Не всё коту Масленица

Всё было кончено. Дом сгорел, вся охранка была перебита, его мнимые друзья, оказавшиеся революционерами-террористами, как бродячие псы разбежались по кустам, а Фина и маленькая Оля остались бездыханными куколками в остове сгоревшей фотостудии Хасэгавы. Самым же главным здесь было даже не это. Он, разведчик японской резидентуры, был разоблачён. Уже завтра сюда точно нагрянут остальные отряды охранной полиции, а все его шифровки будут разложены перед тем, что много после назовут расстрельной группой. Дальше думать не хотелось — перед глазами вырисовывались все виды кар небесных, которые должны были свалиться на него из уголовного уложения о наказаниях, с благородным окончанием в мученической смерти на татами перед Йосуро, его непосредственным командиром и начальником из Токио. Зачем он всё это сделал? Почему именно к его фотостудии прибились Григорий, Зоя и Филипп? Может, они тоже о чём-то догадывались? Быть может, даже они сами дали наводку охранке на его дом — взгляд Григория был красноречивее любых слов, насмешливый и всезнающий. О чём речь? Конечно, конечно они (Григорий уж точно) знали, что он японский шпион. Но почему шальная пуля попала именно в Фину, почему прошила насквозь и маленькое тельце Оли? Он шёл не разбирая пути, иногда спотыкаясь и даже падая. Его лихорадило: глотку драло от едкого дыма, горький жар то выжигал ему грудь, то перемещался куда-то к носу и глазам, заставляя остальное тело коченеть от холодного пота и неприятного покалывания. Затем прилив заканчивался и всё тело знобило от холода. Ног он не чувствовал, грязные стёкла очков мешали ему видеть вокруг себя, блёклая пелена укрыла густые заросли леса и редкие отдельно стоящие дома – в этой части Владивостока было немноголюдно, дворы были в основном крестьянские и стояли далеко друг от друга. В ушах продолжала звучать пулемётная очередь, будто пригрезившаяся из-за слишком реалистичного сна. Разве такое бывает?       В голове один за другим всплывали до слёз знакомые образы: мужчина с пустыми голубыми глазами, бегло говорящий по-японски и всегда с лукавой полуулыбкой наблюдающий за ним, убивший целый императора, его чернявый помощник, вечно весёлый пройдоха с повадками уличного разводилы и отчаянная, но по-глупому добрая девица, похожая на благородную казачку, как сказала о ней однажды Фина. Кажется, это были какие-то военные мужики на конях, он совершенно позабыл подробности. Неправда ли, чудесная компания? Чудесная компания, поселившаяся в его доме, вскрывшая его пароли и явки, убившая его жену и ребёнка, да к тому же принявшаяся мочить весьма невовремя подвалившую охранку. – Бог подаст, Бог подаст! – оглушил его знакомый оклик по-русски. Неожиданно было обнаружить себя на пороге дома каперанга Зимовского. Через какие-то мгновения из-за двери высунулось круглое девичье лицо, усыпанное веснушками. Это была горничная Зимовских Манечка. – Ой, друг мой ситный, это Вы! Просим прощения, не признала, дура набитая! – она тут же шлёпнула себя рукой по румяному лицу и широко распахнула перед ним двери, повернувшись в сторону хозяйских комнат. – Хасэгава пожаловал, сударыня, встречайте! Манечка, не дожидаясь его реакции, легко поклонилась и, стуча каблучками, убежала вверх по лестнице по своим делам, оставив гостя на пороге. Дом Зимовских гостеприимно лучился перед его взором – солнце лениво застыло конкретно над этим местом у подножья сопок и теперь освещало первый этаж деревянного и пока скромного, но весьма симпатичного домика. – Что ж ты не предупредил нас?! Плохо, плохо ты ещё нас понимаешь, Фимочке тебя учить и учить! И где же моя милая Олечка? Цуруми не заметил, как в беспамятстве пришёл к Зимовским, а точнее, к самой Аграфене Зимовской. Это была старшая сестра Фины, счастливо вышедшая замуж за каперанга Зимовского и теперь с нескрываемой радостью отсчитывающая дни до прибытия мужа, который снова вышел на боевое задание и оставил свою благоверную скучать в скромном, но симпатичном доме на Шефнеровской улице. Только сейчас до него дошёл весь идиотизм ситуации – потеряв самообладание, привычка привела его к дому Зимовских, где когда-то он познакомился с Финой, ухаживал за ней и куда ходил просить её руки. Они очень часто ходили к семье Зимовских в гости, Аграфена Михайловна почти переселила Фину обратно к себе, пока та была в положении. В свою очередь, у Зимовских было двое детей, которые гостили и в их доме (то есть в фотостудии), и вечные гости, состоящие из огромного количества родственников и сослуживцев мужа. Сама Аграфена Михайловна, происходившая как и его Фина из купеческой семьи, была женщиной приятной во всех отношениях. Пониже Фины, с волнистыми русыми волосами и симпатичным лицом, она была весьма болтлива и любила посмеяться. Впрочем, обманываться не стоило – после смерти их отца именно Аграфена Михайловна стала главой семьи, а ведь у них с Финой ещё был брат! Кроме того, она была женой морского офицера, потому старалась соответствовать его статусу, показывая себя сдержанной, но умелой хозяйкой дома и семьи. Предрассудков у этой мудрой женщины было столь мало, что её можно было назвать эмансипе́. Она исправно платила жалование своим горничным, никогда на них не гневилась, спокойно доверяла девушкам детей и также спокойно реагировала, когда они общались с её мужем. А кроме того, она весьма радушно приняла самого Хасэгаву, благословив их с Финой брак. В общем и целом, даже он, Цуруми, весьма прикипел душой к обществу Аграфены Михайловны, о чём он сейчас очень пожалел. Лучше бы он по первоначальному плану начальника Йосуро прибился к общине монахов или просто прикинулся слугой в богатом доме. Ещё вчера Оля и Фина были живы. Они были бы живы и сегодня, не будь он таким идиотом. Выразительные глаза Аграфены Михайловны выжидающе вперились в него. – Что же ты молчишь? Никак, снова позабыл все слова русские или опять собаки у Прохора едва не задрали, а? Вечно он их голодом морит, те потом и бросаются, то-то ты такой пуганый. Давай-ка мы присядем, чайку выпьем. Маня, Дуся, ставьте чай! И сестра Фины увлекла его за собой, на второй этаж. Пока усаживались, пока служанки накрывали на стол, а трехлетний Володя не хотел слушаться маму (Аграфену Михайловну) и садиться на стульчик, Цуруми снова прошибло холодным потом, а виски сдавило с новой силой. Он хотел было рвануть обратно, да куда уж бежать, когда дорогу ему перегородило столько женщин и детей сразу? Надо было нагрубить Мане, не отвечать, а сразу же развернуться и бежать обратно! Ведь Хасэгава собирался сегодня умереть, чтобы уже Цуруми с первым же пароходом отплыл в Японию ещё до заката. Пахло сладкой сдобой, чёрным китайским чаем, который русские, по-традиции, заваривали настолько крепким, что пить его было можно только с сахаром. Аграфена Михайловна, подбоченясь и поправив манишку светловолосому и ясноглазому Володе, уже сложила тоненькие руки домиком, дожидаясь, когда её визави обратит своё внимание к их семейству. Нет, сделать решительно ничего нельзя. Нужно выжидать. Что с ним сегодня? На поясе у него был припрятан револьвер, чтобы застрелиться, в случае, если пограничники или охранка поймает его раньше, если обнаружат его записи и донесения. Неужели и эту женщину он убить не способен? Даже если на кону стоит задание его родины? Даже если он клялся своей честью, своей гордостью, именем своего прославленного в веках самурайского рода, чьё бремя он обязан нести с высоко поднятой головой? Не сможет? Вывернуть себя на изнанку, прополаскать в извести, затем напялить шкуру обратно, удерживая приветливую улыбку и держа в голове свою главную миссию. Его кредо разведчика, первоначальная идея, ради которой он вообще переехал во Владивосток, стал вхож в дом каперанга Зимовского, женился на русской женщине и даже обзавёлся ребёнком – во славу его великой родины. Во славу его отца, гордого, но некогда посрамлённого самурая, всех его предков-аристократов, мечом и кровью служащих отечеству целыми веками, семьями присягающие на верность хризантемовому трону, его любимой матери, родившей восьмерых, но воспитавшей одного, который должен был сберечь и преумножить славу их рода и помочь возвыситься ещё более всей своей стране, укрепив империю эпохи Мейдзи. Дуся, такая же русая, как и хозяйка, с большими раскосыми ореховыми глазами, уже наливала ему душистый чай, пока он сидел как пришибленный. Его не выбросили из дома только потому, что он каким-то чудом догадался переодеться и смыл с себя кровь и грязь. Это мысль заставила его приосаниться и с некоторой осторожностью оправить свой костюм. Володя от души зевнул и потёр маленьким кулачком глаза. – Извините за ранний визит, – наконец, начал Цуруми, будучи Хасэгавой. Аграфена Михайловна тут же оживилась, будто только этого и ждала. – Что ты, дорогой, не стоит! Володя теперь очень рано встаёт – всё, чтобы не пропустить приезд нашего папы. Митя совсем скоро должен вернуться, не позже двадцать четвертого июня, – и влюбленно посмотрела на портрет на стене. Цуруми инстинктивно повернулся в ту же сторону, лицезрея молодого капитана первого ранга Дмитрия Зимовского. В шикарной парадной форме, с представительными усами и бородой на приятном, свежем лице, он смотрел на того, кто шпионил за его товарищами вот уже который год, возможно, даже на того, кто в конце концов станет его погибелью. Хасэгава отвернулся и случайно поймал на себе взгляд ребёнка Зимовских. Володя по-совиному моргнул, отчего-то вдруг обмякнув, но упрямо продолжил смотреть прямо на него. Хасэгава-Цуруми с трудом отвёл глаза, почувствов несвоевременный и противный прилив тошноты. Посеревшее, восковое лицо Фины снова встало у него перед глазами – у Володи были такие же нелепо-большие голубые глаза со светлыми ресницами. Цуруми тревожно прижал руку ко рту, чувствуя, как его мутит и как некстати немеют ноги. Тем временем Аграфена Михайловна сама положила ему каши, затем подвинула вазочку с вареньем и сухофруктами, а Дуся положила у левой руки полотенце и салфетки. Улыбнувшись, она уселась по другую сторону от маленького Володи и «подстраховывала» свою хозяйку. Володя, будучи довольным таким вниманием, сидел не ёрзая и позволял своей матери спокойно кормить его, что вызывало у последней почти нескрываемое блаженство. Эта идиллия так напоминала идиллию в его семье. Идиллию, которую в отличие от Зимовских у него разрушили пришлые революционеры, сдавшие его охранке. Это мысль как-то не так подействовала на Цуруми. Краем разума он был очень рад, что Аграфена Михайловна полностью погружена в своё дитя и потому снова не слишком-то интересуется гостем, но всё остальное сознание, потрясённое, испуганное, до сих пор не успокоившееся, протестовало так сильно, как только могло. Нервные, судорожные мысли о невыполненном задании перемежались с мыслями о Фине и Оле, не давали ему покоя, из-за чего терялась его главная способность – мыслить рационально. В конце концов, Цуруми постарался взять себя в руки и даже натянуто улыбнулся. Аграфена Михайловна заметила это и, на время оставив Володю, спросила у него, как они с Фимой съездили к Чурину и Ко, куда они собирались ещё с месяц назад, но из-за приболевшей Оли смогли выбраться только в прошлое воскресенье, о чём Фина успела уведомить Аграфену Михайловну в письме. – Точно-точно, – поддакнула стоящая у дверей Манечка, – Серафима Михайловна нам в прошлый раз сказывали, какое чудное платьица присмотрели для себя, такое бело-зелёное. Им такой цвет очень к лицу. – Обязательно с драпировкой органзой! – мечтательно добавила Дуся, большая модница. – И что же, купила? – обратилась уже к Хасэгаве Аграфена Михайловна. Цуруми включил всё неловко-беспомощное обаяние Хасэгавы, о котором его однажды оповестила Фина. Расточая комплименты и Аграфене Михайловне, и её детям, не забывая и прислугу, Цуруми удалось отбрехаться настолько, что речь зашла о сплетнях, которые ходили вокруг нового вице-адмирала Веселова, который принял командование Сибирской флотилией не далее как полторы недели назад, и о его жене, очень высокомерной и неприятной немке, а ещё о каких-то торговках недалеко от гайдамакского оврага, что успели обмануть какую-то богатую американку в шляпе с розовыми перьями. Так просидели они до обеда, успев совершить короткий променад до Светланской, где Цуруми держался с такой помпой, что узнавшие его японцы и китайцы, товарищи по ремеслу и просто знакомые даже разговорились с ним. То были и купцы, и слуги в богатых домах, и все они знали Хасэгаву Коичи, хотя и почитали его за слишком тихого и отрешённого от их общины. Меж тем, это было роковой ошибкой Цуруми. Он слишком вжился в роль, слишком заболтался, слишком отсёк от себя самого события прошедшей ночи. Совершенно неожиданно к Аграфене Михайловне решил заглянуть её брат, тоже моряк, как и её муж. Это был весьма весёлый, в какой-то степени даже нахальный молодой человек, младший в семье, а оттого горячо любимый своими сёстрами и любящий их не менее сильно. Георгий даже напал на Хасэгаву, когда узнал, что он ходит в их дом, подбивая клинья к Серафиме. Не то, чтобы он недолюбливал японцев, но однажды он застал его с Финой в довольно компроментирующей позе, отчего совершенно ошалел и, недолго думая, всёк незадачливому герою-любовнику в лице Цуруми, который Хасэгава. А как ещё были расценить эти обжимания рядом с кухней?! Георгий подумал, что честь сестры в опасности и медлить никак нельзя. С тех самых пор, Цуруми относился к своему родственнику с нервной настороженностью – удар у крепкого купеческого сына был хорошо поставлен. Фина всегда хихикала и гладила его по плечу, когда они встречались, зная, что их «Гошенька» действительно не на шутку напугал Хасэгаву. Вот и сегодня Георгий вознамерился испортить его планы. Вывернув со стороны Алеутской, он бегом направлялся к ещё не замечающей его Аграфене Михайловне. Его бескозырка съехала на бок, а взъерошенные волосы и упорное выражение лица напрягли Хасэгаву-Цуруми до такой степени, что он растерял весь свой запал и остановился как вкопанный. Меж тем погода портилась – как известно, июнь был самым дождливым месяцем на берегу залива Петра Великого, тем паче народная мудрость предостерегала ждать у моря этой самой погоды. Задул сильный ветер и духота потихоньку начала рассеиваться, уступая место тучам и долгожданной прохладе. Аграфена Михайловна, наконец, заметила, что её гость остановился как вкопанный и замолчал. Георгий уже появился в её поле зрения. – Гошенька, милый, здравствуй! Ты чего так рано?! Однако лейтенант не остановился и ничего не ответил, лицо его было таким же сосредоточенным, как будто он постигал морскую науку, а не бежал как марафонец. Цуруми на всякий случай нащупал револьвер. – Груша, Хасэгава, что вы встали как засватанные, сейчас ка-а-ак ливанёт! – и бравый лейтенант потащил обоих за собой, как маленьких детей. Оказавшись в доме Зимовских, Цуруми едва перевёл дух. В это же время на улице послышался страшный по своей силе раскрат грома, а следом сверкнула молния. Удивительная быстрота реакции весьма пригодилась лейтенанту Морозову даже и теперь, на берегу. Он, тем временем, уже скинул с себя бескозырку и едва увернулся от дружеского щелбана от обычно спокойной и кроткой Дуси – та уже побежала ставить самовар, сверкая нежно-голубым ситцем своего милого платья. Кажется, она была влюблена в брата своей хозяйки. Маня быстро закрывала ставни, когда послышался чёткий стук капель о крышу и об окна. Повернув голову, Цуруми снова непроизвольно обмер: Георгий глядел на него с другого конца комнаты во все глаза. – Хасэгава, – поднялся Георгий из кресла, – ты чего пришёл? Аграфена Михайловна, появившаяся как чёрт из табакерки, тут же принялась бранить брата: – Гоша, что ты так груб! Хасэгава зашёл к нам поздороваться и справиться о Володеньке... Может и про твои дела послушает, коли помягче будешь. Георгий задумался. Цуруми мысленно для себя отметил, что надо было тогда догнать Зою, отобрать у неё винтовку и выстрелить себе в висок. Он чувствовал, что сейчас его начнёт колотить по-настоящему. – Я чего пришёл-то, – заговорил после долгой паузы младший лейтенант, – Михал Палыч вернулся сегодня с задания, сказал, что как ночью подходили швартоваться, так со стороны Улисса полыхало что-то, приходи кума любоваться! Вот пришёл тебя, Груша, расспросить, не приходила ли Фима, – Георгий повернулся в сторону побелевшего Цуруми, – а тут такая удача. Хасэгава, где Фима и Оля? Цуруми показалось, что он в один момент забыл как дышать. Георгий, чином и возрастом никак не старше, давил на него так, что казалось, он сразу в геену огненную провалится, как только хоть кусочек правды будет раскрыт. На фоне в дверях насторожились Дуся и Маня, почувствовав возникшее напряжение. – Чего один к Груше пришёл, а? – прищурил серые глаза Морозов. – Куда Фиму с Олей подевал? Собравшись с силами, Цуруми ответил: – Что же мне, теперь нельзя и навестись вас одному? А полыхало что в стороне Улисса? Так не мы одни там живём, сколько ещё там дворов да усадеб, м? Иначе что имеете сказать? – Право слово, Гуня, – взяла за руку брата Аграфена Михайловна, зовя его детской кличкой, очевидно, от нервов, – чего ты на нашего зятя наговариваешь,а? Нехорошо это, – а затем обратилась к Цуруми. – Но, знаешь, ты мне про Фимочку тоже ничего не сказал, а ведь не чужие люди, сестрица наша. Когда она к нам придёт? Хасэгава, не молчи, прошу тебя. Две пары светлых глаз вперились в откровенно паникующего Цуруми. По спине струился холодный пот, а мышцу бедра нервно тянуло, как всегда бывало теперь, как только его испуг перерастал в нечто большее. Он изо всех сил старался держать себя в руках, ни словом, ни делом не показать истины, не меняясь лицом, однако в голове его роилось столько панических, отравленных пережитыми и предстоящими муками мыслей, что от такого напряжения можно было лишиться чувств. Аграфена Михайловна просяще, с надеждой глядела ему прямо в лицо всей своей развёрнутой, прекрасной женской душой, которая уже предчувствовала случившуюся катастрофу. Георгий Морозов же наоборот смотрел на него исподлобья, высокий и светлый, как и все природные Морозовы, будь они хоть Хасэгавами, хоть Зимовскими. Это был красивый молодой человек, с правильными, славянскими чертами, которые пугали теперь Цуруми до тёмных кругов перед глазами. Как только он скажет, что Фина и Оля погибли, что их нет на этом свете, то будет забит насмерть этим русским атлантом. Лейтенант Морозов размозжит ему череп своими ручищами, выльет из него всю кровь и сбросит в какой-нибудь гайдамакский овраг, где его кости растащат бродячие псины, помесью с уссурийским тигром. И если Аграфена Михайловна всей душой хотела верить в лучшее, в то, что ничего не случилось, то чересчур бдительный Георгий, переживавший за брак своей сестры Серафимы сильнее всех, был уже наготове, откровенно настороженный, если не сказать враждебный. Но Цуруми держал лицо. Ему ещё надо было пересечь целое море. Вернуться в родной край. Надо было мыслью уцепиться за условный «якорь» и держаться, держаться что есть сил. – Пока не придёт. – Отчего? – строго спросил Георгий. – Что ей здесь делать? Лучше вы к нам приходите... Дней через пять. Повисло тягостное молчание. – Фина заболела, – не поднимал головы Хасэгава, не в силах смотреть на собравшихся, – не смогла сегодня быть здесь. Между тем к Георгию и Аграфене протиснулась Маня и, наклонившись к барыне, что-то скороговоркой зашептала ей в ухо, а затем также скоро спряталась за спинами господ, затравленно поглядывая в сторону Хасэгавы. Он же чувствовал, как стучит, замирает его сердце, предчувствуя трагедию. – Не была она ни у какого Чурина, – жутко выдала Аграфена Михайловна. В её глазах теперь светилось страшное осознание, все черта лица окостенели, словно траурная маска. Цуруми хотел было остановить её, но застыл, сам не зная, почему. Его охватило такое чувство, какое бывает, когда падаешь с большой высоты. – И Олечка вовсе не болела. Ты убил их. Обеих. Ты поджег дом вместе с ними, да? Совершенно невовремя сработали инстинкты именно здесь (и почему они не могли сработать ночью ранее!): Цуруми каким-то чудом не свалился с первого удара Морозова, увернувшись, но не удержался и грохнулся в угол комнаты. Георгий рвал и метал, но пока только голыми руками. Цуруми достал припрятанный таки на бедре револьвер, но из-за трясущихся рук даже не взвёл курок. Его колотило как припадочного, в глазах двоилось, разгорячённая кровь стучала в висках. Будь прокляты переживания прошедшей ночи!       – Сукин сын, отвечай, что ты сделал с ними?! – в бешенстве наступал Георгий. Он совершенно потерял себя, как только Аграфена Михайловна озвучила то, о чём все присутствующие подозревали, но не хотели признавать. – Ответь, за что? За что ты убил мою сестру и племянницу?! – Я не виноват, – сорвалось у Хасэгавы-Цуруми против воли. Комната двоилась у него перед глазами. Образ Фины, бесконечно прекрасной, улыбался ему со смертного одра. – Маня, Дуся, – заполошно кричала Аграфена Михайловна где-то вдалеке, – держите его! Втроём женщины кинулись к Георгию, пытаясь оттащить его от в ужасе забившегося в угол японца, который растерял весь налёт приятной интеллигентности. Это была безобразная сцена, от которой у Аграфены Михайловны до конца жизни замирало сердце. Кое-как Дусе и Мане удалось вытолкать лейтенанта за дверь, где он продолжал кричать и рваться из рук служанок, но Аграфена Михайловна строгим голосом сделала ему внушение, снова взяв на себя роль главы семьи. Сама она оставалась в комнате один на один с Цуруми, не боясь его револьвера и не самого вменяемого вида. Это женщина была намного крепче, чем казалась таковой на первый, скользящий взгляд. – Это правда? Фимы и Оли больше нет? Нельзя было не удивиться такой разительной перемене. Георгий бесновался за дверью, колотя по двери и пытаясь прорваться обратно в гостиную, дабы всё-таки прибить Хасэгаву, когда как Аграфена Михайловна была спокойнее буддийского монаха, познавшего дзен. Было в этой женщине нечто мудрое, почти как в Фине, которой он доверял настолько, что даже раскрыл настоящее имя. – Да, – сознался Цуруми. Ему ужасно захотелось, чтобы это поскорее закончилось. – Они погибли ночью. Пришла охранная полиция, когда я укрывал у себя революционеров. Они открыли огонь. Пулями задело и Фину с Олей. Я нашёл Фину, когда она едва дышала... Решил поджечь дом, чтобы не осталось улик. Ничего уже нельзя было сделать. Аграфена Михайловна дала ему такую хлёсткую пощёчину, которой не ожидаешь от столь кисейной, милой тонкокостной женщины – уже не раз битая за последнее время голова Цуруми ударилась об стену. Молниеносным, профессиональным жестом у него также был изъят револьвер. Госпожа Зимовская на этом не остановилась: гнев её был так велик, что она, благородная леди, схватила его за чуть отросшие волосы и с силой вздёрнула наверх, как блохастую псину за намордник. Цуруми обмер, шокированный и униженный. – Как ты мог, презреннейший?! Ты, восточная тварь, – она скривила губы, будто увидела нечто грязное и богопротивное, одним словом – падаль, прямо перед собой, – поставил свои амбиции и идеи выше жизни своего ребёнка! Плевать на Фину, нашу дурочку, на революционеров, которых у нас отродясь не было, и на охранку, которая сейчас ловит одних только шпионов! Неужели на твоей Родине, в дикой Японии, матери не берегут своих младенцев? Отцы бросают сыновей, а матери дочерей? Если это так, то надо было оставить Фину с самого начала, опорочить, извалять в грязи, но не убить её и нашу девочку! Или у японского правительства был чёткий план, в которого входило убийство и простой русской женщины, и её невинного младенца? Ответь мне, скотина! Ответь! Слова эти жгли нутро, оттого как были правдой, пока неожиданно сильные руки Аграфены Михайловны уже трясли его за грудки. Но как посторонняя женщина смогла угадать всё, что произошло и всё, о чём он думал? Ему никогда не простить себя за смерть маленькой Ольги. Кто оправдает его, кто подаст ему руку, когда узнает, что малютка-дочь погибла именно по его вине? Не впусти он эту троицу, не дай он им превратить собственную фотостудию в склад с оружием, не сближайся он с ними, не встречай он их... Так можно было продолжать до бесконечности, однако ни Фину, ни Олю ему было уже не вернуть, сколько бы не воображал. Фина тоже была ни в чём не виновата – он ведь отправил её к Зимовским, а она, любящая его без меры, глупая от этой любви, пошла обратно, проверить его. Как ему жить, зная, что он сгубил две невинные жизни? Когда Цуруми осмелился поднять голову, то Аграфена Михайловна всё ещё стояла рядом с ним. В глазах её блестели непролитые слёзы, а губы были сжаты в тонкую линию – рядом с ним горевать она не собиралась, не считая его более достойным. Презрение и удушливая ненависть сковали её приятные черты лица, говоря громче любых слов. Но и револьвер использовать она не спешила, что несказанно удивило Цуруми. – Что? Не будете убивать? – С утра тебе будет закрыт выход из города, – покачала головой Аграфена Михайловна, пряча револьвер в складках платья. – Гоша оповестил все посты, все отплывающие суда будут тщательно досмотрены, на границе усилят патрули, а уже завтра история дойдёт до губернатора, не без охранной полиции. Совсем скоро вызовут и японское консульство для разъяснений – если наши не закатают в каторгу раньше, то ваши довершат это дело. Я слышала, что в таком случае, все самураи делают себе вскрытие живота? Правда ли? Цуруми поправил треснутые очки нервным жестом: – Это почётный, уважаемый способ ухода из жизни. Так делают генералы, сёгуны и императоры. Не детоубийцы. Аграфена Михайловна смирила его долгим взглядом. На фоне послышался странный звук, а в комнату тихонько прошмыгнула Маня, с опаской глядя на Хасэгаву. – Георгий Михалыч отправил узнать, что здесь происходит, – «без него» явно проглотила Манечка. Она встала поближе к хозяйке, если что, готовая её защищать – в руках у неё оказалась берданка, которую она держала с умением, правильно расположив ладони, пусть и не без усилий. Откуда только в доме Зимовских такое оружие? Хасэгаву-Цуруми дёрнуло в очередной раз всем телом. Умирать почему-то было страшно, особенно в такой компании. – Давайте успокоимся, что же вы... Аграфена Михайловна всё ещё выглядела весьма опасной, а Цуруми, как он уже убедился на практике, совершенно ничего не мог против неё сделать. Маня с этой берданкой напомнила ему Зою, отчего его по-настоящему тряхнуло. Это не укрылось от Зимовской, тут же вновь приблизившейся к нему. И снова её милость сменилась безудержным гневом. Кажется, любое его неосторожное действие раздражало её сверх меры. – Жалкая, порочная дрянь, – выплёвывала она оскорбления, будто вишнёвые косточки, снова медленно, неумолимо приближаясь. Цуруми каменным изваянием стоял на месте, пока холодный пот собирался у него на загривке и в локтевых сгибах. На глазах Аграфены Михайловны сверкали злые слёзы.– Тебе не будет ни прощения, ни покоя, помяни моё слово! Если твоя проклятая братия не спрячет тебя на Родине, я лично буду хлопотать о наказании для тебя. Если надо будет, ни молвы не побоюсь, ни гнева родственников – к царю поеду просить! Купцы Морозовы никогда глаз не закроют на такое страшное преступление, на такую жуткую несправедливость, такую подлость – ты пойдешь по самой строгой статье, мерзкий раб своего потешного императора. Как можно было убить неразумного младенца?! – Аграфена Михайловна схватила его за плечи, не удержавшись и тряся, как соломенное чучело – её саму колотило от злости. – Как можно было это допустить?! Как?! Не смей отворачиваться, скот! Отвечай, когда с тобой разговаривают! Я не круглая дура, чтобы быть одураченной таким, как ты! Ты ведь прекрасно понимаешь каждое моё слово, даже не думай отрицать! Она трясла его изо всех своих сил, сминая плечи так сильно, что наверняка наставила ему синяков. Но ведь Фина была её родной младшей сестрой, а Оля – первой и единственной племянницей. Можно было понять, отчего её обуяла такая злоба. Всегда сдержанная, мудрая и добродушная барыня, жена и сестра моряков, знающая себе цену, но умеющая понять и рассказать славную шутку теперь превратилась в разгневанную Юдифь, коя сейчас точно примет его за Олоферна и отсечёт голову. Ему уже виделся эфес отстреленной своей головы, которую старшая сестра его бедной Фины волокла за собой, как военный трофей. Не сдержавшись, Аграфена Михайловна ещё несколько раз его ударила в бессильной злобе, требуя мести за убийство Оли. Добилась лишь того, что он опустился на колени, после того как уронил и так треснутые очки. Всё это словно было продолжением какого-то бесконечно кошмарного сна, всё никак не заканчивающегося. Мрачная его восторженность своим гением, обдурившим вначале Аграфену Михайловну закончилась также неожиданно, как и настигла его. – Ненавижу! Ненавижу тебя! – Аграфена Михайловна выхватила винтовку из рук Мани и повернула затвор до упора. Дуло берданки упёрлось прямо в лоб стоящему на коленях японцу. Цуруми замер, не веря в то, насколько легко этой женщине досталась победа над ним. Маня не на шутку перепугалась, тут же оживившись и пытаясь было унять свою хозяйку. Та не уступала, отпихнув горничную в сторону. Тогда она кинулась к Цуруми, грохнувшись на колени рядом с ним: – Живо просите прощения! Хасэгава, молите о пощаде нашу госпожу! Сию же секунду! Быстрее! – Простите меня, – еле ворочая языком проблеял Хасэгава, парализованный, униженный и уже почти побеждённый, с трудом понимая, что говорит ему Манечка. Она так же резво вскочила, как и упала рядом с ним. Каблук её туфли уперся ему в спину, пытаясь склонить ещё ниже. Фина улыбалась ему лицом Аграфены Михайловны, у которой сбилось платье и растрепалась идеальная причёска. Послышались причитания Дуни за дверью и какая-то возня. – Прошу, пощадите меня. – Извинения не вернут к жизни мою Оленьку и Серафиму! – почти взвизгнула и без того взвинченная Аграфена Михайловна, больно ткнув дулом берданки ему в лоб. – Оставь эти лживые извинения для своего проклятого микадо! Самосуд, как ни странно, остановил Георгий. – Груша, а ну-ка хватит! Если ты его убьешь сейчас, то кто будет арествовывать и судить-рядить? – Что же ты предлагаешь? – не оторвалась от пленника Аграфена Михайловна. – Напоить-накормить его, да спать уложить? А может простить и отпустить?! Георгий Михайлович был как-то нетипично спокоен: – Поколотить его дело одно, так ведь ещё его обвинения дожидаться, дабы по закону всё сделать. Я отправил Дусю к бригаде, она передаст Михал Палычу что надо. А что до дел законных – судья Вострецов у нас этими делами заведует, ты должна его помнить. – Помнить-то помню... маленький такой, кругленький, а?... Лучше скажи мне, Гоша, как не пришибить этого выродка?! Как удержаться? Ведь он убийца нашей Фимочки и Олечки... Цуруми аккуратно посмотрел на Аграфену Михайловну. Она, наконец, дала волю слезам и, обняв своего брата, горько плакала, забыв обо всём вокруг. Берданки было нигде не видно, да и Маня подозрительно вовремя куда-то запропостилась. Он попятился к двери на негнущихся ногах. Стоило лишь сделать над собой усилие, продержаться ещё немного и шанс вывернуться из всей этой катастрофы неумолимо повысился бы. Но всё уже было решено в этот день задолго до его жалких попыток выскользнуть, увернуться. В комнате вдруг сделалось ужасно тихо. И Цуруми не смог противится – поднял глаза от пола. Встреченный взгляд Аграфены Михайловны пронзил его до дрожи в коленях. Она всё ещё была в объятиях брата, стоявшего спиной к двери, и Хасэгава-Цуруми мог видеть полностью только её лицо. Взгляд её светлых, заплаканных глаз был столь тяжёлым, что у него испуганно перехватило дыхание. Аграфена Михайловна смотрела с кипящей злобой, с отчаянным ожесточением, ведь не будь здесь Георгия, она всё-таки забила бы Хасэгаву прикладом берданки, красиво добив его выстрелом в голову. Её бессильная, необъятная ярость владела ей безраздельно, никто и никогда больше не хотел убить Хасэгаву-Цуруми также сильно, как эта простая русская женщина, у которой погибла сестра и племянница. У Фины никогда не было такого выражения лица, вдруг пришло в голову Цуруми. Даже когда она поняла, что её муж всю жизнь её обманывал, а её маленькая дочь по вине этого же самого мужа была мертва. Её нежный, бесконечно прекрасный лик оставалось таковым даже на смертном одре, не говоря уже о повседневой, простой их жизни. Фина всегда была красива какой-то особой, божественной красотой, хотя, наверное, это Хасэгава потерял голову от любви. Ему снова сделалось так паршиво, так плохо, что в сознании его удерживало лишь чудо. Наконец, Георгий и Аграфена Михайловна что-то с жаром принялись обсуждать, но у Цуруми звенело в ушах настолько, что все звуки слились в одну какафонию разыгрывающегося звериного оркестра. Новый приступ дурноты окатил его как морская волна в родном краю, силы кончались теперь слишком быстро. – Эва! Да ведь он совсем плох! – расслышал он удивлённый голос Георгия. Следом замелькали лица Мани и Дуси, тоже озадаченно бормочащих, и почему-то маленького Володи, который в его сознании теперь ассоциировался с почившей Финой. Шуршали женские юбки, слышался стук обуви и хлопанье ставнями, но незримая пелена, укрывшая всё перед ним мешала увидеть яснее. Цуруми помнил, что пытался уйти, вывернуться, но упрямые руки (во множественном числе, уж больше двух пар точно) удерживали его на месте. Снова перед ним проносилась вся его изнанка: переезд в русский портовый город как подающий надежды молодой офицер японской разведки, знакомство с тогда ещё капитаном третьего ранга Зимовским и его семьёй, походы к ним в гости, где незамужняя Серафима Морозова с неподдельным интересом пыталась узнать всё об искусстве фотосъёмки и немного о японской культуре, далее женитьба на Фине, которую он постоянно про себя оправдывал «очень удобной легендой», рождение Оли... Русские люди очень любили говорить, что всё плохое послано им в наказание за грехи богом. Хасэгава достаточно прожил среди них – значит ли это, что его разведовательная деятельность, сопряжённая с любовью к Фине была такой же карой небесной для него? Он был честолюбив, горд и тщеславен, вначале упиваясь своей значимостью, своей осведомлённостью по сравнению с ничего не подозревающими людьми вокруг, над тем же капитаном Зимовским, который не прекратил с ним общения, хотя как человек военный должен был заподозрить неладное ещё в самом начале. В первую очередь потому что Хасэгава – японец, да притом образованный, имеющий круг определенных знакомств, когда как интересы его родины на Тихом океане были понятны даже гимназисту-недоучке где-то под Москвой. А сколько времени он провёл, упиваясь своей властью над влюбленной в него Финой? Непередаваемое ощущение, тешащее его раздутое эго – рядом с ним, простым отпрыском обедневших самураев, настоящая русская красавица с золотистыми волосами, похожая на святого ангела из евангельских сюжетов, которыми так любили расписывать стены своих храмов местные православные. Фина была моложе и наивнее его, чистая и искренняя в своей любви, заботливая и богобоязненная, как всякая девушка из хорошей семьи. Ей действительно очень повезло с семьей, которая позволила выйти ей замуж за любимого человека, а не за того, кого надо. Сам он понимал, что его матушка не позволила бы гипотетической своей дочери выйти замуж за какого-нибудь крестьянина или мелкого лавочника. Позднее Цуруми изредка мечтал тихими ночами, когда уже были написаны рапорты о проделанной работе и ничто больше не тревожило его размеренного, спокойного существования маленького иностранца в многоязыком Владивостоке, что однажды увезёт Фину домой, в Ниигату, покажет её старенькой матушке, познакомит с друзьями и дальними родственниками, эпатировав закостенелую в своих традициях и воззрениях публику. Он тогда осёкся, прервав свои полумифические рассуждения: какая Фина в Ниигате? Не сошёл ли он с ума? Везти иностранку, с которой он создал семью только ради успешной работы и надёжного прикрытия, на свою Родину? Пустая блажь! Однако с каждым днём Хасэгава всё больше убеждался в том, что сделал правильный выбор, решившись на женитьбу с русской девушкой. Источники передавали, что его начальник Йосуро доволен таким раскладом дел – семейный японец, хорошо известный местным русским в положительном ключе, да ещё и при нужном деле не попадает под подозрения. Да и с Финой ему было сильно проще, когда нужно было навещать каких-то высокопоставленных особ, поскольку Серафима Михайловна, как продолжали называть её по-русски, производила приятное впечатление, да и работа ладилась быстрее, например, рассылка проявленных фотокарточек, где Фина расписывала адреса и сопроводительные записки красивой прописью, которой Хасэгаве так и не удалось овладеть. В какой-то момент Фина забеременела, что не только не огорчило и не ужаснуло Хасэгаву, но привело его в некое радостное помешательство, которое он от себя никак не мог ожидать. Рождение нового человека, новой жизни, становление его отцом, а Фины, соответственно, матерью, открыло для него новые просторы понимания жизни. Крохотную Олю и только-только отошедшую от родов Фину Хасэгава-Цуруми берёг особо тщательно, будто на него возложили ещё более значимую миссию, чем у него уже была. Что-то в нём действительно изменилось. Он чувствовал одновременно и неожиданный подъём душевных сил, и определённую ответственность, лёгшую на его плечи. Фина была ему по прежнему дороже всех, хотя сколько было уже сказано о том, как мужья охладевают к своим жёнам после рождения детей. Кроме прочего, Фина продолжала помогать ему с фотостудией несмотря на своё уязвимое положение и всё внимание, сосредоточенное на Оле. Хасэгава не мог нарадоваться своей удачи. Но всё это было напрасно. Им была совершена фатальная ошибка – потеряна бдительность. Цуруми настолько вжился в роль фотографа-Хасэгавы, добропорядочного японца, женившегося по большой любви и недавно ставшего отцом чудесной девочки, что совсем оказался не готов к облавам, стычкам с охранкой, предательству и жертвам. Особенно к жертвам. В чём был теперь смысл его жизни, если Фина никогда больше не улыбнётся ему? Если у него не будет такой красивой, изящной и умной женщины рядом? Где он найдёт такую же любящую, мудрую, готовую его любить просто так? Нет, это была лишь малая часть причин. Врать себе было бесполезно. Вернее, лучше спросить ещё раз, в чём его смысл жизни? В чём смысл жизни, если он не сможет слабо, со всей осторожностью укачивать капризную Олю, чтобы дать Фине необходимый отдых и передышку; если больше никогда не прогуляется с Финой вдоль Улисса солнечным днём, пока она будет очаровательно щурится на солнце, придерживая край своей широкополой шляпы и ступать по мокрой гальке, превосходя ту богиню, что родилась из морской пены; если никогда больше не зароется пальцами в её золотистые густые длинные волосы; если ни разу больше не поссорится с ней на ровном месте из-за глупой путаницы в словах, чтобы в конце концов Фина хохотала до слёз, понимая, что он не специально перепутал «любую» с «любимой»... Тогда для чего всё это? А как тосковали по сестре Георгий и Аграфена Михайловна? Фина ведь была мила не только его сердцу, об этом не следовало забывать. Аграфена Михайловна и впрямь готова была убить за сестру, а Георгий ради неё даже сдержался, поведя себя, как настоящий офицер. Из любви к Фине и он готов был, кажется, совсем сдаться. Неужели его единственной целью в жизни было передать сведения о Сибирской флотилии и раствориться в Японии, погребённым под кипой бюрократической машины эпохи Мейдзи среди тысячи тысяч таких же «перспективных» выходцев из обедневших самурайских семей? Оставить свою прекрасную молодую жену, свою маленькую милую дочь, которых он любил, как оказалось, до умопомрачения, чтобы лишь на йоту услужить предпоследнему приспешнику микадо? И ради этого стоило рождаться и переплывать море, учить язык, знакомиться с совершенно неизвестной культурой? Ему было и горько, и радостно от того, когда он осознал, что Фину любил всё-таки по-настоящему. Об Оле он никогда не сомневался, но она была вдвойне любима им за то, что была рождена от любимой женщины. Как ему теперь жить, зная, что на его руках кровь жены и собственного ребёнка? Зачем нужна такая жизнь, преступника, грешника, убийцы? Кто примет его, если даже он сам не состоянии это принять? Очнулся Цуруми в затемнённой комнате, которая оказался заперта на замок. Судя по занавескам и количеству образов в углу... Это было одно из помещений в доме Зимовских – комната то ли не использовалась, то ли была чем-то вроде варианта для размещения гостей. Сумерки накрыли Владивосток, как можно было судить сквозь шторы чуть приоткрытого окна. Мысли, роившиеся вначале в самом дальнем уголке сознания теперь гордо занимали всё пространство и время, заставив Хасэгаву-Цуруми спрятать лицо в ладонях. Как было тяжело осознавать что ты, некогда молодой, честолюбивый и самоуверенный теперь духовно находишься даже ниже бандитов-хунхузов, поскольку не совершали такого страшного греха – не предавали своих. За такое в старину наверняка изгоняли из племени или оставляли на съедение диким зверям, сочтя такую особь неспособной к нормальной жизни среди других людей. Шатаясь, Цуруми с трудом дошёл до противоположной стены и с удивлением обнаружил, что комната находится на первом этаже. Сознание ясно подсказало ему, что нужно уходить из этого дома и как можно скорее, если он не хочет сгинуть где-то с застенках охранки, не добравшись до берегов родной земли. Ноги несли его вперёд, а руки работали быстрее одурманенной головы – и вот Хасэгава-Цуруми уже бежал через тот же лес, через который вышел к дому каперанга Зимовского. Он почувствовал, что хотел бы попрощаться с этим местом, предчувствуя, что видит его в последний раз. Этот милый дом на Шефнеровской улице был местом его знакомства с Финой, местом самым знаковым в его жизни, если так подумать. В нём он узнал настоящих людей, включая и каперанга Дмитрия Константиновича Зимовского, который так и не сообщил сколько нибудь важных сведений, в этом теперь Цуруми был убеждён так же железно, как в своём окончательном осознании собственной подлости и мерзости. Аграфена Михайловна, отчаянная в своём горе и её дети, Георгий Михайлович, добрый брат и офицер, горничные Дуся и Маня, столько раз помогавшие ему по душевному порыву, а не по приказанию господ. Все они заслуживали счастья и уж точно не должны были быть никоим образом связаны с резидентом японской разведки, который погубил их Серафиму и малышку Олечку. Теперь и возвращение его на родину виделось ужасно туманным – никаких успехов и подвижек он не добился, бухта Золотого Рога прекрасно просматривалась и со стороны прачки, стиравшей бельё на Алеутской, а не только в доме на Улисса. Какие-то важные сведения о Сибирской флотилии по большей части он уже отправил, чтобы узнать, что всё это уже было известно японской верхушке. Каперанг Зимовский так ничего полезного и не сообщил, да и в вещах его нужных донесений или иных значимых бумаг не оказалось. Вся его жизнь теперь была не более чем насмешкой над ним самим. На глазах от осознания этой простой, крамольной истины даже слёзы выступили. Сам себя перехитрил, так русские говорят, да? Это была позорная, мелочная жалость, жалость к самому себе, к собственной ничтожности. Что он за человек, что за мужчина, еслт даже не смог защитить своих любимых, и мало того, погубил их собственными руками? Цуруми остановился, почувствовав знакомый запах. От их дома даже остова не осталось, одно выжженное пепелище, как на художественных картинах, смотреть больно. Сделав над собой усилие, он прошёл мимо, дальше, на восток, вспоминая о том, как ещё недавно гуляли здесь вместе с Финой и Олей в коляске, любуясь живописным морским пейзажем. Ноги с трудом слушались его, гудящие от усталости и сегодняшних потрясений, но Цуруми продолжал идти вперёд, вслед за ускользающей мечтой недалёкого прошлого. Очутившись на сопке, где выл неугасающий ветер, Цуруми с наслаждением огляделся. Море было спокойным, это было заметно даже с его нечётким зрением, зеленели острова вдалеке, шумел прибой, разбиваясь внизу о чёрные скалы. Где-то совсем рядом жужжали насекомые, а ясное небо, усыпанное мириадами звёзд освещало едва протоптанную дорожку к самому краю. Фине здесь однажды очень понравилось, правда, идти было далеко. Дорога была одна, и та просёлочная, а сейчас и несколько размытая прошедшим ливнем – Цуруми нашёл это место лишь по случайному стечению обстоятельств, машинально, можно сказать, что ноги сами его вывели. Чем дольше он стоял на этом узком возвышении безымянной сопки, тем сильнее уверялся в том, что вся его жизнь теперь пустая и ненужная. Что Фину он полюбил взаправду, что также по-настоящему лишил её жизни своей безалаберностью и по его же вине сгубил свою любимую и единственную дочь. Аграфена Михайловна была права, покорной, горькой мыслью промелькнуло у него в голове. Никогда ему больше не обрести покоя, не отмыться от этого страшного греха убийства, а пуще того – предательства. Он ведь семью свою предал, отдав её на откуп этим проклятым революционерам-народникам, приютив этих Иуд у себя под боком. Фина говорила, что страшнее любого греха именно предательство, что не зря все и по сей день помнят Искариота и его тридцать серебрянников. Как наяву виделся ему тонкий стан Фины, склонившийся в молитве у красного угла, а затем также склонившийся над колыбелью Оли. Ради них Хасэгава-Цуруми был готов принять любую веру и поверить в любое Божество, неважно, что на христианство он очень долго смотрел с недоумением, воспитанный в совершенно других традициях. Ради них он готов был жизнь отдать, только вот, поздно это понял. Отдавать свою ненужную, порочную жизнь уже было не за кого. Не стоила его жизнь и одного серебрянника. И Фины с Олей он не стоил, и семьи Зимовских, и офицера Георгия Морозова, и даже прислуги в доме на Шефнеровской улице. А зачем такому жалкому, пустому и ненужному существу и дальше прозябать в этом вакууме бессмысленности? Прибой шумел в его ушах, смешиваясь со стуком крови у висков. Интересно, простила бы его всепрощающая Фина, если бы ему удалось с ней объясниться, встретиться ещё раз? Смог бы он понять раньше, если бы сущность их «гостей» раскрылась раньше и в и в других обстоятельствах? Подарят ли ему силы небесные шанс в другой жизни обнять свою Олю хотя бы на мгновение? Узкое возвышение уссурийской сопки говорило само за себя, вечное и прекрасное. Волны медленно оживали под едва расходящимся, лениво встающим приморским рассветом. Хасэгава-Цуруми оживал вместе с ними, делая свой выбор и решительно ступая вперёд, в эту синюю, прекрасную пучину, когда-то породившую их всех на этот свет.