Одна ночь без ролей

Душ в другой комнате шумел ровным, шипящим потоком. Джисон стоял посреди своей же гостиной, прислушиваясь к этому звуку, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Что он, блять, вообще задумал? Привёз к себе домой одноклассника, которого не видел лет десять, и который только что снят с клиента в самом дорогом борделе под видом клуба. Привёз, напоил чаем, выслушал историю жизни и теперь предоставил ванную и чистую футболку с трениками. Логика действий полицейского, который только что провёл облаву. Просто блеск! Он пнул ногой ножку дивана, прошёлся до кухни, налил себе воды. Стакан был прохладным, и он прижал его ко лбу. В голове стояла картинка: задержанный VIP-кабинет, полумрак, запах дорогого парфюма, коньяка. На кожаном диване полулежал Минхо. Не в очках в толстой оправе и больше не с той дурацкой, вечно лохматой чёлкой. Он смотрел прямо в свет фонарика Джисона, не мигая, со спокойной ухмылкой в уголках губ. Между пальцев была элегантно зажата тонкая сигарета, от неё струйкой вверх шёл дымок. А рядом — растерянный, красный от бешенства и стыда мужчина лет пятидесяти, пытавшийся прикрыть им себя. «Всё в порядке, офицер?» — спросил тогда Минхо. Голос был низким, бархатистым, лишëнный тени заискивания или страха. Джисон тогда лишь кивнул, проверяя документы, и чувствовал, как что-то старое, закопанное очень глубоко, шевельнулось у него под рёбрами. Шум воды прекратился, и наступила натянутая и звенящая тишина. Джисон замер, прислушиваясь к звукам из-за двери: шаги по кафелю, шуршание полотенца о кожу. Он отставил стакан, сгрëб со стула свои вещи — пиджак, ремень, кобуру — занёс всё это в спальню и бросил на кресло. Надо было хоть как-то прибраться, но сил уже не было. Весь день на ногах, потом эта облава, потом он… Он предложил подвезти. Сам. Добровольно. Дверь в ванную открылась, и в гостиную повалил пар, унося с собой запах его же геля для душа. Джисон обернулся. Минхо вышел, вытирая шею полотенцем. Его тёмные, ещё влажные волосы были зачëсаны назад, открывая высокий чистый лоб. Его лицо казалось чётким, будто выточенным — скулы, линия подбородка, ровный нос. В просторной серой футболке, что одолжил Джисон, он выглядел… обычным. И даже уютным. Если не знать. Если не видеть, как эти же глаза смотрели на мир с холодным, оценивающим интересом. Треники сидели на нём низко на бёдрах, коротковато, открывая щиколотки. — У тебя хороший гель, — сказал Минхо, голос слегка хрипловатый после пара. — Не ожидал. Думал, у полицейских всё либо дешёвое три-в-одном, либо хозяйственное мыло. — Я не настолько опустился, — пробурчал Джисон, отводя взгляд к окну. За стеклом были только темнота и редкие огни. — Чай ещё есть. Или… не знаю. Ты голодный? Минхо прошёл к дивану и устроился на нём, подобрав под себя ноги, будто всегда тут сидел. Он бросил полотенце на спинку и потянулся за пачкой своих сигарет, лежавших на столе. — Можно? — Кури. Балкон там, если что. — А здесь нельзя? — Минхо уже щёлкнул зажигалкой, и пламя осветило его спокойное лицо на мгновение. Он затянулся и выпустил дым в сторону вытяжки на кухне. — Не дойдёт же до тебя запах. Или дойдёт? Джисон сел в кресло напротив, откинулся. Усталость давила на плечи, но мозг работал с бешеной скоростью. — Просто не люблю, когда воняет потом всё. — Честно, — кивнул Минхо. Он сидел, обхватив колено, сигарета между указательным и средним пальцем. В его позе была расслабленная грация человека, который знает, что ему здесь ничего не угрожает. Или делает вид. — Спасибо, кстати. За ночлег. Правда. — Не за что, — автоматически ответил Джисон. Но потом фыркнул. — Бред, конечно. Ты мог бы позволить себе пятизвездочный отель с джакузи после такого рабочего вечера. — Мог бы, — легко согласился Минхо. — Но это было бы скучно. А здесь интересно. Он посмотрел прямо на Джисона. Взгляд был тяжёлым и физически ощутимым. Джисон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. От взгляда, который видел его — не как полицейского Хан Джисона, а того парня со школы, который пафосно курил за углом и пытался казаться круче, чем был на самом деле. — Интересно? — повторил Джисон. — В какой момент твоей… карьеры стало интересно вот так играть с людьми? Минхо улыбнулся, уголки глаз чуть прищурились. — Я ни с кем не играю. Я предоставляю услуги. Дорого и качественно. Клиент платит за иллюзию внимания, страсти, власти, нежности. Кому что нужно. Я эту иллюзию создаю. Это работа. Он говорил спокойно. Джисон слушал и ловил себя на мысли, что этот низкий, ровный голос, действует на него гипнотически. Заставляет расслабиться и опустить щит. Он с усилием встряхнулся. — Ты на бокс ещё ходишь? Вопрос прозвучал неожиданно, даже для него самого. Минхо поднял бровь, а потом тихо рассмеялся. — Вот это поворот. Нет, бросил. Костяшки с содранной кожей и запëкшейся кровью никому не нравятся. Он затянулся и стряхнул пепел в пустую чашку от чая. — А ты? Всё ещё дерëшься? Или теперь только протоколы составляешь? — И то, и другое, — хмуро ответил Джисон. — Но больше без дурацкого рэпа про шлюх. Он вспомнил свою школьную компанию. Громкий смех, дурацкие понты, чувство братства, которое казалось нерушимым. Потом кровь на асфальте, сирены, белое покрывало на теле того, кто ещё час назад смеялся громче всех. Мир действительно перевернулся в одну ночь. Пафос исчез, и осталась только пустота, которую потом медленно, по крупицам, заполняло что-то другое. Чувство долга и желание что-то исправить. Хотя бы для себя. — Жаль, — сказал Минхо задумчиво. — Твой рэп был забавным. Примитивным, но с изюминкой. — Ты его слушал? — Джисон не скрыл удивления. — Конечно. Все вас слушали. Вы же орали под окнами спортзала. Я тогда готовился к олимпиаде по химии. Твои строки про «суку в мини» были тогда отличным саундтреком к таблице Менделеева. Джисон неожиданно хохотнул. Это было так нелепо и так… нормально. Как будто лёд, намëрзший за вечер, треснул. — Боже, каким же я был идиотом. — Да все мы там были идиотами, — пожал плечами Минхо. — Я — идеальный ботан, который думал, что пятёрки и грамоты откроют все двери. Ты — клоун, скрывающий, что на самом деле боится своего старшего брата. Мы все играли роли. — А сейчас? — спросил Джисон, пристально глядя на него. — Сейчас это не роль? «Элитный спутник». Это же тоже маска, да? Минхо задумался, выдохнул последний дымок и потушил окурок. — Маска становится лицом, если носить её достаточно долго и с полной самоотдачей, — произнёс он тихо. — Я не притворяюсь, когда работаю. Я в этот момент — именно тот, кого хочет видеть клиент. Это не ложь, а скорее трансформация. А здесь и сейчас… — он обвëл взглядом простую, слегка захламлëнную комнату, — здесь и сейчас я уставший человек в чужой футболке, который благодарен за то, что его не поволокли в участок и не пытались прочитать мораль. Это тоже правда. Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то мимо Джисона: — Быть «хорошим парнем» — это чертовски тяжелый труд, Джисон. И он не оплачивается. Ты таскаешь на себе семью, долги, ожидания… А в зеркале видишь того же ботана в поношенном пиджаке, который медленно, день за днём, превращается в призрак. Мне стало тошно. Страшно так и сгинуть, ничего не почувствовав. А тут… тело, которое у меня есть, ум, который я могу использовать не только для задач из учебника, — это оказалось самым ценным активом. И я пустил его в дело. И знаешь что? Впервые в жизни я почувствовал, что живу, а не существую по расписанию. Джисон слушал, и в его голове не возникало ни осуждения, ни праведного гнева. Он ведь тоже знал цену «правильному пути». Знавал парней, которые выбрали его, а теперь спивались от бессилия или влачили жалкое существование. Его собственный путь был кривым, шипастым, но он хотя бы чувствовал под ногами почву. Пусть и в грязи. — Я не осуждаю, — наконец он сказал искренне. — Просто сегодня, в той комнате, увидеть тебя именно таким... Это было… — Неприятно? Шокирующе? — мягко подсказал Минхо. — Странно, — честно выдавил Джисон. — Как будто две картинки из разных вселенных сошлись и наложились друг на друга. Минхо кивнул, встал, потянулся. Мышцы спины напряглись под тонкой тканью футболки, тени легли в углубления позвоночника. Он подошёл к окну, посмотрел в ночь. — А у тебя что, Джисон? Семья? Девушка? Парень? Этот уютный холостяцкий бардак намекает на одиночество. — Нет никого, — коротко ответил Джисон. — Только работа. Иногда кажется, что она съедает всё. Остаётся только вот это — пустая квартира и холодильник с пивом. И мысли. — Какие мысли? — Минхо обернулся, прислонившись к подоконнику. Свет лампы падал на него сбоку, освещая профиль, длинные ресницы, линию губ. Джисон колебался. Сказать? Вывалить эту чёртову тяжесть, которая сидела в нём с того момента, как он увидел его в клубе? А что, собственно, терять? — Думал о том, что в школе я на тебя засматривался. Тайком. И злился на себя за это. Потому что ты был всем, чем я не был, и казался недосягаемым. И неправильным объектом для… мыслей. А сейчас смотрю и понимаю — недосягаемым ты был всегда. Просто тогда ты был на доске почёта, а теперь — в комнате за пятьсот баксов в час. Повисла тишина. Минхо не двигался, и лишь его лукавые глаза сузились ещё больше, изучая Джисона. Казалось, он просчитывал все варианты ответа. — Пятьсот? — наконец произнёс он, и в голосе послышалась смешинка. — Милый, ты сильно недооцениваешь рынок. И переоцениваешь мою недосягаемость. Он оттолкнулся от подоконника и сделал несколько медленных шагов в сторону кресла, где сидел Джисон. Остановился в шаге от него. Джисон не шелохнулся, задирая голову, чтобы смотреть ему в лицо. Сердце застучало где-то в горле. — Я здесь, — тихо сказал Минхо. — В твоей квартире, после душа, в твоей футболке. Где тут недосягаемость? Он медленно, будто давая время отпрянуть, опустился на корточки перед креслом, оказавшись на одном уровне с Джисоном. Запах табака и геля для душа ударили в нос. — Ты предложил подвезти не потому, что было поздно, — продолжил Минхо, его взгляд скользнул по лицу Джисона, по его сжатым губам, по напряжённым скулам. — И привез сюда явно не из вежливости. Так почему? Джисон не находил слов. Все они казались фальшивыми, отскакивали от этой невероятной, сгустившейся реальности. Он видел каждую ресницу на глазах Минхо, крошечную родинку на крыле носа, влажную прядь волос, упавшую на лоб. Он видел откровенный, ненаигранный интерес во взгляде. — Хотел посмотреть, — хрипло выдохнул он. — На тебя настоящего, без маски. Хотя бы на минуту. — И что, увидел? — прошептал Минхо. Он был так близко, что, казалось, дыхание смешивалось. — Не знаю, — признался Джисон. — Ты, как хамелеон, меняешься под обстановку. — А для тебя? — Минхо приподнял руку и, не дотрагиваясь, провёл кончиками пальцев в сантиметре от его щеки, вдоль линии челюсти, пуская электрический разряд по всей коже. — Каким ты меня хочешь видеть, Джисон? Одноклассником? Проституткой? Или просто человеком, который тебе нравился, когда мир был проще? Джисон закрыл глаза на секунду. Голова шумела. Это была ловушка. Очень красивая, благоухающая, смертельно опасная ловушка. И он в неё уже проваливался. С самого начала. — Просто человеком, — прохрипел он. — Хотя бы на эту ночь. Когда он открыл глаза, ухмылка на лице Минхо исчезла, оставив что-то открытое, уязвимое и безумно уставшее. — Это самая дорогая услуга, — тихо сказал Минхо. — И я её не оказываю. И он пошёл на риск — на абсолютно немыслимую авантюру. Он наклонился вперёд, преодолевая последний сантиметр, и легко коснулся губами уголка рта Джисона. Джисон вздрогнул, будто от удара током. Вся кровь прилила к лицу, к губам, а висках застучало. Инстинкт, дрессированный годами службы, кричал «стоп!», «нарушение!», «подстава!». Но нечто иное, куда более сильное, глушило этот крик. Это нечто видело перед собой не элитного проститута, а Минхо, парня с доски почёта, на которого он когда-то тайком засматривался, чувствуя одновременно восторг и стыд. Он не отодвинулся и не оттолкнул. Он замер, дав этому мимолëтному прикосновению случиться, раствориться в тишине комнаты. Потом медленно, будто сквозь сопротивление густой воды, повернул голову, поймав взгляд Минхо. В нём не было ни вызова, ни профессиональной сладости. — Я не клиент, — сказал Джисон, и его собственный голос показался ему чужим. — Я знаю, — ответил Минхо. Он не отстранился, и его дыхание по-прежнему смешивалось с дыханием Джисона. — Если бы ты был клиентом, всё было бы проще. Условности, договор, оплата, роль. А так это просто ты и я. И куча старого хлама между нами. — А тебе сейчас страшно? — спросил Джисон. — Ужасно, — без тени улыбки признался Минхо. — Потому что бесплатно. А всё бесплатное либо фальшивка, либо обходится в итоге дороже всего. Джисон поднял руку. Пальцы сами нашли влажные волосы у виска Минхо, зачëсанные назад. Они были мягкими и шелковистыми. Он провёл рукой дальше, за ухо, вдоль линии шеи, ощутив под пальцами пульс — частый и неровный. Ложь? Игра? Такое не сыграешь. Эту дрожь под кожей и искру немого страха в глубине глаз не выдумать. — Тогда давай без фальши и ролей, — прошептал Джисон, натягивая последние остатки самообладания, как тонкую нить. — Но прежде один вопрос. Ты правда этого хочешь? Прямо сейчас, со мной. Не в плане работы. А как... Минхо зажмурился, будто от боли. Но потом коротко кивнул. — Да, чёрт возьми. Да. Это было всё, что нужно было услышать. И Джисон больше не думал. Он наклонился и нашёл его губы своими.

***

Утром, когда сквозь жалюзи пробивался первый серый свет, Джисон проснулся от пустоты в руках. Пространство рядом с ним на постели было тёплым, но пустым. Сердце на мгновение упало, но потом он услышал тихий звук с кухни — скрип открываемого шкафчика, мягкий стук чашки о столешницу. Он полежал ещё минуту, слушая, как бьётся его собственное сердце, вспоминая отрывки ночи. Они не говорили больше ни слова. После того согласия, вырванного из самой глубины, слова стали ненужным шумом. Были только прикосновения, дыхание, тихие признания, выдавленные губами на коже. Минхо был красивой шлюхой. Нет, это было не то слово. Оно резало слух и было слишком грубым. Но оно же было и правдой, какой-то её горькой и неизбежной частью. В том, как он двигался, как отзывался на каждое прикосновение, была выверенная и отточенная годами практики красота. Как у дорогого музыкального инструмента, на котором научились играть в совершенстве. Он красиво трахался. Это был танец, где он то вёл, то следовал, подчиняясь импульсам Джисона, но всегда добавляя свою собственную, едва уловимую ноту. Он красиво звучал. Его стоны не были наигранными или нарочито громкими. Они рождались где-то глубоко в груди, прорывались сквозь сжатые зубы хриплым, сдавленным выдохом, а потом превращались в высокие, чистые ноты на грани срыва, когда он терял контроль. Это была целая симфония, которую Джисон слушал, затаив дыхание. Джисон встал, натянул брошенные на пол треники и вышел из спальни. Минхо стоял у окна на кухне, спиной к нему, в тех же его штанах и футболке. Он держал в руках чашку с паром, смотрел в просыпающийся город. Силуэт его на фоне тусклого света был идеальным: линия плеч, талия, мощные бёдра. Произведение искусства, да. Но теперь Джисон знал, что под кожей этого произведения — шрамы, которые не видны глазу, и усталость, которая прячется в уголках рта, когда никто не видит. Он подошёл и просто обнял его сзади, прижавшись лицом к влажным от душа волосам на его шее. Минхо не вздрогнул и лишь слегка откинул голову назад, позволив тому прижаться ближе. — Я чай заварил, — тихо сказал Минхо. — Нашёл только пакетированный. Надеюсь, ты не против. — Не против, — прошептал Джисон в его кожу, вдыхая знакомый запах своего геля, смешанный запахом самого Минхо, проступившим сквозь него за ночь. Он вспомнил, как исследовал это тело в полумраке, как будто хотел запечатлеть каждую деталь на память. Внутреннюю сторону бёдер, нежную кожу, на которой теперь красовались тёмные отметины после его зубов и губ. Минхо тогда громко застонал, и звук этот был сорвавшимся от неожиданности и острого удовольствия. Плоский живот, по которому он провёл языком, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Розовые, чувствительные соски, которые набухали и твердели от малейшего внимания рта, пальцев, заставляя Минхо елозить по простыням и терять ритм дыхания. А губы — пухлые, мягкие, удивительно податливые. От них и правда было невозможно оторваться. Они вкусно отзывались на поцелуй, умели кусаться в ответ, а потом размякали, становясь влажными и беззащитными. Но самым завораживающим зрелищем был сам Минхо в движении. Когда он оказывался сверху, садясь на Джисона, закрывая глаза и запрокидывая голову, обнажая длинную линию горла. Он двигался будто танцуя очень чувственный танец. То медленно, почти томно, заставляя каждый нерв трепетать в ожидании, то ускоряясь, набирая ритм, который заставлял их обоих терять голову. Джисон смотрел на него снизу вверх, и в этот момент забывал обо всём. О своей работе, о его работе, о прошлом и будущем. Был только этот человек над ним — прекрасный и потерянный в собственном удовольствии. Он хотел быть нежным. И он был таковым. Водил руками по его спине, бёдрам, ягодицам, изучая каждый изгиб, каждый мускул, пока ночь давала им укрытие. Старался дать ему то же самое, что получал сам — обоюдное падение. Но иногда что-то внутри него срывалось с цепи. Накопившаяся за годы тоска, злость на мир, на себя, на эту невероятную, несправедливую близость — всё это вырывалось наружу в жадных поцелуях, от которых не хватало воздуха, в более резких и требовательных толчках. Температура между их телами поднималась до предела, воздух в комнате становился густым и обжигающим. И Минхо не сопротивлялся. Он ломался. Его сносящие крышу стоны становились громче, отчаяннее, превращались во всхлипы, в рыдания, в которых было столько настоящего и незащищенного, что у Джисона перехватывало дыхание. Они прижимались друг к другу все ближе, почти вжимаясь один в другого, стараясь стереть последние границы, и звуки сливались в один сплошной, животный гул наслаждения и боли от этой близости. Рухнуть навзничь на скомканные простыни, измождëнным, с лёгкими, горящими огнём, и слышать рядом такое же прерывистое, сбитое дыхание… Это и правда было похоже на рай. Мгновенный, хрупкий, но абсолютно реальный. Джисон не знал тогда и сейчас, насколько морально правильно было всё, что он сделал. Использовал ли он свою силу, свой статус? Воспользовался ли уязвимостью? Эти вопросы висели где-то на задворках сознания, но они не могли затмить одного. Картинки, которая стояла у него перед глазами сейчас, когда он обнимал Минхо на кухне, и той, что была тогда, в постели. После того, как все стихло, Минхо лежал на спине, глаза были закрыты, а губы приоткрыты. На его лице не было ни профессиональной улыбки, ни маски холодной красоты. Была блаженная, удивительно мягкая и мирная улыбка. Растрëпанные волосы прилипли ко лбу и вискам, и это ему невероятно шло — делало живым и настоящим. А когда он наконец открыл глаза и посмотрел на Джисона, в них не было привычного прищура, расчёта или скуки. В них будто горели десятки маленьких, ярких звёздочек. Искры чистого, немого удивления, что они всё ещё здесь, что это случилось. Теперь Джисон понимал, за что платили Минхо такие бешеные деньги. За иллюзию? Нет. За эту реальность и умение быть настолько настоящим в моменте, что всё остальное переставало существовать. За то, чтобы зажечь эти звёзды в его глазах, даже если на час. И глядя сейчас на его профиль, на спокойное, задумчивое лицо, Джисон знал одну вещь наверняка. Он бы отдал за эту ночь больше. Не деньгами. Чем-то другим, куда более ценным и опасным. Частью своей выстроенной, правильной жизни. Частью своего покоя. Минхо поставил чашку на стол и повернулся в его объятиях, лицом к лицу. Звёзды в глазах уже потухли, сменившись утренней, трезвой дымкой. Но мягкость в уголках губ осталась. — Доброе утро, — сказал Минхо. И это было простое человеческое «доброе утро» без какого-либо подтекста или игры. — Доброе, — ответил Джисон, не отпуская его. Они стояли так молча, слушая, как за окном просыпается город, в котором у каждого из них была своя роль, своя клетка, своя маска. И на какое-то время — всего лишь одну ночь — они из этих клеток вырвались.

***

Хэппи энда не случилось. И не могло случиться, если мыслить трезво. Но трезвость пришла позже, уже после того, как за Минхо закрылась дверь, и в квартире остались только запах его сигарет, смятые простыни и тупое и навязчивое ощущение пустоты в районе солнечного сплетения, как боль от старой травмы. Горячий утренний чай, последние молчаливые объятия на кухне и спокойная, искренняя улыбка Минхо — это всё, что осталось у Джисона от того утра. Сокровища, которые со временем стали больше походить на улики с места преступления, которые никуда не пришьëшь и никому не предъявишь. Дальше началась жизнь. Обычная, серая, без скидок на откровения и звёздочек в глазах. Минхо растворился в городской суете, будто его и не было. Как призрак, явившийся на одну ночь для откровений и плоти. Джисон же погрузился в свои серые будни с головой, с удвоенной, даже утроенной яростью. Он разгребал дерьмо той суеты, в которой пропал Минхо: грязь под ногтями после задержаний, бесконечные протоколы, вонь перегара в обезьянниках, тупые глаза мелких дилеров и пустые холодильники в квартирах наркоманов. Работа стала способом заткнуть пустоту. Если не можешь думать, нужно уставать до состояния, когда мысли слипаются и отваливаются сами. Минхо ушёл, а осадочек остался. Глупая надежда, которая то раздувалась, то сдувалась, как шарик с дырочкой. Джисон ловил себя на том, что в тишине патрульной машины или за кружкой уже холодного кофе в три часа ночи его пальцы сами ищут в памяти форму того затылка, тот запах кожи под гелем для душа, звук того смеха. И тогда злость на себя подкатывала комом к горлу. Он либо наивный дурак, который поверил в сказку про взаимность после одной ночи, либо просто идиот, который впустил в свою жизнь профессионального иллюзиониста и забыл, что всё это — часть шоу. Джисон за одну ночь успел построить в голове целый замок из иллюзий. Что теперь у них двоих что-то будет. Не сразу, не завтра, но постепенно. Они же смогли говорить. Они смогли договориться без слов в темноте. Разве это не основа для чего-то большего? Разве эта хрупкая искренность не дороже всех денег Минхо? Но, как оказалось, Минхо в своих мыслях таких красивых и сложных замков не строил. Для него та ночь была… Благодарностью? Мигом слабости? Ещё одной интересной историей для личной коллекции? Он просто спокойно, без пафоса, отблагодарил с той мягкой улыбкой, которая теперь жгла Джисона сильнее любого обвинения, попрощался обычным «Пока» и исчез за порогом, растворившись в лифте, на улице, в этом громадном городе, который умеет проглатывать людей без следа. Прошли недели. Месяц. Время смазало остроту воспоминаний, но не избавило от тяги. Спустя неопределённый срок, заваленный бумагами за очередным ночным дежурством, Джисон допустил мысль, от которой сначала внутренне содрогнулся, но потом всё же смирился. Минхо не нужно было быть поставщиком наркотиков. Потому что он и сам был товаром. Дорогим, элитным, пользующимся спросом. И в этой системе Джисон со своим уставом, пистолетом и желанием «спасать» был не потенциальным спасением, а… кем? Риском. Угрозой бизнесу. Наивным полицейским, который на одну ночь поверил в чужую искренность. Осознание пришло не сразу, а капля за каплей, разъедая надежду. И тогда он ударился в работу. Он стал рваться в любые рейды, где хоть как-то могла быть задействована сфера деятельности Минхо. Элитные клубы, закрытые вечеринки, бордели под видом SPA-салонов. Он входил туда каждый раз с сердцем, колотящимся где-то в висках, высвечивал фонариком лица, искал в полумраке знакомый профиль или особенный взгляд. Он ловил себя на мысли, что надеется не найти контрабанду или запрещённые вещества, а увидеть его. Чтобы снова, уже под предлогом задержания или допроса, увести в сторону, увезти к себе, просто посидеть за чаем и раскрыть друг другу души, которые за это время наверняка снова обросли панцирями. Но нет, Минхо он более не встречал. Словно тот знал все его маршруты, все планы облав и намеренно исчез из всех мест, где мог бы появиться. Джисон начал сомневаться, а был ли он вообще? Не галлюцинация ли это от усталости, не вымысел ли одинокого человека? Зато он встречал других. Долбанутых на всю голову мажоров с пустыми глазами и вечными гримасами презрения. Девушек и юношей с потухшими взглядами, для которых эта жизнь уже стала нормой. Сутенёров с холодными, расчëтливыми лицами. Мир, в котором существовал Минхо, был красивым только снаружи, как витрина. А внутри шуршали деньги, смердело страхом и отдавало пустотой. И каждый раз, возвращаясь после такого рейда в пустую квартиру, Джисон чувствовал тяжесть. Тяжело было осознавать, что ты — часть системы, которая бессильна против чьего-то личного выбора, каким бы пагубным он ни казался. Тяжело было понимать, что тот единственный человек, который на миг заставил тебя чувствовать себя живым, сознательно выбрал жизнь среди этого блестящего дерьма. И самое тяжелое — это тихое, ежедневное понимание, что ты ему там не нужен. Ни как спаситель, ни как клиент, ни как тот наивный одноклассник, что построил замок из одного только взгляда. Он стоял иногда на том же месте на кухне, смотрел в то же окно и пил тот же пакетированный чай. Но город за стеклом больше не казался спящим и мирным. Он казался огромной, бездушной машиной, которая перемалывает таких, как Минхо, в красивую пыль, а таких, как он сам, — в серую, уставшую субстанцию под названием «порядок». И между этими мирами не было мостов. Была только дверь, которая однажды закрылась, и тишина после.