After Hours

Ацуши должен был признать — тихий и просторный офис именитого Детективного Агентства был в тысячи раз уютнее, чем аналогичная захолустная комнатка где-то в самом верху штаб-квартиры Портовой Мафии. Различий у них было не так много: что тут, что там — дубовые столы, заваленные кипой бумаг разной важности, высокие шкафы с папками, давно потерявшими первоначальный порядок. Но одна конкретная деталь для Ацуши казалась самой выделяющейся из всех.        Непривычная тишина, которая в офисе агентства стояла, подобно укрывающей вуали, там была готова накинуться и перегрызть глотку за любой неверный вздох.        Там она была угрожающей, неспокойной, знающей лишь выдрессированные приказы, которым Ацуши был обучен с самого детства, забывший про собственную волю.        Здесь на его натруженное горло не давил ошейник. Приятный запах корицы и ванили забивал ноздри, оседая на кончике языка фантомным ощущением сладости и возникая в голове отчетливой картинкой из прошлого. Акутагава осторожно прошёл следом, прикрывая двери в офис, и медленно стянул бежевое пальто с плеч: Расёмон, чувствуя сопутствующую разлуку с хозяином, мелко вздрогнул, проводя лентами вдоль его рук, а после опал послушной тканью, возвращаясь в состояние покоя. Ацуши, наблюдая за этим, выдавил тихую усмешку, неловко проходя внутрь кабинета, и остановился у края рабочего стола, на котором таилась небольшая фотография, обрамленная деревянной рамкой. Это, вероятно, все коллеги Акутагавы, принявшие его в свою новую семью. Ацуши плохо помнил их имена, еще хуже — запоминал лица. Рюноске говорил о них редко — впрочем, как и обо всём, что ему по-настоящему дорого. Например, Ацуши знал, что рассказывать о Гин для Акутагавы было почти так же больно и неприятно, как ему самому разговаривать о Кёке, и потому их упоминание было ограничено лишь воспоминанием без особой надежды на будущее. Делиться прошлым, которое не было для них предназначено, даже сквозь вереницу их доверия и странной любви оказалось неожиданно больнее, чем они могли выдержать. Новые люди, вошедшие в их жизни, стали камнем преткновения — маленькие ниточки, сквозь которые их, вопреки всему, продолжает связывать судьба. О них разговаривать было намного легче. Ода-сан — высокий мужчина с щетиной в самом центре фотографии, — был тем, кого Ацуши из всех коллег Акутагавы запомнил лучше всего. От него всегда пахло дешевыми сигаретами, которые он неумело прятал в пальто своего протеже всякий раз, когда встречался с детьми. Ацуши скурил таких с десяток, а то и больше — Акутагава не обладал привычкой вычищать карманы. Этот запах обычно смешивался с ароматом свежей выпечки, меда и карамели, что в целом было под стать человеку, который всю свою сознательную жизнь посвятил помощи сиротским детям. Наверное, поэтому для Ацуши он оказался самым запоминающимся из всех. У него были добрые глаза, похожие на глаза его приёмного отца, которые трудно было с чем-то перепутать. Акутагава всегда отзывался об Оде с почтением — даже тогда, когда от злости на несправедливость решений учителя сводило челюсть, а на дне темных зрачков появлялось что-то похожее на уже знакомое бешенство. Для Ацуши это было достойно уважения. Рюноске сильно дорожил подаренным учителем пальто. Кажется, для него это было неким подобием второй кожи, натянутой на «прошлого себя» — Ацуши до конца не понимал. Чем-то похожим для него являлся шипастый кожаный ремень, сидевший вплотную к коже, который «его прошлого» удерживал где-то глубоко внутри. Ацуши казалось очаровательным, что Акутагава всегда набирался смелости снять при нём одежду. Было лишь логичным отплатить ему тем же, разрывая острые путы, давящие на горло. — Садись, — хрипло произносит Рюноске, выдвигая подбородок и кивая в сторону первого попавшегося стула. Его руки ослабляют небрежно завязанный на воротнике галстук. — Чай? Ацуши медленно опускается: — Если можно. Акутагава лишь коротко кивает, набирая воду в чайник. Судя по тому, как заметно выросли круги под его глазами, он действительно стал много работать по ночам. Ацуши переводит сонный взгляд на настенные часы — в этот раз стрелки показывали немногим больше полуночи, неспешно растягивая отведенные им минуты. — Почему бы тебе не работать в общежитии, когда поздно? — спрашивает Ацуши, незамысловато постукивая по деревянной поверхности стола. Акутагава молча проходит мимо, подхватывая старую кружку, на дне которой засохли остатки сахара, и неодобряюще хмыкает. — Слишком шумно. Рядом станция и проезжая часть, — отвечает он, открывая небольшой шкафчик, из которого достаёт сахарницу и несколько конфет. — Работа должна оставаться на работе. Она не нужна мне там, где я сплю. — А я? — уточняет Ацуши, сразу же прикусывая губы в изумительно глупой манере. Как уличная дрянь, привыкшая к тому, что с губ приходится слизывать кровь и грязь — Акутагаве до дивного знакомый жест. — Я тебе- Рюноске гремит кружкой, с глухим стуком закрывая дверцу, и Ацуши резко прерывается, довольно растягивая уголки рта. У него всегда прекрасно получается танцевать на лезвии ножа — почти так же хорошо, как прятаться от страха смерти и проверять чужую выдержку на прочность. Акутагава ничего не говорит. Не спешит спорить, не торопится отрицать, словно Ацуши волен сам выбирать то, что лучше ложится на уши. И поэтому он выбирает: если Рюноске молчит, по крайней мере сегодня Ацуши ему точно нужен. Об этом ему напоминает открытое на рабочем столе дело неумелого эспера, имеющего в прошлом несколько контактов с Мафией. — Прости, — Ацуши продолжает тянуть ухмылку. На извинения Акутагава реагирует так же, как и всегда — взмахом руки и закатом глаз, похожим на низкую оценку искренности. Что поделать — Ацуши действительно не жаль. — Ты правда хочешь, чтобы я был свидетелем по этому делу? Здесь много тонкостей, которые требуют внимания. — Именно поэтому свидетеля лучше тебя у нас не будет, — отвечает Рюноске. Его тонкие пальцы горстью выхватывают несколько кубиков сахара — кажется, около восьми, — и ловким движением погружают их в чай. — Со смертью человека в черном все лазейки канули в лету. Сейчас на улицах города творится нечто, вышедшее из-под нашего контроля. Ты знаешь, что я ненавижу бумажную волокиту. Я бы не стал вести тебя сюда, будь у меня альтернатива. Ацуши задумчиво хмыкает, растягивая тихий звук. Смерть Дазая повлекла за собой неминуемые последствия — и пусть были те, кто использовал этот шанс, чтобы наладить свою судьбу, подобно Ацуши, многие другие определенно ждали, когда выдастся возможность избавиться от Босса Мафии, чтобы собственноручно воцарить свой порядок на ночных улицах Йокогамы. С его кончиной завеса ожидания спала, высвобождая порочные желания, которые больше некому сдерживать в узде. Некоторые желания Ацуши, как оказалось, тоже высвободились наружу. — Ладно. Я помогу, — задумчиво произносит он, растягивая тихое мычание. — Что у вас есть? Рюноске, не отходя от столешницы в самом краю, кивает в сторону небольшой папки на его рабочем столе. Ацуши неуверенно косится, притягивая к себе стопку документов, и открывает её после короткого кивка детектива. Папка оказывается легче, чем Ацуши ожидал. Бумага внутри тонкая, местами замятая: он перелистывает первые страницы молча, давая глазам скользить по датам, адресам и сухим формулировкам. Самоубийство. Самоубийство. Несчастный случай с признаками суицида. Уголок губ Ацуши резко дергается. — Плохо, — тихо резюмирует он, задерживая взгляд на фотографии. — Серия смертей за последние три месяца, и это даже не половина из них, — сухо комментирует Акутагава. — Формально не связаны, общий знаменатель отсутствует. Но возникли подозрения, что… — Что за этим стоит эспер-исполнитель, связанный с преступным миром, — дополняет Ацуши, беглым взглядом просматривая оставшиеся документы. — Вы не ошибаетесь. Это знакомый почерк. — Почерк Мафии, хочешь сказать? Ацуши расслабленно прикрывает веки, позволяя себе откинуться на спинку стула, спуская с губ легкий, хриплый смешок: — Не совсем. Хотя, смотря какую Мафию ты имеешь в виду, — уклончиво отвечает, продолжая покачиваться на самом краю. — Эта череда самоубийств выглядит правдоподобно, но слишком одинаково. Видишь интервалы? Ацуши протягивает папку, наклоняя её так, чтобы Рюноске издалека смог разглядеть подчеркнутые им даты. — Исполнение небрежное и торопливое, будто его подгоняют или он сам куда-то спешит. Раньше так не работали. — Раньше, — Акутагава прищуривается с лёгкой усмешкой. — До смерти Дазая Осаму? Ацуши на мгновение замирает, после чего медленно пожимает плечами: — Кто знает, — тихо говорит, уводя взгляд в сторону бумаг. — Портовый Жнец был одним из его приближенных. Вряд ли для тебя секрет, что Гин-сан координировала эти процессы, а я избавлялся от лишней грязи. Неприятная давящая тишина на секунду зависает в офисе: Рюноске чуть поджимает губы, стараясь игнорировать внезапное упоминание сестры. Ацуши не может поклясться, что на секунду в нем не промелькнуло желание нарочно сделать ему больно, и из-за этого виновато улыбается, когда Акутагава только тихо усмехается, обрывая напряжение. — Да, — хрипло отвечает он. — Полагаю, раньше был тот, кто мог следить за процессом таким образом, чтобы подобные дела после не всплывали в отчетах. Ацуши лишь смиренно кивает: — Если бы это делала верхушка, тела бы никогда не нашли. Мафия не любит оставлять следов без надобности: если труп оставлен на виду, он должен нести в себе послание. «Это» же, — он скучающе перебирает фотографии, прежде чем зевнуть, — полная бессмыслица. — В таком случае, осмелюсь предположить, что ты знаешь, с кем именно мы имеем дело. — Смелость всегда была твоей безрассудной стороной, — Ацуши довольно ухмыляется, закидывая ногу на ногу, и склоняет голову вбок: — Ты хочешь от меня имя? Дату, место, время или другие связи? Потенциальных жертв? Может, в таком случае, мне стоит занять твоё место за столом Вооруженного Детективного Агентства? — Ты получишь свою долю за сотрудничество, если вовремя закроешь рот, — бесстрастно отвечает Рюноске, не оборачиваясь, и заливает чай кипятком. — Если, конечно, твоя информация окажется хоть на долю ценнее, чем ты лепечешь. А Ацуши обожает, когда Акутагава ведется на провокацию. Обожает, когда есть рычаги давления; когда он поддается на каждую крохотную кнопочку, на которую стоит лишь коготком надавить. Лишь поэтому его губы тянутся выше, обнажая белые клыки: — Тогда скажи, чем же я рискую, свидетельствуя для тебя? Акутагава молчит, звонко помешивая сахар чайной ложкой — ровно десять секунд, — после чего осторожно ставит её перед чужим лицом, устало опускаясь на стул напротив. Кружка Ацуши — та, что с маленькой отколотой ручкой и криво нарисованными тигрятами, подаренная девочкой из приюта по имени Тамаки. Она сделала её сама на занятии по лепке из глины, когда к ним приехали специально обученные гости. Оставить её у Рюноске было идеей Ацуши. Так у него появилось больше поводов возвращаться к нему снова. — Ничем, — отвечает Акутагава, хрипло прочищая горло и поднося к губам горячий чай. — Сотрудничая с нами, ты сотрудничаешь со Специальным Отделом по Делам Одарённых. У нас общий враг, а поэтому твоё свидетельство было разрешено оставить анонимным. — Как это мило, — растягивает Ацуши, удобно откидываясь на спинку офисного кресла. — Господин детектив переживает обо мне, и поэтому позаботился о том, что о моей связи с Мафией третьим лицам не будет известно? — Вовсе нет, — безразлично отрезает Рюноске, чем вызывает лишь ещё более широкую улыбку. Именно такого ответа Ацуши и ждал. — Так будет проще для всех. У Оды-семпая есть близкий друг в министерстве внутренних дел, поэтому он- — Я знаю, — перебивает Ацуши, внимательно заглядывая в чужие глаза, и, неспешно разъединяя губы, продолжает: — Но ещё я знаю, что именно ты об этом попросил. — Откуда берутся твои невыносимые догадки? — Акутагава выдыхает в неверии, искажая лицо кривой, неестественной ухмылкой. — Я не- — Ты такой умный, а делаешь невероятно глупые вещи, — Ацуши расслабленно прикрывает веки. Его ладони опускаются на чужую грудь, медленно проводя вдоль выглаженной чёрной рубашки, пока пальцы не касаются галстука, теряясь между плотными лентами. — Перед тем, как строить из себя идиота, прятал бы ненужные файлы чуть лучше от моих глаз. Я ведь прекрасно вижу твоё имя под распиской за свидетеля. Рюноске тихо прыскает, толкая язык за щеку и отводя раздраженный, полный непонятного стыда взгляд. Выдержав неловкую паузу, он устало откидывает голову назад, свесив почти всё тело на край наклонившегося стула, и выдыхает, игнорируя то, как натягивается схваченный между пальцами галстук. — Тигр, почему тебя волнует то, как я делаю свою работу? — Меня не волнует твоя работа. — А что тогда тебя волнует? — закипает Акутагава, недоверчиво скаля зубы. Ацуши качает головой, выпуская из рук мягкую ткань, и медленно отводит взгляд, кончиками пальцев подцепив серебряную ложку, которой принимается незамысловато постукивать по дну кружки. Рюноске лишь сильнее хмурится, недовольно напирая: — Нет уж, говори, если не можешь держать свой язык за зубами. Ты ведь такой наблюдательный. — А ты нет? — ответно сипит Ацуши, испытывающе выгибая бровь. Его гнев подступает всё ближе к коже, стараясь ошпарить похожей болью — будто от высказанной несправедливости горло сжимается сильнее, чем от давки окровавленных шипов. — Хочешь сказать, что сделал это просто так? По доброте душевной или потому что тебя заставили? Устроил весь этот фарс со свидетельством, чтобы поймать преступника, словно я когда-либо поверю, что тебе сложно выловить кого-нибудь из подразделения, чтобы получить от них чистосердечное. Просто признай, что тебе не наплевать на меня! Признай, что ты заботишься обо мне, что думаешь обо мне, что ищешь способы наладить мою жизнь, хотя тебя никто, — он резко отсекается, сглатывая возникший в горле ком, когда голос внезапно вздрагивает на выдохе, — никто! Никто об этом не просил! И если ты не можешь признать, что тебе не наплевать, и хочешь продолжать разыгрывать цирк после всего, что между нами случилось, то я… — И что между нами случилось? — Акутагава встревает, медленно выпрямляя спину. Ацуши резко замолкает, когда его тёмные глаза цепляются за его расширенные зрачки, заглядывая прямиком в душу. Ему хочется взвыть, ведь от этого знакомого, драгоценного холода всю плоть выгрызает стервятником, но ещё больше — наружу просится желание самолично распороть ему глотку. Вновь. — Дай этому имя, раз для тебя это так важно. — Цепляешься к словам вместо того чтобы взглянуть правде в глаза? Похвально, — едко усмехается он. — Мы только начали, а я уже вне себя от ярости, потому что нахожусь с тобой рядом. Терпение натягивается тонкой леской, которая обрывается, стоит Акутагаве скосить свой взгляд на его искусанные губы. О, нет. Абсолютно нет. — К чёрту, — натяжным шепотом ругается Ацуши, и сухо отбивает бледную ладонь, тянущуюся к талии. — Знаешь, что? Это глупая идея. Я пойду. И время вдруг резко останавливается, когда Акутагава, нахально приближаясь к его лицу, медленно разъединяет губы в язвительном: — Ты останешься. А его рука бесстыже тянется к запястью, касается с тошнотворной вседозволенностью, сжимает и впивается ногтями под кожу — так, что Ацуши задерживает дыхание в преддверии последнего удара сердца, с которым окончательно слетит замок, удерживающий голодного зверя. Он делает шаг назад, встречаясь с твёрдой поверхностью стола, и врезается в неё поясницей, неосознанно выгибаясь в спине. Поэтому, когда Ацуши напрягает кадык, сцеживая сквозь зубы: — Отпусти меня, или я тебя ударю. Акутагава, подобно заинтересованной псине, лишь склоняется ближе, выдыхая горячий воздух в сантиметре от того, чтобы соприкоснуться с приоткрытым ртом. — Бей, если хватит выдержки не останавливаться. И удар приходит — обжигающей бледную щёку волной, пульсирующим отвращением, томящейся под кончиками пальцев яростью и непонятной, почти детской обидой. Она обуздывает каждую клеточку тела, целует низ живота грязной мешаниной из жажды крови и вожделения — так невыносимо, что со взмахом руки Ацуши шумно выдыхает, задерживая дрожащую ладонь в воздухе. А Рюноске грязно улыбается. Улыбается, обнажая зубы, подобно акуле, учуявшей каплю пролитой крови в бескрайнем океане, готовясь проглотить целиком и превратить из Ацуши непонятное, красное месиво, перемалывая всё его естество в плотно сжатой челюсти. Ацуши ненавидит, когда Акутагава улыбается. Ненавидит, потому что в последний раз, стоило им друг другу улыбнуться, мир вокруг разрушился по кирпичику, распался на атомы, обратился в прах из костей, залитый липкой и терпкой кровью. И поэтому его хочется ударить — ещё, ещё и ещё, — пока костяшки пальцев не обратятся пеплом, пока от глухой боли не переломает пальцы, пока чувства к Акутагаве, не желающему принимать близость, не найдут себя где-то на дне забытой урны, в которую он сбрасывает скуренные до фильтра сигареты. Но Акутагава был прав. Выдержки не хватает. Ацуши задерживает расплывчатый взгляд на его поглощающе-чёрных глазах, пока Рюноске делает прерывистые вздохи, поднимая грудь почти в такт его же собственным. И каждый его позвонок чувствует, что сдаваться сейчас — словно отдать бразды правления, вверить ошейник в руки без возможности когда-либо вернуть над собой контроль. Но Акутагава продолжает довольно растягивать губы — так мерзко, так больно, так боязно, что Ацуши больше не видит другого выхода. — Ненавижу, — рычит на выдохе и, не сдерживаясь, впивается поцелуем, притягивая к себе как можно ближе. И пусть он задыхается, не зная, куда деть блуждающие вдоль гладкой чёрной рубашки руки, Акутагава всё же наконец-то перестает улыбаться. Отлично. Ацуши нужно было именно это. Всё было в порядке, пока Ацуши держал себя в руках. Пока зверь внутри чувствовал контроль, пока руки брели выше, теряясь в отчаянном желании ухватиться за чёрные корни волос — пока Ацуши мог брать, а Акутагава позволял, губами разъединяя чужие. Всё было именно таким, каким Ацуши и желал — грубым, быстрым и смазанным, без обещаний и глубоких чувств, которыми можно было удавиться в кислородном голоде. Они просто целуют ярость с окровавленных губ друг друга; растворяют яд, который таится на кончике языка в крохотной язвочке; просто утоляют голод, ведь это единственный способ продолжать жить в окружающем отчаянии. И поэтому Ацуши теряется в собственных вздохах, когда Акутагава не разрывает поцелуй, меняя угол, и почти в удушающем нетерпении проводит языком поверх припухших губ, прося впустить себя глубже. Это просто голод, который не зайдет дальше нужного. Просто голод, культивирующий страсть и желание получить больше. Если Рюноске не может дать этому имя, то Ацуши сдаётся, принимая путы безумия. — Остановись, — хрипит на выдохе, но руки отказываются отпускать. Корни темных волос так приятно путаются меж пальцев, что приходится стыдливо отводить взгляд, когда острый нос прижимается к его щеке, ища повод прикоснуться вновь. Ацуши не хочет, чтобы Акутагава останавливался — и разве есть на свете сила, способная его остановить? С этим не может справиться даже он сам, повинующийся примальному нечту, рвущемуся наружу из груди. Холодное дерево продолжает впиваться в поясницу: Ацуши закусывает губу, пристав на кончиках пальцев. Рюноске понимает его действия без слов, грубым захватом помогая тому забраться выше, а затем, жадно ныряя в власти нового поцелуя, прижимается между разведенных ног, которые Ацуши сжимает вплотную по талии, что-то тихо постанывая в чужой рот. Им определённо стоит остановиться — но Ацуши задыхается оттого, что всех чувств, поработивших тело табуном нервной дрожи, так несправедливо много, что этого постепенно становится недостаточно. Он так долго ждал от Рюноске хоть одного проклятого «люблю» — тогда, когда позволял себя трогать, целовать, подобно голодной псине, не знающей дома. Тогда, когда был готов отдать себя всего, размазывая проклятые черные кляксы вдоль век от слёз и боли, ведь это единственное, чем он может показать свою преданность. Его никогда не трогали с такой любовью и вожделением — и даже Рюноске всегда держится, всегда воротит хмурый взгляд, словно Ацуши огромное, нестираемое пятно из грязи и отвращения, недостойное получить внимание. Что же изменилось сейчас? Что вообще может измениться сейчас? Ему хочется закричать прямо в его рот, откусить наглый язык, обводящий его собственный с таким теплом и почти-лаской, недо-любовью, пере-грубостью, но всё, на что ему хватает сил — это выпустить раздраженный выдох, который растворяется между их губ и заставляет Акутагаву целовать его еще глубже, полностью откидывая спиной на стол. Бесполезные бумаги, книги и папки приземляются на пол с оглушающим грохотом, освобождая ровную поверхность, которая впивается в позвонки приятным покалывающим холодом. Ацуши плевать на эти грязные отчёты. Плевать на весь этот бумажный мусор, на его остатки, которые сворачиваются в помятые клочки под его руками, отчаянно ищущими, за что, кроме Рюноске, можно ухватиться. Его бёдра сжимаются на уровне чужой талии с требовательным, почти изнывающим вздохом, сопровождаемым громким стуком зубов. Идиот. Рюноске Акутагава — идиот, который целуется слишком грубо, слишком напористо и неумело, чтобы это могло нравиться, но Ацуши не ощущает нужды оторваться от влаги его губ, не может позволить себе отделиться от напористой силы, которая изучает каждый крохотный уголок его рта с теплом и неутолимым желанием. Остановиться больше невозможно. Руки Ацуши беспорядочно скользят по столу, шурша остатками бумаг; затем бесполезно хватаются за воротник чужой рабочей одежды, сжимая из остатка воли, которая вместе с новым вздохом растворяется между их губ. Поцелуй углубляется с такой же резкостью, почти пронизывая жаром оставшееся расстояние до неизбежной тошноты — от головокружения, от чрезмерной близости, от недостатка кислорода, пока язык Акутагавы проникает всё глубже, смешивая кровь и слюну, стекающую по подбородку. Ацуши задыхается, прикрывая глаза, и обхватывает чужие скулы со всей оставшейся нежностью, сохраненной между ладоней. Так хочется сильно сдавить, так необходимо исцарапать бледное лицо — от тоски, от голодной обиды, от желания получить больше, обезобразить и осквернить себя до неузнаваемости. И Рюноске не отворачивается, утопая в деленном тепле, щекоча ресницами покрасневшие щёки в попытке приблизиться ещё больше, пока оголённая кожа внизу живота не соприкасается с чужой вплотную. Поцелуй разрывается лишь через несколько несчастных секунд — когда Акутагава резко прижимается к его влажному лбу, глазами, похожими на бездонную пропасть заглядывая прямиком в Ацуши: во всё его естество, в каждый глухо отбитый ритм сердца, что сейчас готово выпрыгнуть от переизбытка чувств. Ацуши облизывает влажные от слюны губы, переводя дыхание и тяжело вздымая грудь — собственный взгляд расплывается, угасает туманной дымкой, в которой расплываются до боли знакомые очертания. — Твои коллеги… — хрипло произносит Ацуши, едва находя в себе силы повернуть голову в сторону входа в офис. — Дверь заперта, — с тихим мычанием отвечает Акутагава, оставляя легкий поцелуй где-то на маленькой родинке на шее. Его губы введут от дрожащего изгиба к очертаниям челюсти, легко прикусывая кожу зубами. — Уже за полночь. Никто не придет. Никто не придет — и от этого у Ацуши дрожат и без того ватные ноги, подгибаются колени, сжимаются бедра, держащие чужую талию на уровне паха, ноющего в плотных штанах. Никто не придет — и может оно и к лучшему. Может, так действительно будет проще забыться, выбросить из головы то, что его отец не имеет ни малейшего понятия, где Ацуши бродит по ночам, сбегая из приюта, пока все уже давно спят. Он вообще, вообще не должен здесь быть. Не должен помогать Акутагаве ценой своей жизни, которую он не сможет ему отплатить. Не должен жадно заглатывать воздух, потому что его тонкие пальцы обжигают холодом и медленно заползают под одежду, задирая его свитер и оголяя втянутый от напряжения живот. И если бы Мори узнал, что его сын занимается непотребствами, от которых ему хочется укрыться больше, чем от кроваво-грязного прошлого, Ацуши бы совершенно не знал, как от этого жгучего стыда избавиться. Как откреститься, как заставить себя вернуться в прошлое, в котором он на каждый голодный рык Рюноске находит в себе силы сказать «нет» и воспротивиться. Но таких миров не существует. Ни в настоящем, ни в этом, Ацуши никогда не сможет сказать ему «нет». Поэтому, когда Акутагава ведёт ладонями по его оголенной талии, подушечками пальцев поддевая рубцы прошлых шрамов, Ацуши не сдерживается, бросаясь в новый поцелуй и сминая чужую рубашку, наспех расстегивая пуговицы. И с чего он решил, что это — именно то, что ему сейчас так жизненно необходимо? Как бы ни хотелось одернуть руки, выпрямить их на расстоянии, толкаясь в тяжело вздымающуюся грудь, потому что они вновь переходят дозволенную черту, его упрямые и наглые мысли, рокочущие внизу живота о большем, отказывались поддаваться власти. Их ошейником не задушишь, на короткий поводок не посадишь. Ацуши должен был знать лучше. Он пытается кусаться, пытается кричать куда-то глубоко в чужую глотку, лишь бы всю накопленную злость разом выместить, выплюнуть вместе с кровью, языком зализать поверх расцветающих ранок на губах, но градус лишь продолжает повышаться, не думая спадать ни на секунду. Стол под ним скрипит от веса их тел: Ацуши срывает с Рюноске рубашку, жадно глотая его шепот, и обессиленно откидывается на спину, стараясь восстановить сердцебиение. Акутагава довольно хмыкает, и от вопиющей наглости Ацуши не находит в себе сил ни на что кроме оскорбленного вздоха, сопровождаемого глухим стоном, когда холодные ладони вновь опускаются на его талию, с вожделением соскальзывая ниже к кромке его штанов. Кончики его пальцев оттягивают ремешок, лишь на секунду прикасаются к разгоряченным бедрам, и Ацуши кусает губы от неверия; от того, насколько быстро его возбуждение стало отчетливой преградой, сжимающейся вокруг вплотную стянутых штанов. Он резко выдыхает, поддаваясь ближе, и осторожно останавливает чужую руку, неестественно мягкой хваткой прерывая движение. Акутагава переводит на него слегка потерянный взгляд, а затем медленно обводит им его губы, припухшие от грубых поцелуев. Взгляд задерживается дольше, чем нужно, и от этого становится почти невыносимо — будто сотни невидимых огней с озверевшей силой оставляют на его теле ожоги. Тепло Рюноске держится слишком близко, из-за чего собственное застревает у Ацуши внизу живота, постепенно растекаясь мурашками и следуя вверх по спине. В горле сохнет от предвкушения, и именно оно сдавливает бесполезный комок из слов под кожаным ремнем. — Ты… хочешь остановиться? — голос Акутагавы звучит надломленным, будто каждое слово он рвано выдыхает сквозь сжатые зубы. — Я… — Нет, — резко прерывает Ацуши, покачав головой почти сразу, опасаясь, что неловкая пауза испортит возросшее напряжение. Его грудь продолжает вздыматься с незнакомым трепетом, а дыхание сбивается, вынуждая на секунду сомкнуть ресницы. — Просто… Не так. Пальцы Ацуши сжимаются на запястье Рюноске, оставляя на коже белые полосы от ногтей. Медленно сползая со стола, он опускается на колени, ладонями плавно обхватывая его бедра, и делает последний вздох, переводя заблудший стыдливый взгляд на чуть порозовевшее лицо. Оказавшись на полу на уровне чужого паха, Ацуши кусает вдруг пересохшие губы, отрывисто шепча: — Дай сначала мне. Акутагава непонимающе косит взгляд, растерянно смаргивая туманную пелену, затмившую глаза. Осознание происходящего приходит не сразу: Ацуши приходится поддеть резинку офисных штанов своими когтями, дразняще стягивая вниз, прежде чем Рюноске вздрагивает в понимании того, что тот собирается делать ртом. — Ты… — он запинается, неуверенно опираясь о стол, и сводит тонкие брови в попытке удержать накатывающее возбуждение. — Что делаешь? — Минет, — на выдохе отвечает Ацуши. И тут же вспыхивает рябью, дергает кончиками ушей в смущении, потому что звучит это, по меньшей мере, странно и непривычно. Он не знает, как оправдаться — вместо этого выбирает посмотреть на лицо Акутагавы снизу, из-под офисного стола, и провести ладонью вдоль оголенного бедра. На секунду это срабатывает, и тот закусывает губу, отводя взгляд в сторону, и тихо ругается себе под нос, вызывая едва заметную гадкую ухмылку. — Я не знал, что ты такой стеснительный. — Ты хоть знаешь, как это делать? — оскорбленно выдыхает Акутагава, придерживая штаны. — Тигр. — Разумеется. Ничего он не знает. Слышал когда-то, где-то, всего пару раз, что таким образом партнеру доставляют удовольствие. Видел лишь случайно, когда натыкался на ублажающих исполнителей женщин, когда работал в Мафии. Тогда это вызывало чувство неприязни — будто от отсутствия другого выхода, грязное, сделанное ради отмытых денег. Сейчас оно ощущалось по-другому: волнительным, трепетным. Желанным. Ацуши знал, что оральный секс, как и любой другой, должен отражать интимное доверие, которое позволяет открыться с новых сторон и лучше прислушиваться к нуждам друг друга. Но главная нужда сейчас заключалась в том, чтобы получить больше, чем Акутагава готов был дать, — телом или своей душой, которая еще тлела на кончиках холодных пальцев, продолжая смотреть на него с вожделением. Поэтому Ацуши, невзирая на ленивый протест, приближается, задерживая дыхание, и прихватывает кромку нижнего белья зубами. От тепла под тканью почти кружится голова — он медленно опускает её, стягивая вниз мешающий покров, и затем губами прикасается к оголенной плоти. Акутагава вбирает воздух сквозь зубы, втягивая живот, и тихо ругается на последнем издыхании, чем выбивает из Ацуши довольную ухмылку. Его веселье, однако, ограничивается там же, стоит тонким пальцам стянуться у корней его волос, напоминая о положении, в котором сейчас оказался. И жжение это приятно опаляет щёки, следует вниз по спине табуном из мурашек, из-за чего даже неумелые движения губ и языка вдоль члена не стесняют, теряясь где-то в водовороте чувств. — Убери свои зубы, — на выдохе шипит Рюноске, и Ацуши недовольно фырчит, когда клыки вновь ненароком касаются возбужденной плоти. Влажные губы смыкаются вокруг длины, следуя снизу вверх, прежде чем неуверенно охватить самый кончик, ласково проведя языком. — Потерпишь, — наконец срывается на хриплом дыхании Ацуши, прежде чем тот вновь вбирает возбужденный член в рот, осторожно опускаясь всё ниже. В ворохе чувств Акутагава тяжело понимает пространство и скопившиеся внизу живота ощущения: нечто, похожее одновременно на голод и мольбу, просит вырваться наружу, просит запечатлеть это наслаждение на подкорке — и Ацуши, словно прислушиваясь, лишь аккуратнее и старательнее проводит по длине языком. Медленно и аккуратно, так осторожно, что выводит из себя от того, насколько хочется в этих чувствах раствориться. Поэтому Рюноске позволяет себе тихий стон, когда влага и тепло чужого рта смыкается вокруг возбуждения слишком сильно, слишком тесно, из-за чего ноги почти прошибает разрядом, а свободная рука вытягивается, чтобы ухватиться за край стола, лишь бы так удержать собственный вес. А Ацуши от увиденного радуется, от услышанных стонов старается усерднее: в груди от трепета распирает наравне с каждой клеточкой тела, когда на кончике языка растворяется солоноватый вкус, а губы ожидаемо жгутся, набухая и краснея вокруг члена. И лишь чтобы подразнить, вновь оголяет тигриные клыки, ласково проводя едва ощутимыми касаниями по основанию, на что Рюноске рычит, сжимая костяшки в волосах до побеления. Ацуши не успевает осознать смену позиций, не успевает словить тот момент, когда волосы у корней выжигают в глазах звезды от боли, а его поднимают с колен и грубо швыряют. Лишь чувствует животом поверхность холодного стола, в который косточками впивается до желания взвыть. Оставшиеся бумаги и папки колются, упираются в оголенную кожу, стоит Ацуши лишь на секунду обернуться через плечо, чтобы растерянно пролепетать: — Я ещё не законч- — С тебя уже хватит. Вес чужого тела прижимается со спины, заставляя Ацуши в напряжении задержать дыхание. Акутагава опускается прямо к его уху, надавливая ладонью на поясницу, чем выбивает из Ацуши недовольное шипение, и протяжно нашептывает: — Ну? Теперь ты будешь паинькой и поможешь? От неверия грудь распирает, разрывает надвое, из-за чего Ацуши язвительно сплевывает: — Ещё не уверен, что хочу. И этого оказывается достаточно, чтобы окончательно сорвать тормоза. Рюноске тихо усмехается, покачивая головой. Его холодная ладонь следует вниз от поясницы, очерчивая кромку чужих штанов, сидящих слишком плотно на уже распалённой коже: кончики холодных пальцев слишком контрастируют с ощущениями на ней, когда Акутагава проникает под одежду, заставляя Ацуши приятно прошипеть от неожиданных ощущений. — Вот уж незадача, — Рюноске хрипит бархатом, опаляет горячим дыханием мочку. — В таком случае свидетеля придётся допросить подробнее, пока он не примет окончательное решение. Ацуши хочет возразить, но его голос застревает в горле, когда рука Акутагавы резко сжимает ягодицы, ногтями впиваясь в плотную ткань. Его член упирается между покрытых бёдер, из-за чего Ацуши сводит дрожащие ноги, сжимая проклятые документы, лишь бы ухватиться за что-то, что удержит в нарастающем возбуждении. — Только не говори, что ты собрался… — он обрывается на полуслове, впиваясь зубами в покрасневшие губы, и проглатывает тихий стон, когда ладонь заползает под кромку штанов, оттягивая их вниз. — Здесь… Вот так- — Я ведь сказал тебе, — Рюноске каждую букву шёпотом выводит, как проклятье, и сердце в груди Ацуши замирает, пропуская последний удар, — что я ненавижу работать в общежитии. Моё дело прямо на столе, раскрытое передо мной, как ему и подобает. Ацуши тихо усмехается, хотя растерянность подползает вверх к коже в виде смущения, опаляющего шею и блеклые щёки. Он чувствует себя так, словно вся его поверхность — вулкан, готовый извергнуться в любую секунду, из-за чего холодные прикосновения ловких пальцев лишь сильнее раззадоривают ритм. Сознание плывёт в сладком дурманящем тумане, когда опалённое возбуждение Акутагавы наконец касается оголенного бедра, сжимается между теплом внутренней стороны, пульсирует где-то снизу, растягивая необратимый жар. Ацуши прокусывает губу, в панике выгибая спину: голос разума ещё проблескивает сквозь желание, когда Рюноске сжимает упругую кожу, оставляет на ней грубые следы от ногтей, которые приятно саднят в прохладе офиса. Сердце разгоняется в бешеной скорости, когда очередной гортанный стон уже не получается в себе подавить: Рюноске делает слабое движение бёдрами, вызывая легкое трение о его собственный изнывающий член, и Ацуши слабо качает головой, теряя контроль над телом. Его голос хрипит, опускаясь ниже от переполняющей жажды большего, когда он произносит: — Пальцы… Хочу, — прижимается ягодицами к его тазу, роняя вниз лицо, и слабо шепчет: — что-нибудь… Сделай что-нибудь уже… Акутагава довольно хмыкает, оставляя мольбы Ацуши без ответа. Тот теряется в новых ощущениях, вспоминая, как приятно ощущались его собственные пальцы от стыдливых мыслей о том, как грязно они с Рюноске целовались в подворотне. О том, как колено Акутагавы тогда зависло между его ног, вынуждая стоять на цыпочках, лишь бы не сдаваться возбуждению так быстро. О том, как приятно было стонать его имя ночью, когда жар отказывался спадать, а страх быть пойманным окутывал изнутри, лишь распаляя и так невыносимую дикость до предела. Теперь он хочет почувствовать пальцы Акутагавы в себе. Хочет, чтобы его длинные пальцы выбили из него каждое нелепое признание, сокрытое глубоко в груди, пока он не попросит о большем, пока не будет извиваться прямо на столе, лишь бы продолжить чувствовать себя так же хо-ро-шо. — Туго… — предупреждает он рваным шёпотом, вжимаясь тазобедренными косточками в твёрдую поверхность, которая, вероятно, оставит потом алые следы. — Нужно что-нибудь… И — ах, — вся эта проклятая неподготовленность лишь сильнее срывает покровы. То, как неловко Ацуши выгибается в спине, изнемогая от желания, то, как от грубой хватки на бёдрах его почти тошнит от удовольствия и стыда из-за того, что его член капает на пол от ощущения чёртовой боли. Акутагава слишком грубый, слишком нетерпеливый: его руки бороздят по ящикам коллег в поисках чего-то, что могло бы сойти за лубрикант. В одном из столов, на котором рамочка с фотографией женщины в белом халате, он находит маленькую бутыль с чем-то, напоминающим охлаждающий гель, и тогда же на пробу смачивает пальцы. Оно не щиплет: Ацуши втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда к разгоряченной плоти и входу прикасается нечто холодное, а пальцы Акутагавы в дразнящей манере кружатся вокруг пульсации, словно выжидая подходящий момент. — Чего ты ждёшь? — от нетерпения Ацуши рычит, сильнее вжимается в стол, пока его руки приятно заламывают за спиной, отрывая от злосчастных бумаг, превратившихся в смятое нечто. — Вставь уже… Акутагава, я клянусь- — Терпение, — грубо отрезает он, резко вгоняя один палец внутрь, заставляя Ацуши тут же задохнуться от нахлынувших ощущений. В узкой влаге длина проскальзывает до фаланги, там же оставаясь. — Или хочешь, чтобы пёс и трахал тебя, как пёс? Ацуши не хватает воздуха, чтобы промямлить ответ или проскулить. Он вбирает оставшийся в лёгкие, лишь бы не рухнуть прямиком на стол без сознания от переизбытка чувств, и от нахлынувшей боли устало прикрывает глаза, стараясь сосредоточиться на движениях. Его бёдра медленно поддаются назад, насаживаясь на длину пальцев, когда через время подключается второй, упорно растягивающий вход. — Теперь ты надумал быть послушным свидетелем? — спрашивает вновь у самого уха, нагло вгоняя пальцы глубже с резким уклоном, от которого у Ацуши вдруг начинаются трястись ноги. Он снова опрокидывает голову, от беспамятного наслаждения роняя слюну на бумаги под собой, что расплываются в глазах беспорядочными смазанными буквами. — Что скажешь? — Да! — вскрикивает, когда пальцы снова загоняются внутрь, заставляя от грубой, но приятной боли смиренно прикрыть глаза. — Боже, да! Пожалуйста, быстрее… Руки приятно побаливают, когда Акутагава крепче сжимает запястья. Заломленные за спину кости постепенно дают о себе знать, пока кончики конечностей немеют, постепенно столбенея волной по всей длине, из-за чего Ацуши всё сильнее захлёбывается в ощущениях. Остальное тело тоже немеет, словно хочет, чтобы он концентрировался лишь на ритмичных, грубых движениях, что разрывают его изнутри одними лишь пальцами, едва ли касаясь нужной точки, которая выбивает из колющей груди громкий вскрик. Смазка обильно стекает вдоль напряженных ладоней, пока Ацуши бессвязно бредит, мечтая хоть на секунду к себе прикоснуться. Его член остаётся без должного внимания, лишь дёргается и отвечает на стимуляцию, пока Акутагава не выпускает пальцы изнутри с протяжным довольным мычанием. От ощущения пустоты Ацуши неприятно выдыхает, спуская с губ что-то похожее на капризный скулёж, прежде чем головка члена дразняще касается вновь суженного прохода. — Волшебное слово? — издевательски шепчет Рюноске, обдавая шейные позвонки ошпаривающим кожу дыханием. — Что скажешь, Джинко? — Трахни меня, а потом я плюну в твой наглый рот, если сделаешь хорошую работу, — на выдохе отвечает Ацуши, бедрами подаваясь навстречу. — Или ты ждёшь моей команды, тренированная псина? Он не настолько низко пал, чтобы умолять о своем исступлении. Однако команды для Акутагавы оказывается вполне достаточно. Рюноске вбивается в него грубо и неожиданно: Ацуши вскрикивает, когда вся длина входит до упора с одним резким толчком, из-за чего его локти сгибаются, а нижняя часть тела теряет контроль над собственным весом, оставаясь зажатой между чужим телом и твердой, уже нагретой поверхностью. Времени привыкнуть почти — до изнеможения — не хватает, потому что движение возобновляется всего через пару мгновений, сопровождаясь тихим утробным рычанием где-то в затылок. Ацуши чувствует, как он покрывается испариной. Как верхняя одежда прилипает к влажной коже, как со лба капельками стекает пот: те остаются прозрачными кляксами на уже бесполезных отчетах, сливаются с вязкой слюной, которая вытекает у Ацуши изо рта, когда он обессиленно роняет голову на твердую поверхность. Стыдно лишь от того, что на манер грубых и рваных толчков Ацуши не находит в себе ни сил, ни желания остановиться: его зубы погружаются в уже измученные губы, чтобы так усилить приятное жжение, пока член входит всё глубже, заполняя его изнутри. Всё так, как Ацуши и хотел. Так, как он заслужил. Так, как ему жизненно необходимо — по-зверски, с необузданной дикостью, с вожделением, которое нигде, кроме черных глаз Акутагавы, не сыщешь. От собственных стонов кружится голова, пока в натруженном горле рождается очередной хрип, переходящий в тихую мольбу, что приобретает форму чужого имени. Зрение расплывается от блаженных слез, потому что бёдра не могут прекратить толкаться навстречу: от сильных ударов кожа на ягодицах расцветает ярко-алыми пятнами, от которых мурашки идут вверх по изогнутому позвоночнику. И Ацуши не сдерживает крик, не сдерживает приятное рычание, когда Акутагава опускается ниже к его шее, когда между толчками вгрызается зубами в манящую кожу, пахнущую смесью из пота, крови и нежной лилии. Так хочется её осквернить, так хочется со своим запахом смешать — лишь от одной только мысли пальцы в покрасневшую плоть впиваются всё глубже, будто царапинами высекая принадлежность. А воздуха не хватает, ведь даже когда Ацуши привыкает к скорому ритму, его грудь сжимает в тиски. Тазобедренные косточки с каждым толчком бьются о край стола, превращая кожу на них в рваное полотно, и от животной саднящей боли остается лишь закатить глаза, чтобы не сойти с ума от ощущений. Боль слишком ему знакома. Боль слишком ему приятна. Лишь поэтому Ацуши проигрывает, когда холодная ладонь Акутагавы опускается на разгоряченную шею, подтягивая шипастый ошейник, и сдавливает вместе с ремешком, сдирая пальцы в кровь. От нехватки кислорода на искусанных губах появляется улыбка, а глаза уплывают куда-то в непроглядный туман: грудная клетка вздымается с приятным хрипом, а бёдра продолжают из последних сил толкаться навстречу Рюноске, приближая скорую разрядку. — Ты ведешь себя так замечательно, — вдруг шепчет он, медленно подводя к самому краю. И этого достаточно, почти достаточно, чтобы Ацуши взвыл, умоляя ускориться. И тогда долгожданная разрядка становится всё ближе, ведь холодное касание обхватывает его член, проводя ладонью по всей длине, размазывая изобилие смазки, из-за чего Ацуши, наконец, начинает поскуливать, не выдерживая и вгрызаясь в костяшки на дрожащей руке. Толчки становятся хаотично-быстрыми — времени на то, чтобы сделать вдох, перестает хватать, а стоны вырываются бесконтрольно, почти заставляя задохнуться в собственных слюнях. Тогда Ацуши лишь чувствует, как особенно сильный толчок входит глубоко, и его живот втягивается в судороге, потому что изобилие чувств наконец переполняет его через край, доводя до рваного оргазма. Он изливается Акутагаве в ладонь, чувствуя, как через несколько толчков тот тоже достигает пика, и от заполнившего его тепла Ацуши сжимается, чем вырывает у Рюноске протяжный гортанный стон. Ноги окончательно перестают держать: Ацуши висит, подобно тряпичной кукле, и держится лишь за счет стола и веса чужого тела, которое на себя перенимает всю последнюю дрожь и испепеляющее тепло, пока его дыхание наконец не вернется в норму, а судорога не покинет измученные руки. Он приходит в себя лишь через время, — за которое, кажется, успел потерять сознание, — а после поднимает голову, чувствуя, как на щеке жжется отпечаток смятой под ним бумаги. — Ты… — Рюноске произносит на последнем издыхании, роняя подбородок на его плечо, и медленно придвигает к себе стул, на который роняет их тела. Ацуши опускается вместе с ним, ещё желая чуть сохранить в себе ощущение заполненности. — Испортил все мои отчеты. Ацуши непонимающе моргает, переводя усталый и расплывчатый взгляд на ужас, что остался на столе, и удивлённо размыкает бледные ресницы, замечая в папке плывущие чернила и рваные страницы, что теперь заменяют прежде аккуратно собранное досье. Сил хватает лишь на то, чтобы виновато улыбнуться, откидывая голову, и прошептать проклятое: — Не переживай, детектив. Я помогу тебе написать новые, — его влажный висок прижимается к чужой щеке, плавясь от подобия ласки. — Все-таки… Я обещал тебе заполнить пробелы по этому делу. Твоя тактика помогла мне многое вспомнить. Рюноске неверяще усмехается, резко вбирая воздух в грудь: — Ненавижу проклятую бумажную работу.

***

— Куда пропала вся моя папка с отчетами за последнюю неделю?! Ацуши устало зевает, отпивая последний глоток кофе, и медленно поднимается со стула, закрывая досье. — Желаю удачи в поисках, Куникида-сан, — он вежливо отвечает, услужливо кланяясь, и дожидается, пока Акутагава накинет плащ. — Сэмпай, я уверен, что они где-то здесь, — безразлично бросает тот, небрежно поправляя галстук на рубашке, на что мужчина неодобрительно хмыкает. — Они не могли испариться. Проверьте в стопке с черновыми вариантами, может быть их туда случайно положила секретарь. Куникида лишь устало вздыхает, поправляя съехавшую вниз по переносице оправу, и очень напряженно открывает ноутбук. — Утро не задалось, — скучающе протягивает Йосано, опускаясь на кресло, и откидывает голову в сторону младшего коллеги. — А вы как, Акутагава-кун? Есть успехи по делу? — Всё замечтательно. Мы закончили. Ацуши тихо хмыкает, застегивая пальто. — Осталось просмотреть отчет ещё пару раз на наличие несостыковок и… — он зевает, прикрывая рот рукой, и устало потирает глаза. — Мы работали всю ночь, так что остальное будет готово завтра. Благодарю за встречу. Ацуши снова кланяется, направляясь к выходу из офиса, и оставляет Акутагаву позади с коротким и лаконичным «буду ждать внизу». Рюноске медленно кивает, и, прощаясь с коллегами, следует в коридор. Лишь Расемон, игриво поддразнивая стопкой до боли знакомых бумаг, прощается на манеру машущей ладони, прежде чем дверь закрывается, а шаги в коридоре превращаются в быстрый, грохочущий бег. В офисе повисает гробовая тишина. Куникида постепенно краснеет лицом от набухающей злости и подрывается с места прямиком к открытому окну, чтобы на всю улицу прокричать: — Акутагава! Так вот где мои чертовы отчеты?! Ацуши лишь складывает руки в извинении, выкрикивая что-то похожее на «это был несчастный случай!», пока бледные ленты не закрывают ему рот, а ноги не ускоряются, чтобы сегодня их точно никто не поймал. Утро обещает быть утомительным.