру. Улыбка Нила стала более напряженной. Он повернулся к Кэсси. «Кассандра? Завела друзей?» Это имя было как игла. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. «Меня зовут Кэсси.» сказала она тихим, но четким голосом. «И нет.» В его глазах мелькнуло что-то — раздражение, намек на настоящего Нила — прежде чем приятная маска снова опустилась на лицо. «Ну, это требует времени.» Обед продолжался в напряженной атмосфере, сопровождаемой звоном столовых приборов и натянутой беседой Сьюзан. Кэсси перемешивала еду на тарелке. Соус застыл, образовав сероватую корочку. Каждая попытка проглотить казалась предательством какой-то глубокой, невысказанной правды. Она сохраняла внутри себя пустое пространство, чистую комнату, куда не могло проникнуть представление. Билли, сидящий рядом с ней, ел с нарочитой, механической интенсивностью, работая челюстью. Он играл свою роль, набираясь сил. После того, как тарелки были убраны, когда Сьюзан нервно собирала посуду, а напряжение на мгновение сменилось ложным послеобеденным спокойствием, наконец произошел разлом. Нил откинулся на спинку стула, оглядывая Билли. Спектакль закончился. «Видел машину, припаркованную у входа в школу. Не на отведенном месте.» Билли не поднял глаз от мозоли на ладони, которую он ковырял. «Это было место.» «Это была пожарная полоса.» поправил Нил, и его голос потерял приветливость, став привычным, холодным, как сталь. «Это твоё отношение, Билли. Появляться в первый день и думать, что правила к тебе не относятся. Думать, что ты кто-то особенный.» В комнате стало тихо. Сьюзан замерла у раковины. Макс как будто сжалась. «Это просто парковочное место.» сказал Билли, но его голос был низким, как надвигающийся гром. «Это заявление.» отрезал Нил, скрестив стул, когда вставал. «И я знаю твои заявления. Эта твоя джинсовая куртка. Громкая музыка. Эта калифорнийская ухмылка. Ты думаешь, что ты — импортная проблема, но здесь ты просто панк в дешевой машине, который не может следовать простым инструкциям.» Билли теперь стоял, как зеркальное отражение своего отца. «Ты хочешь инструкции? Почему бы тебе не дать мне настоящие, вместо того, чтобы просто ворчать о том, где я паркуюсь?» «Указания — это подчиняться!» зарычал Нил, и его голос разнесся по всей кухне. Сьюзан вздрогнула. «Проявлять уважение! Быть мужчиной, которым эта семья может гордиться, а не каким-то длинноволосым, ленивым, бесполезным…» «Он не бесполезный.» Эти слова вылетели из уст Кэсси, прежде чем она успела их остановить. Они были тихими, но пронзили крики, как скальпель. Все повернулись к ней. Она всё ещё сидела, руки лежали на столе, костяшки пальцев побелели. Она смотрела на Нила, её бледно-голубые глаза были широко раскрыты, но не от страха, а от ужасного, явного вызова. Её наблюдательная часть отключилась. Лоялистка полностью взяла верх. Гнев Нила переключился, как прожектор, найдя новую цель. Это изменение было пугающим. «Что ты мне нахуй сказала?» Билли сделал шаг к столу, в его голосе слышалось предупреждение. «Кэсси, не…» Но она не могла остановиться. Дамба прорвалась. Все эти молчаливые обеды, сдерживаемый страх, притворство — всё это подстегнуло её слова. «Он работает. Он получает только четверки. Он заботится о нас. Он здесь. А ты — нет, кроме как для того, чтобы кричать.» Её голос дрожал, но не сломался. «Он не ленивый. Он самый сильный человек, которого я знаю.» Наступила гробовая тишина. Лицо Нила претерпело ужасающую трансформацию. Холодный самоконтроль разбился на куски, уступив место чистой, неразбавленной ярости. Он сделал два быстрых шага вокруг стола. Билли двинулся, но был слишком далеко. «Не трогай её…!» Открытая ладонь Нила ударила Кэсси по лицу. «Закрой свое ебало, или сам закрою!» Раздался отвратительный, влажный хлопок. Это был не просто удар, это был взрыв силы, который отбросил её голову в сторону. Белая, ослепляющая боль разразилась по её скуле, глазу, виску. Мир растворился в звонящей, головокружительной дымке. Её стул отскочил назад. Она удержалась за край стола, её зрение затуманилось, одна рука полетела к лицу, где под кожей разгорался огонь. На секунду вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только высоким визгом в ушах и её собственным прерывистым, потрясенным вздохом. Затем раздался звук, которого она никогда раньше не слышала от Билли — грубый, животный рык чистой, бездумной ярости. Он бросился через комнату, не на Нила, а между ними, поставив своё тело перед склонившимся телом Кэсси. Он был стеной дрожащей ярости, сжав кулаки, каждый мускул напряжен, готовый к удару. «НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! НИКОГДА НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!» Нил, на мгновение ошеломленный вулканической реакцией Билли, сделал шаг назад. «Ей нужно научиться уважать своих родителей и закрыть свой рот когда это нужно!» «Я УБЬЮ ТЕБЯ!» закричал Билли, слова вырывались из его горла. Это не была угроза, это было пророчество, правда, вырванная из его души. Тщательно выстроенная крепость его сдерживаемого гнева была полностью разрушена. Сьюзан плакала, прикрывая рот рукой и шепча «нет, нет, нет», как молитву. Макс застыла в ужасе, её глаза были огромны, она смотрела на Кэсси, на яркий, злой красный след, уже расцветающий на её бледной щеке. Кэсси, превозмогая боль и головокружение, заставила свои глаза сфокусироваться. Она увидела широкую спину Билли, дрожащую от ярости, защищающую её. Она увидела шокированную, оборонительную позу Нила. Она увидела разбитые остатки иллюзии обеденного стола, лежащие вокруг них. Лоялист высказался. И мир развалился из-за этого. Боль в её лице была глубокой и пульсирующей, но это была чистая боль. Это была, наконец, правда, написанная на её коже. Только вкус крови во рту, крики и ужас были единственным, что осталось реальным. --- В доме воцарилась хрупкая, настороженная тишина, такая, какая бывает после землетрясения. Каждый скрип половиц был как афтершок. Кэсси сидела на краю своей узкой кровати, её тело гудело от боли, которая была глубже, чем пульсирующий, темно-виноградный синяк, расцветший на её левой скуле и виске. Кожа была напряжена и горячая, гротескный знак её верности. Она прижимала к ней охлажденную банку обычной газировки из холодильника, конденсат смешивался с солью высохших слез, которые она отказывалась признавать. Её комната была импровизированным бункером. Плакаты групп (The Cure, Siouxsie and the Banshees, Metallica, AC/DC) были наспех наклеены на выцветшие обои с цветочным узором. Чехол от гитары стоял в углу, как торжественный страж. Тишина была как вакуум, но в её голове шум был оглушительным: хлопок пощечины, рык Билли, звук разбитой тарелки, когда разбилась семейная ложь. В дверь раздался мягкий, почти неслышный стук. Это был не требовательный стук Нила, не тяжелый предупреждающий стук Билли. Это был нервный стук двумя пальцами. Кэсси не шелохнулась. «Открыто.» крикнула она, и её голос прозвучал странно густо из-за опухшего лица. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в тусклом свете прихожей появилась голова Макс, покрытая веснушками и яркими волосами. Она держала учебник по математике как щит. Её глаза, широко раскрытые и пытающиеся выглядеть непринужденно, мгновенно устремились на синяк на лице Кэсси. Взгляд, в котором мелькнуло что-то — ужас, сочувствие — быстро сменился маской подростковой безразличности. «Привет…» сказала Макс, входя в комнату и тихо закрывая за собой дверь. Она прислонилась к ней, не решаясь войти дальше. «Итак, миссис Джонсон задала нам кучу преалгебраической ерунды. Это глупо. Я не понимаю.» Кэсси наблюдала за ней, наблюдательница в ней пробивалась сквозь собственную боль. Плечи Макс были сгорблены, её взгляд метался от синяка к плакатам, к полу — куда угодно, только не прямо в глаза Кэсси. Учебник по математике был в идеальном состоянии; его не открывали. «И ты пришла ко мне?» ответила Кэсси, принуждая себя использовать свой сухой юмор как ржавый инструмент. Говорить было больно, движение тянуло за нежную плоть. «Я получила тройку с минусом по пре-алгебре. Моя академическая суперсила — это едва сдавать экзамены.» Макс пожала плечами, жест, который должен был быть небрежным, но был напряженным. «Нил бесполезен. А Билли… ты знаешь.» Она не закончила. Билли ходит по комнате, как запертое в клетке животное. Билли, наверное, бьет кулаками по стене. Они оба знали. «Решила, что ты — наименее глупый вариант.» «Лестно.» безразлично ответила Кэсси. Она переложила банку с газировкой, холод сначала обжег, а потом онемел. «Но я думаю, что твои диагностические навыки неверны. В настоящее время я работаю на твердую единицу с минусом.» Макс наконец сделала несколько шагов в комнату, не отрывая глаз от яркого следа. «Да, я вижу…» Она сделала вид, что внимательно рассматривает плакат с размазанной помадой Роберта Смита. «Тяжелая ночь для лица.» «Ты бы видела другого парня…» без выражения сказала Кэсси, сдерживая старую шутку. Макс фыркнула, издавая короткий, удивленный звук. «Уверена, что с другим парнем всё в порядке. Что, типа, является определением несправедливости.» Она подошла ближе, с грохотом бросив математическую книгу на стол Кэсси. Теперь она была достаточно близко, чтобы разглядеть мелкие детали — небольшую трещину в углу рта Кэсси, то, как её глаз начинал опухать. «Это… ну, ты понимаешь. Больно?» «Только когда дышу.» отшутилась Кэсси, а потом поморщилась, когда улыбка потянула за рану. «То есть постоянно. Это настоящая заноза в заднице.» Наступила тишина, наполненная всем, что они не могли сказать. Спасибо, что постояла за меня. Я была напугана. Мне жаль, что тебя ударили. Билли ненавидит меня за то, что я это спровоцировала? «Ты не должна была ничего говорить.» наконец пробормотала Макс, проводя пальцем по столу. «Он просто… он становится ещё хуже, когда его дразнят.» Кэсси прищурила здоровый глаз. Лоялистка вспыхнула, горячо и защищаясь. «Так что, мы просто позволим ему говорить что угодно? Позволим ему называть Билли мусором в его собственном доме?» Слово «дом» имело горький привкус. Это не был дом. Это было поле битвы, на котором они все оказались в ловушке. «Я не позволяю ему ничего делать.» отрезала Макс, защищаясь сарказмом. «Я просто… держусь подальше. Так безопаснее.» Её голос дрогнул на последнем слове, выдавая её. «Безопаснее?» Кэсси выдохнула, и это было почти смехом. Это было больно. «Нет никакой безопасности, Макс. Есть только «до взрыва» и «после». От погоды не спрячешься.» Она звучала как Билли, и это осознание было новой болью. Она учила Макс неправильным навыкам выживания, как и боялась. Взгляд Макс наконец встретился с её взглядом, голубой встретил ледяной голубой. «Ты стояла посреди всего этого. Посмотри, к чему это привело.» В этом не было злобы, только суровая, напуганная констатация факта. Кэсси отвернулась, глядя на футляр своей гитары. «Это привело к чистой совести.» солгала она. Её совесть была запутанной смесью долга, страха и отчаянной, кричащей любви к брату, который разрушал себя и всех вокруг. «И к действительно интересной новой цветовой гамме.» Макс не засмеялась. Она закусила губу, и её бравада растаяла, обнажив испуганного ребенка. «Билли собирается… он собирается сделать что-то глупое?» Да. Ответ был немедленным. Он планировал это прямо сейчас. Ярость в его глазах была не просто гневом; это был план мести. Кэсси почувствовала всю тяжесть этого, ещё одну лояльность, которой нужно было управлять, ещё одну бурю, за которой нужно было следить. «С ним всё будет хорошо…» сказала Кэсси, ещё одна ложь, гладкая и отрепетированная. «Ему просто нужно выпустить пар. Поехать покататься. Как обычно.» «Как обычно…» повторила Макс, и в её словах слышался скептицизм. Она замерла, полностью забыв о математической домашней работе. Кэсси поняла, что её миссия выполнена. Она увидела ущерб. Она подтвердила потерю. «Так… ты действительно не можешь мне помочь?» Она бессильно указала на учебник. «Хуже, чем не помочь. Я, наверное, научу тебя теореме Пифагора о том, как всё испортить.» сказала Кэсси, улыбаясь в одну сторону. «Завтра спроси одного из своих друзей-ботаников. Того, с вьющимися волосами и в кепке. Похоже, он любит корневые функции.» «Дастин?» Макс сделала гримасу. «Он придурок.» «Он — ресурс.» поправила Кэсси усталым голосом. «Используй свои ресурсы. Это настоящий навык выживания.» Макс подняла книгу и прижала её к груди. Она ещё долго стояла на месте, маленькая упрямая фигурка в темной комнате. «Лед, наверное, тает…» сказала она, кивнув на банку с газировкой. «Проницательное наблюдение, госпожа ученый.» «Заткнись…» Макс повернулась, чтобы уйти, положив руку на дверную ручку. Она не оглянулась, когда заговорила, её голос был едва слышен. «Постарайся завтра не попасть в другую сторону.» Это было ближе всего к «Я рада, что ты не умерла» или «Мне не всё равно», на что позволял их поврежденный язык. Саркастическое благословение. «Никаких обещаний…» ответила Кэсси закрывающейся двери. Защелка щелкнула. Кэсси снова осталась одна со своей болью и тишиной. Но воздух в комнате изменился. Не то чтобы стал теплее. Но ужасная, изолирующая статика изменилась, всего на один герц. Была передана и принята частота настороженной, саркастической озабоченности. Это не был союз. Это была разведка. Молчаливое согласие о том, что они оба оказались в ловушке одной и той же сходящейся границы, даже если они находились по разные стороны разлома. Макс пришла, чтобы проверить падение давления. И на данный момент этого было достаточно.