Тащить чужое

[примечание: все звуковые реплики бобов были переведены на русский язык].

Бывают на свете такие люди, про которых никак иначе, кроме «не садись играть с шулерами» не скажешь. Шрам, по сути своей, не то что шулером не был, а даже играть почти ни во что не умел, но каждый раз, когда садился, — выигрывал. Всегда, в любую выдуманную и вычитанную игру. От дурака до пятницы — всё Шраму было только стон и фижма. Чего пытался добиться Пеппер, раз за разом сажая Шрама играть, — тоже сложно сказать. Особенно учитывая, что этот ивент без исключения кончался одним и тем же: летящими картами в угрюмую морду их шефа или перевёрнутой доской — в том же направлении. Так Пеппер и уходил обычно, злой до зубовного скрежета. Но играть с ним всё равно было интересно, а в «король-говно» четвёртого не хватало. Можно было, конечно, Френа, с ними сидящего, попросить вложиться — тогда они и до семи игроков добить бы могли, но при всей френовой порядочности куче народу в его голове они не доверяли. К тому же, когда у вас на всех одна пара глаз, не мухлевать довольно проблематично. Поэтому испытывать судьбу не стали. Игрок нужен был нормальный. — Это добром не кончится, — с пустым взглядом пробормотал Боец. Докурил самокрутку до пальцев и сбросил щелчком в сторону. — Не надо. Давай посидим ещё немного и на боковую. — Нарисованная рожа тебе хуй завернёт в баранку. Эль, напяливая шапочку на голову, после плена неаккуратно обритую наголо им же самим, повернулся к Френу. Тот только кивнул в подтверждение своих слов и остался сидеть с той же постной рожей, кажется, уже готовый в случае чего сказать: «Я же предупреждал». — Ну, — возразил Боец, тяжело мотнув головой. — У него силёнок не хватит. — Сейчас хватит, — заверил его Френ. — Восемь партий шефу подряд всадить. Спорим? — Бросьте вы оба, — отмахнулся Эль, отряхивая брюки от пыли и заправляя за пояс большие пальцы. Взгляд в коридор, тем не менее, сделался беспокойным. — Я просто спрошу! Не захочет — и не нужно. Бегаю я всё равно быстрей… — Сиди, — громыхнул Боец, вставая и поправляя руку в ортезе (двух кусках радиаторной трубки, примотанных к его груди и руке проволокой, ремнями и скотчем). — Мне сподручней будет. «Ну-ну», — полетело ему вслед. Боец высунул голову в коридор и наобум почапал, куда глаза глядят. Глядели они в темень, где лишь изредка моргала аварийка. Мысленно Боец отмерял себе таймер на поиск Пеппера в их катакомбах. Сошёлся на минутах десяти-двенадцати — тратить больше на это дело не стоило, потому что унести Пеппера могло очень и очень далеко. На силе своего неконтролируемого гнева он, бывало, и по стенам бегал, и в дыру в стене пролезал, в которую даже два енота с конфеткой с трудом впихнутся, и двери металлические сносил чисто своим ебальником. Впрочем, сам по себе Пеппер был, безусловно, не злым. Просто конченым. Кое-как, запинаясь и матерясь, прошкандыбал Боец до их спальни — комнаты чуть меньше грузового лифта, в которой они навалили со всего завода чего-то мало-мальски мягкого. Потянул на себя дверь и уже рот открыл, чтобы позвать, но вовремя остановился. Пеппер лежал в углу их засранной конуры к обогревателю задом и, скорчившись, уже во сне сипел, как старая собака с раком лёгких. Ноги его попеременно сводило судорогами — это он накануне проводку у дикторского андроида зубами вырвал. К счастью, удар пришёлся в голову, а не в какой-то жизненно важный орган. Лицо было вдавлено из последних сил в синюю тряпку. Тряпка эта явно была джеймсовым пиджаком. Боец сам не видел, но другие бобы ему говорили, и не раз, что Пеппер периодически им укрывается, как одеялом. Джеймса самого, разумеется, рядом при этом не было. В этот раз накрыться или хоть изобразить, что накрывается, Пеппер даже не попытался. Только судорожно сжимал его в руках, будто этот пиджак — всё, по чему его труп смогут опознать. Улыбка тронула лицо Бойца. Звуки, выдаваемые спящим Пеппером, были, конечно, совершенно анафемскими, но даже так он выглядел куда симпатичнее, чем когда не спал. Будить такого Пеппера было выше его сил. От тихого, протяжного скрипа сбоку у Бойца чуть тромб погулять не вышел. Заглянув за дверь — в слепую зону комнаты, свои догадки он только подтвердил. На полу неподвижно сидел Джеймс и тоже, без намёка на какую-либо нейронную активность во взгляде, пялился на Пеппера. — Если ты будешь его колотить — я вмешаюсь, — предупредил Боец, негромко, но чётко выговаривая слова. С тем же надсадным железным скрипом Джеймс медленно кивнул. — Ты… — начал Боец и вдруг запнулся. Честно, Джеймс имел такой вид, будто его только что мотоблок переехал и не один раз. Взгляд, поза, вся аура кричали о глубоком ужасе. — У тебя всё нормально? — Да, — Джеймс исподлобья взглянул в его сторону. — От меня что-то требуется? — Играем, — Боец быстро указал глазом в коридор. — Ты с нами? Если вымотался — отдыхай, без вопросов. — Я пойду, — Джеймс с пронзительным скрежетом поднялся на ноги. Шагнул он при этом не к двери, а к Пепперу. — Ты иди пока. Я подойду через пять минут. — Угу, — буркнул Боец, залез под ортез пальцами и принялся скрести руку, будто пытаясь с себя кожу содрать. — Ты с ним и за полминуты расправишься. Я подожду. — Я не стану его бить из-за какой-то тряпки, — произнёс Джеймс, едва разжимая зубы. Боец вопросительно поднял бровь над подбитым глазом. Это точно было чем-то новеньким. Для любого другого в их шайке — нет. А Джеймс натирал свои протезы до зеркального блеска и мылся средь них всех единственный — ходил в самый глухой угол подвалов, где на границе света и темноты было намалёвано то ли кровью, то ли дерьмом: «не ходи». Туда вся их толпа вместе ни за что не полезла бы — а у Джеймса голова, видите ли, грязная. От него иной раз и за меньшее отхватывали, в том числе (в особенности) Пеппер, а уж со своей проклятой тройкой Джей вообще носился, как с писаной торбой, умудрившись в их-то условиях её ни помять, ни порвать (больше, чем та была после взрыва). Не трогать — на его вещи смотреть не всем можно было. По идее, следом Джеймс должен был расхохотаться во всё горло, стянуть с себя лицо, под которым бы точно оказался Диктор, и заорать его голосом: «АГА! ПОПАЛИСЬ, ЛОРИКИ-ЁРИКИ! ВОТ Я ВАС И ПОДЛОВИЛ!» — Ладно, — Боец изнемождённо провёл ладонью по лицу. Он просто надеялся, что у Джеймса на нервах окончательно не полетел чердак. — Мы ждём. Приходи. Его тоже веди, если растолкаешь. Дверь за ним тихонько затворилась. Джеймс развернулся к Пепперу, вдохнул полной грудью, набираясь сил на разговор. Боец тревожился не на пустом месте: первым желанием Джеймса, при виде этой картины, правда было просто отметелить и отматерить Пеппера на чём только свет держится. Он и раньше замечал на своём пиджаке подозрительные заломы, да и команда виновника ему сдавала неоднократно. Представляя момент разоблачения, Джеймс и подумать не мог, что Пеппер будет выглядеть настолько… иначе. Чем дольше Джеймс смотрел и чем дальше за пределы их комнатухи расходились его мысли, тем явственней он ощущал, как мир вокруг, будто в дикторской симуляции, рассыпается на бессмысленные фрагменты. Оставался один Пеппер. Пеп. Тощий как щепка, тонущий в одёжке, в которую его вырядил Диктор (она вообще подходила всем только первые пару недель, а потом тех, кто брезговал их кашей со вкусом всех подвальных сусеков, плесени и полураспада изотопа тория, ожидала первая стадия истощения). Свои брови и ресницы у Пепа после опытов повыпадали — теперь их аляповато выводил маркер, — а лицо даже во сне подрагивало от напряжения. Пеп, видимо, и там кого‑то лупил. Нельзя сказать, что Джеймс испытывал к нему какое-то особое отторжение. Напротив, он замечал в Пеппере что-то… пусть не «хорошее» в полном смысле, но определённо достойное. Пеппер был жертвенный, преданный, храбрый, но хоть сколько-нибудь порядочным его назвать у Джеймса язык не поворачивался. Беда была в том, что эти черты в Пеппере надо было лопатами откапывать за всем его исключительно развитым эмоциональным диапазоном. Он вгрызался себе в руки от ярости, радовался — громко и переходя в чистые матюки, визжал на одной высокой ноте, когда боялся. Хуже становилось только если он на кой-то ляд начинал в себе весь этот оркестр прятать. Со стороны это выглядело так, будто он яйцо сырое в стенку мурует — да и результат был, в итоге, примерно похожий. Джеймс связывал такое поведение с тем, что у Пеппера из-за какой-то аномалии нервы находились слишком близко к коже. Возможно, поэтому он ощущал всё чуть острее других, и сам был как натянутая струна, в любой момент готовая отскочить со всей дури по пальцам. Однако все эти его особенности теряли своё значение перед одним неоспоримым фактом — Пеппер был живой. Джеймс поднял глаза к потолку — с его пиджаком. Как бы ни было ему тяжело определить ценность той или иной вещи, имея в багаже только щётку для волос, мыло чуть больше напёрстка и натриевую таблетку, Джеймс осознавал, какими всё это было, в сущности, мелочами. Даже если Пеппер забрал пиджак просто, чтобы поднасрать, конфликт того не стоил. Ну навешал бы сейчас Джеймс ему за шиворот, а завтра сам, на новой вылазке, женихом уехал. В чистеньком пиджачке, голову помыл, границы свои перед Пепом отстоял… Только вот — мёртвый. Дальше‑то какая разница? Взял и взял. Пусть пользуется, если так хочется. Хоть насовсем, пока есть возможность, а помнёт, порвёт — не страшно. Ещё будут, Джеймс бы целый вагон нашёл таких пиджаков. Главное, чтоб не помяли и не порвали Пеппера. Скрежеща, Джеймс сел рядом с ним на корточки — хорошая поза, если Пеппер подумает бежать с места преступления. Потряс его за плечо, напряжённое до каменной твёрдости. Вряд ли во сне Пепперу являлось что‑то более приятное, чем монотонный голос сверху, вещающий что‑то типа: «Знакомьтесь, это Боб, и сегодня он собирается остановить движущийся электропоезд куском маргарина». Пеппер, разумеется, спросонок заорал. Делом это было привычным: даже при самом аккуратном пробуждении многих прихватывало так, что ни о каком дыхании квадратом и речи идти не могло. Для начала надо было хоть язык себе не откусить случайно и инсульт не словить. — Тихо, тихо, тихо, — на одной ноте и с равными паузами говорил Джеймс, пытаясь ловить бегающий пепперов взгляд своим. — Тихо. Порядок? — Нр… Нмр… Блять, — Пеппер громко сглотнул на выдохе и накрыл лицо пальцами. Дверь после этого крика почти моментально распахнулась, а там, что называется, все наши: Боец, ясен пень, никуда не ушедший, и Флеш, прячущийся за его плечом так, будто сам был не в состоянии перемолоть всю их команду в кровавую кашу секунд за десять. Шрама в темноте не видно, но его присутствие ощущалось там физически по отвратительно сильному запаху горелой плоти — он издалека возвещал о появлении Шрама и надолго оставался после его ухода. Как подслушивали, не иначе. В Джеймса четырьмя глазами направилось немое обвинение. Он зажмурился, лихорадочно прокручивая в голове варианты относительно нормальных и кратких формулировок, чтобы объяснить всю ситуацию. Помощь пришла быстрее, с самой неожиданной стороны: — Что случилось?.. — настороженно спросил Пеппер, смотря на них в ответ. Без слов, как по команде, взгляды Флеша и Бойца скрестились на тьме позади, ожидая вердикта. В желтоватом отсвете самокрутки там показалось лицо Шрама. — Ничего, родной, — оно даже не двигалось — сиплый голос будто прямо в голову заливался. — Проведать тебя пришли. Тошнотворный запах стал медленно отступать — Шрам пошёл дальше по коридору. За ним и Боец, не преминув оттянуть здоровое веко указательным пальцем и ткнуть в Джеймса. Не угроза, а предупреждение. И то — китайское. Боец, несмотря на перманентный фонарь под глазом и харю, как у зэка-рецидивиста, единственный из всей их команды выступал против любого насилия. — Мгм, я так и понял, — фыркнул Пеппер и тоже покосился на Джеймса. — А ты что фары разул? Взгляд Пеппера упал на пиджак, который он всё ещё сжимал в руке. Потихоньку на его лице начинало вырисовываться осознание своего бедственного положения. Пеппер резко вдохнул, снова собираясь закричать, но Джеймс оперативно зажал ему живой ладонью рот и, не рассчитав силы, опрокинул на спину. Поразмыслив, для верности ещё и железом к полу прибил — осторожно, оставляя зазор между своей рукой и тонким запястьем Пеппера, чтобы не переломать, но и не выпустить. Весь манёвр его протезы издавали такой жуткий грохот, будто кто-то по батарее бил кувалдой: Джеймс уже не надеялся увидеть дверной проём пустым, когда оборачивался. Флеш ещё стоял на пороге, но если уже не созвал сюда всех, кто был в подвале, то на помощь товарищу явно не спешил. Несмотря на отчаянные мычания, брыкания Пеппера, его прожигающий взгляд, Флеш лишь скорчил сочувственную физиономию, сжал кулак в безмолвном «Держись!» — и захлопнул за собой дверь, уходя за остальными. Ладили они неважно. А в их команде не ладить с Флешем было всё равно, что не ладить со своими ушами и глазами. — Да угомонись же ты! — проскрежетал Джеймс, переключая внимание на Пеппера. Тот уже дёргался в судорогах, то ли его руку пытаясь на запчасти разобрать, то ли свою, вспомнив волчью цитату, отгрызть к чёртовой матери. — Не буду я тебя трогать! Не трону, слышишь?! Оползень, успокойся! Я поговорить хочу! Пеппер замер, его грудь тяжело вздымалась. Чёлка облепила мокрый лоб, взгляд — растерянный и злой, вперился в Джеймса, нависающего над ним дугой. — Вот, другое дело, — сказал тише, осторожно убирая руку от лица Пеппера. Всё это время Джеймс ожидал резкой боли от укуса, но ничего так и не произошло. Рука была удивительно цела. — Мы… — Джеймс отвёл взгляд. Вспоминая, сколько слов было в его голове, пока Пеппер спал, ему становилось стыдно. — Просто поговорим. Без шуток, без криков… Ага? Пеппер молчал. Нарисованные брови дрожали почти на уровне глаз и стремились сойтись единой линией на переносице. — Отлично, — продолжил Джеймс. — Ты это самое… Он сел, отодрал железную руку от пола (Пеп, глядя на это, на автомате размял прижатое ей запястье) и деликатно постучал рядом с собой. Подобрав конечности, Пеппер тоже неохотно сел. В глаза друг другу они старались не смотреть. — Я подумал немного, — прошептал Джеймс. — Сочувствую, — сухо отозвался Пеппер. — Не каждому такое пережить… Джеймс глубоко, терпеливо вздохнул — почти со стоном от усталости. — Всё, молчу я, — буркнул Пеппер, съёживаясь. — Да не… Нет, — упершись в бёдра ладонями, сказал Джеймс. — Я в виду имею… Зачем ты его взял? Это было явно лишним. Джеймс не знал, почему спросил — в чужой ад залезать он не хотел. Ему и с собственными чертями сражений с головой хватало, а чинить Пеппера, такого же раздробленного, с массой своих страхов и секретов, Джеймсу было как пододеяльник заправлять без протезов. — Я?! Вот и всё. Аля-улю, гони гусей — началось. — Слушай, я к тебе всей душой лежу, уважаю тебя как никого другого… Но давай-ка обойдёмся без этих обвинений, а? Ну правда. Не брал я твой пиджак, честное слово! — Пеппер прижал ладонь к груди. (Второй как можно незаметней отмахнул пиджак подальше.) — Это всё… Я лежу, сплю, и тут — оп! Сам не понял как — меня этим пиджаком кто-то накрыл, — Пеппер развёл руками, широко распахивая глаза. — Ну вот честно, слово даю — не брал! — А я, может, не против, чтобы ты его брал, — с нажимом произнёс Джеймс. — Если тебе интересно. — Ага, так я и поверил. Что ещё скажешь? — скривился Пеппер. — Только вот прикол в том, железный, — он слегка накренился к Джеймсу, поддевая пальцем оторванный, но аккуратно подвёрнутый на плече рукав в зловещих рыжих пятнах, — что я прекрасно знаю, как ты носишься со своими пожитками. Думаешь, я дурак? Не хватало только неловкого «да ведь?» в конце фразы. На лице застыла болезненная полуулыбка. — Нет. Я серьёзно, — обалдевший, метнувшийся к нему взгляд Джеймс легко выдержал. — Это просто вещь. — О, ну разумеется… — хмыкнул Пеппер, и меж бровей, без того начерченных под хмурым наклоном, у него проступила складка. — Само великодушие, кто б мог в тебе усомниться… То-то шеф от тебя без ума — с такой‑то способностью всем под ноги ложиться. — Слушай, в чём дело? Ты где успел так озвереть? — Джеймс повернулся к нему всем корпусом. Раз уж пошла жара — надо было дожимать: второго шанса залезть в башку к Пепперу могло уже и не быть. — Тебя даже не пытали толком на опытах. — Не пытали? Еблан, я несколько недель срать нормально не мог! Но этим не похвастаешься — меня по полу рогами не возили, челюсть не ломали — меня жалеть не за что, разумеется! — Ни о какой жалости и речи нет. Я говорю, что твой паршивый характер ничем не оправдан. — Ну что мне… Хорошо! Хо-ро-шо! — вскинул руки Пеппер, откидывая голову назад. — Всё, ебало завернул, молчу! У «нас» же есть ты. Осо-о-обенный… У нас же только таким сопереживать разрешено! Только тебе у нас в команде слова поперёк сказать нельзя, ты же у нас во всём пример — сто-олько преодолел, ты же… Пеппер резко замолчал, заметив, как сжались челюсти Джеймса. Он мутновато разбирал, где конкретно перешёл черту на этот раз, но вечер однозначно переставал быть томным. Как на зло, от нервов Пеппер закусил губу — и сам себе от этого хотел бы отвесить пощёчину, потому что замолчал, а значит испугался, значит прогнулся, значит сдал назад. — Договаривай, — голос Джеймса походил на скрежет — и вот от того, как страшно он вдруг зазвучал, Пепперу правда на момент захотелось заткнуться. Не отводя взгляда, неторопливо Джеймс поднёс ко рту большой палец, мазнул по нему языком и протянул руку к дрогнувшему Пепперу. — Только постарайся обойтись без ограниченных возможностей и дополнительных потребностей — хуже любого ругательства. Обрубок, калека… Колокольчик… — А колокольчик?.. — Пеппер, затаив дыхание, ощутил, как Джеймс касается влажным, ледяным пальцем его виска. Было приятно. По всей видимости, во сне снова содрал только-только подсохшую рану. — Есть одна забавная загадка. Вот, слушай: что получится, если взять мужика, отпилить ему ноги и натянуть, — Джеймс издал пару сдавленных смешков, — на него юбку… Лицо Пеппера вытянулось. В его взгляде читалось не столько удивление, сколько какая-то мировая скорбь. Пепперу категорически не нравилось и то, куда свернул их разговор, и то, какая искренность, промелькнула вдруг в смехе Джеймса. — Извини, не удержался. Раньше из меня эти шутки тоннами сыпались, но это… Тебе придётся представить. Ребята настоятельно попросили меня больше не шутить, — поджал губы Джеймс, убирая руку и вытирая её перед этим о брюки Пеппера. — Вообще, я хотел сказать не это, — напряжённо проговорил он. — Я бы… Блять… Да никто бы тебя так не… — Ладно, всё, закрыли. Не утруждайся — я не обижаюсь, — прервал его Джеймс. Он подтянул к себе здоровую ногу и поставил на неё подбородок, прикрывая глаза. — Я уже давно смирился… С самим собой. — Да кто ж тебе это пизданул?! Это ж ну… Ну просто немыслимо! — Пеппер всплеснул руками. — Скажи, у меня просто… Просто в башку не лезет, кто мог такое высрать. Про тебя. Диктор, да? — Давай без этого. Вся команда видит меня именно таким. И я сам себя вижу так же. Шеф сохранил меня в команде лишь по одной причине: я предсказуем и не создаю лишних проблем. Я правда стараюсь быть полезным чем-то, кроме этого, но всё равно увожу команду в минус одним своим существованием. Я подсчитал. Это факт. Давай закончим. Ты никогда не сможешь меня понять по‑настоящему. Ты не знаешь, что это такое — ржаветь и разваливаться кусками посреди вылазки. Ты можешь позволить себе быть резким, непокорным, заваливать любые поручения. Я такой возможности не имею. — Слушай, погоди! Это внатуре уже что-то нездоровое. Ну, — Пеппер покрутил всею ладонью около своего виска, — насколько мне самому ума хватает. Про то, что тебе слово нельзя поперёк сказать, я имел в виду, что у меня про… Пр-росто иногда ощущение, что у меня даже… Шанса нет сровняться с тобой в глазах команды. — У меня есть предложение, как ты можешь решить эту проблему, — горько усмехнулся Джеймс. — Пара штук. — Пошёл ты, а?.. Ты ж… Придуриваешься сейчас, да? Ты ж у нас в каждой дырке затычка — откуда ни посмотри. Дерёшься как робот, выглядишь, сука, как кирпичная стена… У меня от тебя в глазах рябит и в ушах звенеть начинает от того… Потому что рядом с тобой я чувствую себя пустым местом. Потому что я, блять, ничего не умею! Шеф, наверное, прав. А про тебя он не затыкается, скоро на второй глаз ослепнет от восторга, — Пеппер застонал, роняя голову в ладони. — А ты ведь… Реально такой. Я, когда меня только подобрали вообще первое время думал, что главный здесь — ты. — Что, серьёзно?.. — Серьёзно. Ты, понимаешь, такой спокойный. Устойчивый. Ты идиот — меня твоя рожа паршивая и твой пиджак в тонусе держат как десятичасовой сон, — бросил Пеппер. И захлопнул себе рот обеими руками. Джеймс медленно моргнул — сначала левый глаз, потом правый, будто система перезагружалась. — В плане?.. — наконец выдал он. — Ну, в смысле… — Пеппер, ото рта, провёз руками по всему лицу, скрючиваясь и зарываясь в волосы пальцами. — Блять, да почему у меня язык с бровями вместе не отвалился… Ты просто… Блять, я не знаю! Мне безумно нравится синий цвет, ты в курсе? Голубой на дух не переношу, а синий — здоровский. Обычно… Вот, когда бежишь, у тебя уже дыхалки нет, в глазах муть сплошная — ты же обычно на наших в красном ориентируешься, да? Джеймс повёл плечами, мол, разумеется, стараясь не прерывать его и, в идеале, не дышать. Судя по тому, как мазало Пеппера, сейчас из его уст звучали самые честные слова, которые ему только приходилось говорить. Удивительно — слабо сказано, но, как говорится, раз в год и палка стреляет. — А я вот на тебя. Только на спину твою синюю смотрю, когда бегу. Ну да хуй с ним с синим, ты бы любого цвета был — я б только на тебя смотрел. Дело вообще не в этом. Оно как бы… Блять… Ты меня в первый раз чем-то выбесил — я уже не помню чем, и я тебе в отместку твой пиджак спиздил… Хотел спрятать где-нибудь, чтоб ты потом по всей базе побегал, а он так, блять… Я ж запахов не чувствую почти, а тут вдруг нате, почуял. Так пах приятно и ткань какая-то, ну, твоя, понимаешь? Как ты — спокойная и устойчивая. И в руках его держу, а в башке ни единой мысли — штиль. Я был в таком… Порядке. Пеппер втянул воздух сквозь стиснутые зубы и замолчал, не отрывая взгляда от пола. В образовавшейся тишине вдруг стало слышно какое-то странное тиканье, хотя часов в их подвалах отродясь не было. Пеппер, всеми силами желавший в тот момент прилепиться к ближайшей поверхности и мимикрировать под какой-нибудь черкаш, стал вслушиваться и, в конце концов, понял — это не часы. Это сердце Джеймса хуячило об его рёбра. — Значит, всё-таки ты сам его взял? — Значит, всё-таки да. — Понятно, — сказал Джеймс. Его почти заглушили вопли за стеной. Ярче всех выделялся Флеш, отрывисто кричащий, как индеец, и стучащий чем-то металлическим по противню, которым обычно возвещал команде об опасности. За ним, ещё чей-то окрик. Определить было трудно, потому что голос у них был один на всех, но ответ явно принадлежал Флешу: — Я тебе что, по мху на яйцах где север определить должен?! — Небо пахнет керосином, — пробормотал Джеймс. Что дела у них пахли именно что не шоколадом, подтвердил и Эль, вышибивший дверь. Даже при том, что его мировоззрение в сравнении с остальными было чем-то максимально приближенным к оптимизму, выглядел он очень отчаянно. — Подъём, нас хлором заливают! — задыхаясь, оповестил Эль. — Так точно, хлором заливают! — отчеканил Джеймс, быстро (насколько мог) подымаясь на ноги. Эль смазано ему кивнул и понёсся дальше, выхватывая из-за пояса саблю. — Всё, труба, конкретно въеблись! — Пеппер в панике кинулся шнуровать берцы. Перед входом в «спальное помещение» они обычно разувались. Пеппер впервые благодарил все семнадцать флагов на одёжных и обувных ярлычках под надписью «made in», что не разделили ему ботинки на правый и левый при пошиве. Руки не слушались — дрожали, путались, как чужие. Пеппер ещё от разговора, в котором с самой своей позорной стороны предстал, не отошёл, а воздух уже сгущался и становился тяжёлым. Ткань легла ему на плечи неожиданно. Пеппер вскинул взгляд: глаза Джеймса смотрели ровно, без тени сомнения, заставляя слушаться без раздумий. На автомате, не отрываясь от его лица, Пеппер нащупал рукав, затем дыру от второго оставшуюся — и просунул руки. — Вылезем — вернёшь, услышал меня? — его голос звучал ровно. Пеппер выдавил из себя короткий, бессвязный возглас — как бывает, когда забываешь все слова, но что-то издать надо. — Отлично, — на миг, в этом кошмаре, его взгляд вдруг потеплел. Джеймс двинулся энергично, но без суеты — крепко сжав лацканы своего пиджака, он наклонился и быстро мазнул носом по щеке Пеппера до окровавленного виска. — А теперь, блять, бегом! К чему в итоге привела вся эта история — толком не ясно. Да и должна ли была она привести хоть к чему-то, если дело состояло в каком-то пиджаке. А травили их здесь на регулярной основе. Когда они все вылезли с забитыми носами и красными глазами из щелей в трубах на другом конце комплекса, для бобов куда удивительней было увидеть Пеппера в чужом пиджаке. Ещё удивительней, что Пеппер прямо так с ними играть в итоге и пошёл, притом, что Джеймс никакого недовольства по этому поводу не выказывал — сам рядом играл. Но семь игроков они так и не собрали. Шрам играть не сел.