we fall apart as it gets dark
28 января 2026 г., 01:44
Хлёсткий звук пощёчины раздался в гуле коридора, став знаком для толпы помолчать. Щёку адски прижигает, боль нарастает постепенно, волнами, разнося по венам злость и негодование, чувство уязвлённости. Обиду, острое ощущение несправедливости. Рука тянется к лицу, пальцы аккуратно проводят по болезненной точке, останавливаясь у контура губ, собирая небольшие капельки крови. Мир вокруг в такие моменты словно перестаёт существовать: в ушах звон, перед глазами слегка плывёт, все подозрительно замедляется. Только кровь на кончиках пальцев все ещё вполне реальная. Уилл морщится от неприятного жжения и привкуса железа во рту.
«Сраный педик!» — доносится в очередной раз под чье-то улюлюканье. В голове лишь закрепляется мысль, что кто-то, помимо Векны, побывал у него в голове. Парню ничего не остаётся, кроме как хмыкнуть, приложить руку к разбитой губе и пойти дальше под поток едких комментариев в спину.
Бесполезно уже в который раз прокручивать в голове вопрос «за что?», когда ответ стабильно один и тот же: «просто так». Просто невозможно всем понравиться. Даже если бы все вокруг знали, что Уилл участвовал в спасении мира от катастрофы, это бы не изменило спорного отношения некоторых в его сторону.
Он просто хотел бы поскорее вернуться в Калифорнию, продолжить спокойную жизнь там, где не знают о его пропаже. Там, где не знают о его прошлом. Возможно, начать жизнь заново в более лояльном обществе. И, может быть, без ощущения тяжести на сердце от слишком долгого молчания.
Руки начинает слегка потряхивать, а паника нарастает лишь больше. Под чёлкой начинают появляться первые бусинки пота, в ушах так и не прекращается навязчивый звон. Мысли же будто напрочь выбило из головы, оставляя лишь фрагменты жутких воспоминаний, которые, как будто, уже стали выглядеть слишком реальными. Слишком болезненными и тревожными. Уилл понимает, что ему начинает не хватать воздуха.
Уилл прячется в радиоклубе, осев на пол у стола. Тяжело дышит, тихо скулит, старается унять дрожь и остановить бесполезные холодные слёзы, падающие на такие же холодные руки. За пару месяцев он очень даже привык прятаться и справляться с приступами паники в одиночестве. Как это делал после ужасных кошмаров, когда перестал просить помощи у Джойс или Джонатана. Просто нужно немного выплеснуть эмоции, заглушить навязчивые мысли и глубоко дышать. Дышать.
Дышать не получается. Выходят лишь судорожные всхлипы и ощущение удушья, оседающее где-то в груди. Уилл вскидывает голову к потолку, стараясь глубоко вздохнуть, сжимая руки в кулаки до красных отметин на ладонях. Он хватается за рубашку, случайно отрывая самую верхнюю пуговицу, освобождая шею как только возможно.
Дышать выходит лучше, но все ещё слабо. Перед прикрытыми глазами всплывают образы Изнанки и… того самого изуродованного лица, нависающего над ним. Уилл утирает рукавом рубашки слезы, смотрит на рукав, и видит кровь.
Нет, это нереально. Он мёртв. Уилл видел собственными глазами, он мёртв.
Тихий надрывающийся шёпот разносится по маленькой, плохо освещённой комнате, и Уилл вновь смотрит на рукав. Крови нет. Вздох снова даётся легче. Он считает до десяти, снова и снова, совершенно сбившись со счета, пока не ощущает, как сильно высохли его губы. С каждым днём возвращать себе самообладание в полнейшем одиночестве становилось все труднее и труднее, однако и пожаловаться некому. Формально, есть кому, ведь «друзья не лгут», но Уилл Байерс — все ещё оставаясь Уиллом Байерсом и не изменяя себе — предпочитает справляться своими силами. Он знает, каково остальным ребятам из партии. Все они пережили примерно одно и то же и лишний раз напоминать об этом не хотелось.
Его бы поняла Оди. Но Оди больше с ними нет. Это осознание бьёт его и без того хрупкий разум ещё сильнее.
Он закрывает лицо руками и начинает шептать детские считалочки. Старается вспомнить все, что ему рассказывала мама. По несколько раз сбивается и начинает заново, в хронологическом порядке. Наконец, паника его немного отпускает, и он может сфокусировать взгляд, унять бешеную тряску по всему телу. Уилл приподнимается, утерев лицо рукавом рубашки ещё раз. В этот же момент в пустующую комнату проникает полоска света от неожиданно открытой двери, за которой показалась макушка Дастина. Байерс торопливо поправляет одежду и выдавливает приветственную улыбку, которая выходит довольно грустной на его измученном бледном лице.
Парень радостно машет ему в ответ.
— Ты здесь один, что ли? — Хендерсон оглядывается по сторонам, убедившись, что его друг один.
— Как видишь, — голос Уилла сдавленный, задушенный, сиплый, он сам его не узнает.
Дастин проходит дальше, включая настольную лампу и скидывая рюкзак с плеч на пол. Он тяжело вздыхает и задумчиво стучит пальцами по дереву пару секунд.
— А остальные? Ты с ними разговаривал?
Байерс притуплено и заторможено смотрит на него, мотая головой в отрицании. Мир перед глазами снова начинает слегка плыть. Только в этот раз в ушах стоит не звон, а странный белый шум, который Уилл с охотой слушает после бессонной ночи и кучи стаканчиков дешёвого кофе. Кажется, Хендерсон что-то ему рассказывает. Его спокойная — все ещё слегка шепелявая — речь сейчас очень похожа на шелест радио в машине Джонатана. Вроде, тогда они с братом ездили по ночному городу и половину ночи разговаривали. Так много говорили, что даже во рту пересохло. А из приоткрытого окна ветер приятно щекотал лицо. И вокруг волшебно пахло зноем, свежей травой, горячим асфальтом и немного выпечкой. В ту пору не было демогоргонов, Векны, Изнанки и чувства исступления от невозможности сознаться всем в том, кем ты являешься. Тогда единственной проблемой было не угадать, когда мама и папа перестанут ругаться и случайно вернуться к моменту разгара их ссоры.
Губы Байерса дёргаются в подобии улыбки, и он отключается.
Но не готов доверить целиком и полностью все секреты.
Парень неуверенно, трясущимися руками расстёгивает верхнюю пуговицу новой рубашки. Оценивающе скользит по себе взглядом в зеркале и нервно застёгивает назад. Он не хочет выглядеть, как… они. Как те, к кем он себя давно причислил, но всё время уходил от правды и скрывался. Такими же трясущимися руками он тянется к гигиенической помаде, на пробу проводя по пухлой нижней губе. Пальцы словно запутались, и он выронил тюбик из рук, вновь смотря на себя в зеркало. Уилл хочет выглядеть красиво, но боится.
Боится правды, боится, что его осудят даже близкие. Возможно, семья и догадывалась. Возможно, и друзья догадывались, но отчаянно открещивались от этой мысли. А Уиллу от этого не легче. Он бы хотел признаться, хотел бы рассказать вообще всему миру, ведь, казалось бы, в этом нет ничего постыдного, так?
Ещё как есть. И сколько бы Робин ни пыталась убедить его в обратном, сколько бы ни наталкивала на мысль о необходимости принять себя таким, какой он есть, у него не выходило. Паника лишь усиливалась и подкреплялась ночными кошмарами, которые повторяли один и тот же эпизод. Именно тот, что показал ему Генри. И сейчас, стоя у зеркала, битый час рассматривая себя и оценивая, Уилл понимает, что не может сделать ничего, чтобы выглядеть, по своему мнению, хоть на какую-то сотую более нормально. Так, как это принято в понимании традиционного общества.
Ему не раз говорили, что он действительно красивый. Это часто любят повторять его друзья. Ему даже подкидывали записки в шкафчик. Проблема в реакции Уилла на такие, казалось бы, простые комплименты: ему приятнее слышать их от мужского пола. И, когда его хвалят именно мужчины, он краснеет, мнётся, смущается, чешет затылок, притупленно буравит взглядом пол.
Это неправильно. Но неправильно в чужих головах, которые давят на него, наседают и навязывают мысль об этой неправильности. Парню казалось чертовски правильным, когда Робин поцеловала Вики. Это выглядело искренне, красиво, воистину нежно. Почему же он не может позволить себе так же? Просто отпустить ситуацию, не обращать внимания на чужие возгласы, жить и любить тех, к кому он расположен?
Потому что вряд ли сыщет взаимности. Уилл уже совершил ошибку, от которой едва ли сможет оправиться, только если не оборвёт любую связь с Хоукинсом и живущими здесь людьми. С одной стороны, это очень эгоистично, а с другой — будет ли кому-то в тягость его отсутствие? На носу выпускной, тревога перед поступлением и переезд в другие города на учёбу. Новые люди, другие возможности, иной менталитет, нежели в маленьком провинциальном городке штата Индиана. Но именно здесь, в этом городке, хранится так много воспоминаний. Да, много ужасных. Но так много тёплых, трепетных, родных. И любимых.
Он трясёт головой, отгоняя наваждение. Время подходит к вечеру, и парень спешно берет с подоконника картину, бережно сворачивая в рулон.
Байерс обречённо выдыхает, истерично взлохмачивая волосы, смотрит на лежащий среди кучи одежды тюбик гигиенической помады и неуверенно его поднимает. Он проводит гигиенической помадой по верхней губе, отчаянно стонет от чувства неопределённости, и кидает тюбик в другой конец комнаты.
опрометчиво оставив дом на его попечение.
Ему восемнадцать и всё кажется таким вседозволенным. Целых восемнадцать, с ума сойти можно. Как будто всего-то вчера они компанией сидели в его подвале, судорожно кидая кубики и кастуя атаки под очередную детально прописанную лично Уилером кампанию. Улыбка кривится в очередной раз, становится надломленной.
Кажется, он сбился со счёта времени: эти таблетки дают сильный эффект на пару с виски. Вроде, парень лежит так уже несколько часов. А скоро пообещали прийти его друзья, что, казалось бы, здорово, но так чертовски невовремя. Майк невпопад смеётся и перекатывается на другой бок, бездумно зарываясь лицом в подушку. Он не может перестать смеяться от бредовости своей жизни.
Он совершенно не понимает, как изначально во всё ввязался, что им двигало, помимо детского интереса. Не понимает, что происходит у него в голове. Не понимает своих собственных чувств, которые сменяются чересчур быстро. Сначала, вроде, он даже весел, искренен. И практически сразу следом ощущает комом в горле застрявшее странное отвращение, желание выплюнуть из себя все внутренности. Смех обрывками выходит из горла, уродливо обращаясь в надрывные всхлипы.
Как он допустил, чтобы его близкие так страдали? Все эти шесть лет всё, что он мог — это смотреть и беспомощно махать руками, хотя всегда был негласным лидером. Казалось бы, если судно идёт ко дну, то капитан вместе с ним? Отчего-то Майк всё ещё не на дне, а значит и капитаном не был никогда. Из горла вырывается первый протяжный всхлип, и парень прижимает подушку к себе сильнее, принимая позу эмбриона.
«Помнишь, как ты смотрел, как корчится в судорогах Уилл? И истерично думал о том, как ему помочь, но просто бегал из стороны в сторону? А помнишь, как не мог сказать Оди, что любишь её, когда это была едва ли не единственная вещь, в которой она нуждалась? Или как обвинил Уилла в том, что тот всё испортил, хотя тот усердно старался вам не мешать? Помнишь же, что это был за день? День его рождения…»
— Хватит, прекрати… — шепчет Майк, хватаясь за голову и делая прерывистые вдохи-выдохи.
«А помнишь, как еле выдавил из себя признание в любви? Ведь эти слова ты хотел сказать другому человеку, но всегда так отчаянно боялся мысли о неправильности чувств, внушал себе, что ты нормальный, и пользовался чем? Конечно же безоговорочным доверием бедной асоциальной девочки, выросшей в чёртовой лаборатории! Та ещё комедия, не правда ли? И ты называешь это искренностью? Смеешь говорить, что друзья не лгут? Таких лжецов и лицемеров, как ты, ещё поискать надо. Готов сделать всё, что угодно, только бы свою шкуру спасти. И ради чего? Чтобы лежать в своей комнате и бесконечно ныть? Какой же ты мерзкий».
— Это неправда! — он подскакивает, принимая сидячее положение и зажимает уши руками. — Уйди, уйди из моей головы, уходи… Хватит…
«Тебе никогда не хватит. Идиот, это твоя же голова, твои же честные мысли. Или даже за них ты не готов нести ответственность? Вот было бы здорово вечно жить детством, бесконечно играть в своём подвале, никогда не взрослеть, да? А уже пора. Тебе больше не двенадцать. Детство стремительно заканчивается, а ты всё, как заевшую пластинку, крутишь в своей бездарной голове воспоминания о том, как же круто кидать двадцатигранник на дощечку. Какой же ты инфантильный придурок, не видящий дальше своего носа».
— Умоляю, прекрати… — горячие слёзы безудержно текут из глаз, и Майк не может сдержать сдавленного болезненного стона. — Я так больше не могу…
«Ты всегда боялся стать своим отцом, да? Так посмотри в зеркало: ты уже практически его копия! Осталось обстричь эти кудри, надеть очки и всё, прекрасная репродукция. Ты уже такой же жалкий, безэмоциональный сухарь, которому совершенно насрать на всё. Ты проживёшь, в конечном итоге, точно такую же жизнь: рутинная работа, нелюбимая жена, якобы полная семья и парочка молокососов, которых ты оставишь полностью на попечение жены. И эта дамочка тоже не будет тебя любить в ответ, каждый день думать о бессмысленности вашего брака. Американская мечта, ну просто восхитительная семейная идиллия! О, ты этого заслужил, бесспорно заслужил. За все те страдания, которые ты причинил невинным людям, искренне любящим тебя».
Это была ловушка. Ловушка из его же собственного тела и разума, которые взбунтовались и вышли из-под контроля. Мысли, быстрые и острые, как осколки стекла, пронзали мозг, не оставляя ни одной целой, понятной идеи, кроме одного — животного, всепоглощающего ужаса. Ужаса перед тем, что это никогда не закончится. Что он навсегда останется здесь, в этой липкой, деформированной реальности, где даже собственные руки на груди кажутся чужими, холодными щупальцами.
Он обессиленно и задушено воет, моля высшие силы, чтобы эффект от этих странных таблеток Аргайла закончился как можно скорее. Парень с силой бьёт себя по щекам, старается восстановить дыхание и остановить этот поток бесполезных слёз. Пальцами цепляется за покрывало, сжимая и разжимая в руке, а поплывшим взглядом ищет точку, на которой сможет сфокусироваться. Вокруг столько мелочей, вплоть до парящих кругом пылинок, и ни одна не может удержать внимание. У него не выходит и он, ругаясь себе под нос, пробует ещё раз. И ещё раз. И хер-его-знает-сколько-ещё-раз, пока дверь в его комнату не приоткрывается. И он видит каштановую, слегка растрёпанную макушку.
— Майк? Я стучался полчаса, ты не открывал. И вообще дверь не закрыл, — Уилл аккуратно приоткрывает дверь сильнее, заглядывая в комнату. — Ты спал или… — его (как всегда) ласковый взгляд изучающе пробегает по другу. — Что с тобой?
Байерс аккуратно, нерешительно проходит в комнату, смотря на Уилера, как на загнанного, забитого зверя.
— Я… — голос предательски его выдаёт, как, в целом весь внешний вид, а эффект от таблеток делает друга не просто привычно солнечно ярким, а ослепительно ярким, как луч. — Уилл, я съел какие-то таблетки, — парень откидывает голову назад, истерично смеясь и переменно с этим надрываясь.
Лицо Уилла искажается в гримасе ужаса.
— Какие, чёрт возьми, таблетки, Майк? И почему тут пахнет алкоголем? — он оглядывается по сторонам, замечая в бутылке виски лишь половину содержимого.
— Я их достал из бардачка Аргайла, ещё давно. Хрен знает, я не помню, что это. Но меня… накрыло, — Уилер рассеянно машет руками из стороны в сторону. — Ты всегда так светился?
Уилл делает пару более уверенных шагов и сокращает расстояние между ними, присаживаясь рядом, на кровать, берёт друга за предплечье.
— Что происходит? Ты можешь мне рассказать? — он делает паузу и пальцами сжимает переносицу. — Нет, Майк, я никогда не светился или что-то типа того.
Парень запускает руку в спутанные чёрные вихри кудрей и откидывает их назад, наконец сфокусировавшись на сидящем напротив Уилле.
— Наконец-то… я так чётко вижу тебя, — он тянет руку к чужому лицу, невесомо касаясь пальцами носа, щёк и волос. — Охренеть, ты реальный. И ты правда светишься.
Байерс с непониманием смотрит в глаза напротив. Зрачки сильно расширены.
— Майк, если ты не ответишь на мои вопросы, мы пойдём с тобой купаться в ледяной воде. Точнее, только ты.
— Прости, прости, я не хотел тебя пугать. Я просто говорю, что думаю, — парень одёргивает руку. — Не надо купаться, я боюсь, от перепада температур меня накроет ещё больше. Оно должно пройти само. Я всё расскажу и всё сделаю, проси, что хочешь. Я так виноват перед тобой, Уилл. Ты самый замечательный человек, которого я только знаю, правда, я…
Ему не даёт договорить ладонь Уилла, зажавшая чужой рот. Сам парень слегка опустил голову, скрывая так невовремя проступивший румянец.
— Тише. Давай по порядку. Я слышал странные всхлипы, когда только зашёл. Ты плакал? — свободной рукой он смущённо теребит край покрывала. — И что значит «виноват перед тобой»? Я не держу на тебя никакой обиды или злости, ни в коем случае. Мы же всё решили, разве нет?
Уилер убирает руку друга от своего рта.
— Когда я принял эти таблетки, сначала всё было хорошо. Ну, знаешь… Хотя, откуда тебе знать, ты же ангел сущий и такой хренью не страдаешь… Ладно, так, — он набирает побольше воздуха в лёгкие. — Меня накрыло на несколько часов. Всё казалось таким красочным, ярким, классным, беззаботным. А потом… Эти мысли, их стало больше, — Майк сглатывает и оттягивает ворот и без того свободной кофты. — Как будто в моей голове звучал мой же голос, который говорил, какое я ничтожество, перебирал все разы, когда я ахуительно провинился перед Оди и… — его голова вновь поникает, — перед тобой. И, буду искренним, я согласен с каждым словом. Что я инфантильный, бесчувственный эгоист. Что я никогда не заслуживал быть паладином, тем более лидером. Целый месяц я был не на больничном, а лежал прямо здесь, — он хлопает по кровати, — и думал, какой же я жалкий. Я самый обыкновенный бесхребетный придурок. Я так виноват во всём, что случилось.
Он заканчивает речь со слезами, вновь пеленой вставшими в глазах, встречая такой же взгляд напротив.
— И я понятия не имею, как правильно выражать чувства. Я не умею этого делать, меня не научили, — Майк быстро утирает слёзы. — Всё, что я умею, — это портить отношения с теми, с кем никогда не хотел бы. И меня так давно преследует ощущение, будто некоторые мои чувства совершенно… Совершенно…
— Неправильны, да? — пришла очередь Уилла опускать голову ниже.
Парень вздыхает и кивает, одними губами шепча «да».
— Ты понимаешь, что всё это неправда? — тихо начинает Байерс. — Путаться в себе — это нормально, даже неизбежно, — немного осекается, находя слишком по-злобному ироничным, что эти слова говорит именно он. — То, что ты переосмысливаешь свои действия — это часть взросления. Ты испытываешь вину, которую не можешь искупить, не потому что ты инфантильный и стараешься держаться за прошлое, а потому что очень хочешь освободиться. Начать заново дышать полной грудью. Кому-то это даётся проще, если подобное происходило не раз. Это лишь… вопрос опыта, знаешь. И иногда важно услышать от других, что ты правда не виноват. И сейчас я не стараюсь обнадёжить тебя, я говорю всё это, потому что проходил через это.
Майк всё это время пристально смотрит на друга, на его спокойные жесты, отстранённый взгляд, бегающий от лица Уилера к стене и обратно. Смотрит и слушает его тихий, умиротворённый голос, слегка надрывающийся, видимо, из-за обилия эмоций. Когда он замолкает, Майк не может сдержать себя и заключает последнего в крепкие объятия, шепча многократное «спасибо», утыкаясь носом ему в шею и задыхаясь в таком родном запахе чистоты, чёрного чая и чего-то карамельного. Он так соскучился по этому аромату, тысячу раз себя проклял за то, что едва не забыл его. Его сердце чуть ли не вылетает из груди, когда он чувствует невесомое, нежное ответное объятие.
— Ты согласился поговорить со мной, когда будет удобно. Помнишь, в тот день, когда ты упал в обморок? — Майк задумчиво и — наконец-то — умиротворённо перебирает между пальцев каштановые отросшие прядки. — Я не настаиваю, просто мне важно, чтобы ты не закрывался в себе и высказал всё, что думаешь.
В ответ на его слова парень тяжело вздыхает, опуская подбородок на плечо Уилера.
— В тот день… — старается подобрать правильные слова, чтобы начать, но следом думает, действительно ли сейчас это так важно. Он выдерживает недолгую паузу и соглашается с мыслью, что сейчас правда стоит быть искренним. — Меня задирал Трой. Я поговорил с каким-то парнем из его компании, а он… Взъелся на меня. Не знаю, что с ним произошло, но я как будто красной тряпкой перед ним помахал. Он начал меня отталкивать, плеваться жёлчью, оскорблениями. Говорить, что я… — в последний раз тяжело сглатывает, — ...говорить гадости. А потом ударил. Хотя я просто разговаривал с другим человеком. И потом у меня началась паника, очень сильная. Я побежал в радиоклуб, чтобы успокоиться, но, видимо, так перенервничал, что просто вырубился.
Всё это время Майк лишь крепче стискивал его в объятиях, надёжнее прижимая к себе.
— Это же не первый раз, когда он тебя задирает, верно? Ответь мне честно.
Уиллу ничего не остаётся, кроме искренности.
— Нет, не первый. Это происходило достаточно часто после того, как ты пропал на месяц.
Руки, обхватывающие его спину, переместились на шею и голову, пальцы с дрожью вплелись в каштановые пряди.
— Клянусь, я переломаю им руки, даже если в ответ они сломают мне ноги. Ты не заслужил всего этого, — голос Майка хрипит от переизбытка эмоций, к которым он так очерствел за последнее время. Чувство острой несправедливости, сожаления, злости — всё смешалось в один коктейль, будто бы готовый взорваться в любой момент.
— Не думай об этом, — Уилл нехотя и мягко отстраняется, выскальзывая из объятий. — Сейчас всё спокойно, а мы скоро выпустимся и больше не пересечёмся с этими людьми. Давай лучше спустимся в подвал, я помогу тебе его украсить? И ты встретишь своё восемнадцатилетие так, как хотел? — он опасливо кладёт свою ладонь на ладонь Майка, чуть огладив её пальцами в жесте успокоения.
Карие глаза падают на их совмещённые руки, и он мягко улыбается.
— Да, конечно. Пойдём.
***
Привычные краски комнаты расщепляются на хаотичные пятна. Сгорбившаяся фигура сидит на кровати, пытаясь усилием воли собрать распадающийся мир воедино, но образы лишь уплывали дальше, омрачая воспоминания. За окном медленно светало, и этот тусклый свет не освещал, а лишь подчёркивал пустоту, заполнившую пространство вокруг. Всё, что оставалось, — это тишина, давящая на виски, и холодок от стекла стакана в пальцах, которое сжимали тонкие пальцы, будто пытаясь удержаться за что-то реальное в этом расплывающемся на глазах существовании. Который день Майк проводит в чувстве вины. Глобальном, охватывающим абсолютно все периоды, начиная с похищения Уилла. Он перебрал в голове абсолютно все варианты, как мог бы спасти всех своих близких, но в конечном итоге останавливался на мысли о собственной ничтожности. Который день шторы в его комнате плотно закрыты, а свет проникает лишь когда малышка Холли заглядывает к нему без стука и спрашивает, не голоден ли он. Или когда он встречает переливающиеся лиловые рассветы с отцовской сигаретой (которые он так тщательно прятал от детей) между тонких пальцев. Он лежит и смотрит в потолок, бесконечно прокручивая абсолютно все воспоминания за последние пять лет. Веки устали даже просто подниматься, не то что смаргивать новый поток слез. Истерики уже совершенно бесполезны. Вокруг уже давно не царит беспорядок: все вещи разложены по местам, только сильно запылились. Майк не касался большинства из них уже пару месяцев. И Майку хотелось бы хотя бы поспать больше, чем пара часов, чтобы его просто не донимали ненужными вопросами о самочувствии, не предлагали никакой помощи. Он считает, что он не заслужил ничего хорошего в свой адрес. Даже наносить себе увечья не станет забытием. Майк понимает, насколько это бесполезно и провокационно. Он бы хотел просто бесследно исчезнуть, не оставив ничего после себя. Он сожалеет, что это невозможно. Он просто жалок, ему всего лишь повезло вовремя поднять панику. Вот о чем он постоянно думает. Просто повезло встретить в лесу странную девочку, которая подарила первую влюблённость, незабываемые бабочки в животе и кучу подростковых вылазок. Или любовь? От неоднозначности становилось лишь хуже. Как он может задаваться вопросами о глубине чувств к человеку, которому перед смертью признался в любви. Друзья же не лгут, верно? Голова подкидывает обрывки воспоминаний той ноябрьской ночи. Как Оди ему солгала, что лучше всех всегда её понимал именно Майк. А что же он? Да никогда они друг друга не понимали, не хотели понимать. Хотели лишь ощущать трепет и благоговение от первых, нахлынувших плотным потоком, подростковых взаимных чувств. От этого понимания становилось не легче. Получается, лгут. Сами того не подозревая. Но Майк никогда бы не солгал, что Оди ему безмерно важна, что он ей дорожит. Возможно, так же сильно, как и новообретенная семья. Но понимать её были в силах только члены её семьи. Часы на тумбочке противно пищат, и Майк с тяжестью тянет руку, чтобы их выключить. На автомате собирается, подбирая то, что попадёт первым в руки, берет рюкзак и спешно выходит, тихо закрывая за собой двери. В школе ему формально лучше, ведь напоминать друзьям обо всем случившемся своим мрачным видом оказалось бы равносильным эгоизму. Может, Майк и эгоист (он слишком долгое время им был), имел проблемы с пониманием чужих чувств (и даже своих), однако в последнюю очередь хотел бы причинять ненужную боль своим друзьям. Он видит спины Дастина и Лукаса, тяжело вздыхая и расправляя плечи, на подходе салютуя им. — Охренеть, это что, Майкл Уилер? Неужели вышел с месячного больничного? — Лукас отмахивается от его поднятой руки и подходит, приобнимая его и хлопая по спине. — Дастин, не поверишь, он реально живой, это не биоробот! Хендерсон широко улыбается, повторяя приветствие за Синклером. — Да ещё и оброс как! Снова отращиваешь свои шикар-рные кудри? Клянусь, я уже готов встать перед тобой на колени, — Дастин действительно встаёт на одно колено, прикладывая руку к сердцу. — Но, когда отрастишь, встану на оба и буду твоим верным пёсиком. Майк не может сдержать доброй улыбки. Ему определённо не хватало друзей весь месяц. Ах, да, они не знают, что все это время он не «болел», а лежал в свой комнате и переживал стадии неизбежного. И попеременно испытывал гордость за друзей, что так быстро встали на ноги и продолжили жить дальше, а не запираться в четырёх стенах, страдая от собственной жалости и выкуривая вторую пачку сигарет за день. Парень старается придерживаться компании весь учебный день, с усилием вникая в диалоги, стараясь выдавить из себя максимальную эмоциональную отдачу и интерес. В глубине души ему и правда интересно снова участвовать в жизни партии, и Майк бы и хотел делать искренне, попросту не получается. Он списывает это на недостаток времени, всё-таки, это его первый полноценный учебный день после месячной «реабилитации». Хотелось бы сказать, что часы пролетели незаметно, но это неправда. Майк регулярно проверял время, безучастно смотря на электронный циферблат. Минуты тянулись, словно патока. Он едва высидел пару уроков, очень стараясь вникать в темы, а мысли о предстоящих пяти часах пребывания вне своего мрачного кокона заставляли лишь тяжело вздохнуть. Так же будет только в первый день, верно? Что-то изнутри подсказало Майку, что нет. Вместе с очередным чувством незаглушимой пустоты прозвенел звонок. Уилер посмотрел вперёд себя и заметил, что не видит породнившейся каштановой макушки. Это не ускользнуло от Дастина и Лукаса, которые тревожно бросили, что пойдут искать Уилла и сообщат о возможной находке по рации. На их слова Майк кивнул, выскальзывая из кабинета и направляясь к туалетам. Холодные брызги как нельзя лучше помогают вернуться в реальность хотя бы на короткий промежуток времени. Майк охлаждает лицо снова и снова, пока не слышит из рюкзака перепуганный голос Дастина. «Я его нашёл, мы в радиоклубе! Черт, ребята, ему хреново. М-мне кажется, ему очень хреново, срочно принесите воды. Уилл упал в обморок». Что-то в его словах заставляет сердце Майка рухнуть в пятки. И ощутить одновременно с этим шок от того, что Майк все ещё способен переживать искренние эмоции. Он несётся по коридору, в панике ошибочно думая, что это очередные обрывки об Изнанке. Несётся так быстро, что в лёгких начинает гореть, и в этот момент проклинает себя за то, что начал курить. Парень буквально влетает в радиоклуб, случайно хлопая за собой дверью, и видит, как за одним из столов приник к полу Дастин. — Он давно упал? Ты его таким нашёл? — Майк падает на колени и судорожно копается в рюкзаке, доставая бутылку воды. — Нет, я успел с ним поговорить. Он мне даже отвечал, но потом резко упал. Черт, это так неожиданно было, — Хендерсон берет бутылку, открывает и брызгает на бледное лицо Уилла. — Не так, как… тогда. Не переживай. Я думаю, у него что-то происходит, что-то личное. И, может быть, от этого ему стало хреново. Карие глаза зацепились за свежее красное пятно на чужой щеке. Пальцы Майка аккуратно тянутся к его лицу, поворачивая голову Уилла немного в сторону. — Его били, — Майк стискивает зубы и играет желваками, неотрывно смотря на пятно. Хендерсон наклонился поближе и увидел то же самое. — Кому в голову придет ударить Уилла? Он и мухи не обидит, — Дастин насупился, с почти такой же злостью смотря на травму. Уилер ничего не отвечает на это, вместо этого беря бутылку и снова опрыскивая чужое лицо. — Ну давай же, Уилл. Не время спать, — он обхватывает его лицо руками, слегка потряхивая. — Дастин, достань где-нибудь нашатырь. Парень сразу подскакивает после этих слов и бежит к выходу. Майк тяжело вздыхает, приподнимая бессознательное тело и кладя к себе на колени, продолжая брызгать на лицо Байерса водой.***
Пейзаж за окном плавно меняется. Лицо приятно обдает теплым мягким ветром, а летний, словно бархатный, солнечный свет греет, ласкает. Вокруг пахнет уже не городской выпечкой и горячим асфальтом, а полевыми цветами. Джонатан, сидящий рядом, крутит колесико магнитолы, делая чуть громче. Его пальцы мягко стучат по рулю в ритм музыки, и он тихо подпевает. Уилл мечтательно улыбается, высовывая голову через открытое окно машины. Нос закладывает от свежего воздуха. Байерс улыбается и дышит через рот, улавливая каждую перемену в прекрасном запахе жаркого уютного пригорода. Джонатан аккуратно тормошит его за плечо, прося залезть назад. Уилл его неохотно слушается и снова юркает в салон. — Как думаешь, они уже закончили? — не поворачиваясь, спрашивает младший. Он видит, что закатное солнце уже скоро совсем спрячется, сменяясь на ночную синеву. — Хотелось бы, — с грустным смешком отвечает старший и нервно поправляет свою челку. — Но не знаю. Ты хочешь домой? Уилл широко улыбается и мотает головой в отрицании. — На самом деле, я бы так всю жизнь катался, — искренне, неторопливо и на выдохе произносит младший. Он слышит, как сбоку по-доброму усмехнулся Джонатан, и прикрыл глаза, наслаждаясь ароматами свободы, компанией брата и любимой музыкой в такой же любимой — пусть и потрепанной — машине. Кажется, начинается летний дождь. Он ощущает моросящие капли на шее и лице, снова слабо улыбается. Джонатан его снова потряхивает за плечо, опасаясь, что младший брат так и уснет в машине. Нет, не уснёт. Он просто наслаждается спокойствием, которого осталось так мало дома. Но старший тормошит его настойчивее, и Уилл с большой неохотой разлепляет отяжелевшие веки. Над ним склонился Майк, тревожно держащий его лицо обеими руками. — М-Майк? — голос снова хрипит. — Что ты здесь делаешь? Воспоминания обрывками восстанавливаются, и Байерс медленно осознает, что все это время не был вместе с братом. Он снова в радиоклубе. Ему снова семнадцать, а не одиннадцать. — Ты до чертиков меня перепугал! Дастин сказал, что ты упал в обморок. Я нёсся сюда как только мог! Ты… ты все не просыпался, я думал уже вызывать скорую. Слава богу, ты очнулся, — тараторит Уилер и, не удержавшись, крепко обнимает его, выбивая тихий вздох. Парень неловко приподнимается, высвобождаясь от объятий. — Прости, я не хотел вас пугать. Случайно получилось. Наверное, спал мало, вот и… — Уилл многозначительно обводит полулежащего себя. — Извини. Ты явно не этим должен был заниматься в свой первый учебный день после больничного. Майк хмурится и приоткрывает рот в недоумении. — Тебе не за что извиняться. Да и что за бред, я всегда буду переживать за тебя и стремиться тебе помочь. Ты мой лучший друг. В ответ на это Байерс неловко потёр затылок, слегка стукая друга по плечу. — Лучше скажи, кто тебе это оставил? Уилл с непониманием смотрит на лицо напротив. — О чём ты? — Об этом, — Майк уверенно берет его за подбородок, склоняя голову на бок, и аккуратно проводит пальцами по травмированной коже. — Кто это сделал? — его тон тут же сменяется на более глубокий, с нотками злости. — Это… да не так важно, не переживай. Просто маленький синяк будет. Я… наверное, слишком сильно приложился головой об пол. Уилер стискивает зубы, нервно выдыхая через нос. — Уилл, друзья не лгут, — он снова поворачивает чужую голову набок, рассматривая пятно ближе, почти вплотную. — Я же вижу, что это от ладони. Байерс нервно сглатывает. Открывает рот и лишь беспомощно шевелит губами, не в силах выдать ни звука. Лишь опечаленно закрывает лицо руками, тяжело вздыхая. Если он расскажет про того, кто его ударил, то придётся рассказать и о причинах, а он категорически не хочет говорить об этом именно Майку. Он чувствует, как его снова захлёстывает паника. — Э-эй, тише, не трясись, — Уилер с тревогой хватает его за плечи, утягивая в объятия. — Извини, я не хотел на тебя давить. Месяц в изоляции немного притупил меня. Ты можешь рассказать, когда захочешь и когда будешь готов, хорошо? Уилл неуверенно убирает ладони от лица и смотрит Майку в глаза, криво улыбаясь и кивая. — Ты можешь прийти в любое время, — очередная ложь Уилера: очень занимательно будет судорожно превращать вид комнаты в более надлежащий и не заброшенный, только чтобы Уилл чувствовал себя снова комфортно. — и всё рассказать. Я выслушаю, мы что-нибудь придумаем, обещаю, — очередная не-ложь Уилера: ради лучшего друга он готов получать по лицу, падать, вставать и снова получать, с гневом бросаться в любые драки. Его слова вызывают у Байерса тёплую улыбку и ответные мягкие объятия. Кажется, что только в эти несколько минут мир действительно успокоился и дал им хотя бы немного выдохнуть, не чувствовать роящиеся в голове мысли. — Майк, я нашел нашатырь! — запыхавшийся Дастин почти влетает в радиоклуб. — Ох, черт, нихрена себе, Уилл, ты очнулся! Чего ты так пугаешь? — он ставит бутылек на стол, подходя к друзьям ближе. — А ещё, прикиньте, походу у Лукаса накрылась рация. Хрен знает, батарейки сели или ещё что-то, но я его прибью! Теперь надо и его искать, а ещё… Слова Дастина снова приятно успокаивают. Он активно жестикулирует, жалуется на рассеянность Синклера, пародирует его голос. Майк и Уилл лишь тихо хихикают, наблюдая за этой картиной.***
Зеленеющая апрельская листва, яркими мазками расцветающая за окном, приятно шелестит. Створки окна едва приоткрыты, но сквозь него чувствуется свежий весенний запах оживающей заново природы. На подоконнике смиренно выжидает своего часа новая картина. Вокруг лежат краски, небрежно разбросана часть одежды, карандаши и пастель. В доме тихо, только проигрыватель негромко напевает знакомые рок-мотивы. Уилл крутится перед зеркалом, то причёсывая, то взъерошивая волосы вновь и вновь. Он битый час не может найти себе места, давно сложив все нужное перед выходом по местам, ему лишь остаётся судорожно заламывать пальцы и кусать губы. Ходит вперёд-назад, прокручивая в голове каждый фрагмент того, как лучше провести этот день, что можно добавить, а что следует убрать. На бумажном календаре несколькими красными кружочками обведено седьмое апреля. День рождения того, кому Байерс каждый год старается сделать самый лучший подарок. День рождения того, кому именно Байерс продумывает самые тщательные поздравления. День рождения того, кому он готов доверить свою жизнь.***
Потолок в комнате в этот раз словно двигается. Глупая улыбка сама расползается по губам на змеиный манер. Мало того, что потолок двигается, так ещё и меняет цвета: с грязно-бежевого на сизый, с сизого на ядовито-лиловый, закручиваясь воронкой прямо над изголовьем. Глаза наблюдают за этим дешёвым спектаклем с циничным любопытством постороннего, зная, что это лишь игра воспаленного сознания, химический бунт внутри черепа. Но знание это было абстрактным и бесполезным, как учебник по навигации в тонущем корабле. Улыбка застыла маской, будто отражённой в тёмном экране выключенного телевизора — кривой, чужой гримасой на знакомом лице. А потолок всё плыл и плыл, увлекая за собой в бездонную воронку последние остатки тверди под ногами, оставляя тело словно в подвешенном состоянии между приступом и прозрением, которые, в сущности, уже давно стали одним и тем же. Точно. Это же алкоголь и какие-то лёгкие таблетки, которые Майк ещё давно нашёл в фургоне Аргайла. Хорошо, что родители не видят этого, иначе до кучи назвали бы позорником. Хорошо, что они в принципе уехали,***
Магнитофон шелестит, проигрывая The Cure, The Police, Дэвида Боуи, Kiss и даже Мадонну. Разноцветные лампочки гирлянд плавно сменяют подсветку каждую пару минут. Вокруг всё так же уютно, но непривычно чисто: никаких (пока что) фантиков, смятых банок колы и бумажных стаканчиков, обилия картона и скомканных одеял. На столе расстелена цветастая скатерть, на диване покоится куча подушек, а ковры тщательно вычищены. Дверь в подвал открыта нараспашку, впуская как можно больше свежего воздуха. Затхлый, немного удушающий запах постепенно вышел полностью, заменяя его ароматом чистоты и лимона, что оказалось крайне непривычным. Уилл с облегчением выдыхает, почти любовно оглядывая плоды совместных двухчасовых трудов, вдыхая полной грудью свежесть вокруг, понимая, что так будет недолго. Парень отряхивает руки и поднимается наверх, в кухню, осматривая приобретённые (и крайне скудные) запасы для их уютной вечеринки. — Я, эм… Заморочился больше над запасами алкоголя, — чуть сипит Майк, заглядывая за чужое плечо. — Ничего не готовил. Думал доставку заказать. Байерс хмыкает и слегка улыбается. — Я могу что-нибудь придумать. Уилер комично поднимает руки вверх в сдающемся жесте. — Ни в коем случае не заставляю, но однозначно буду не против. Ответом ему служит слабый смешок, и Уилл уверенно берёт из небольшого продуктового пакета то, что ему нужно, кладя на доску. Он довольно криво — но однозначно с заботой — нарезает овощи, складывая в большую посуду, плавно переходя к готовке объемной порции сытных тостов, неоднократно пересчитав их количество, рассчитывая, чтобы всем точно хватало. Заполняет тарталетки наспех замешанной начинкой и ставит в духовку, параллельно раскладывая готовые тосты на широкую тарелку. Будучи в лёгкой спешке, он забывается, вслушиваясь в гитарные риффы The Police, настукивает ритм свободными пальцами, тихо подпевает и покачивает бёдрами, ощущая себя типичной суетной домохозяйкой. Его жутко смущает эта мысль, и он тут же прекращает. Это чувство неправильности внутри снова его осекает, оставляет горечь даже на языке, наставляя на мысль о том, насколько же он, наверное, глупо выглядит и странно себя ведёт. Парень стукает себя по лбу, напряжённо сжав челюсти, мотая головой и, уже рассеянный, возвращается к готовке. За спиной слышится глухой «пшик» и скрежет открывашки жестяной банки. Уиллу не нужно поворачиваться: он понимает, что Майк открыл пиво. — Тебе не кажется, что не стоит играться с градусами? — спокойно интересуется парень. — Забей, я сегодня в ударе, — хмыкает Майк и уверенно отпивает. — Ты будешь? Байерс закусывает губу, разворачивается к другу и, в конечном итоге, согласно кивает. Уилер протягивает ему закрытую банку. — Ты меня сегодня чертовски выручаешь. Век ведь вернуть не смогу, — он откидывает чёрные кудри от лица, с интересом и лёгким азартом разглядывая лицо напротив. Уилл делает два больших глотка, утоляя жажду после хлопотаний по дому. — Поэтому я и пришёл раньше всех. Знал, что нужно будет тебя растолкать, — он улыбается и делает третий большой глоток. На пару мгновений повисла лёгкая пауза, прерываемая теми же гитарными риффами the Police. — А я, знаешь, о чём подумал? — Майк прислоняется к кухонному столу, вертя банку в руках. Его взгляд стал рассеянным, будто он говорил не столько с Уиллом, сколько с кем-то внутри себя. — Ты сейчас тут всё это… накрываешь. Я хожу включаю музыку, что-то прибираю. Кругом мерцают эти чертовски красивые огоньки. И всё такое… правильное. А через три часа тут будет выглядеть как после рейда орков. И мы будем валяться кто где, и всё будет в крошках и в пятнах. И завтра утром ты будешь жалеть, что вообще затеял эту уборку. Уилл притихает, прислушиваясь. Горьковатый хмель на языке смешался со вкусом странной меланхолии в словах друга. — Ну и что? — наконец произносит он, пожимая плечом. Он аккуратно ставит банку и принимается вытирать руки о полотенце. — Значит, так и надо. Нельзя же всё время жить в… в идеальном музее. Иногда нужно, чтобы было как после рейда орков. Чтобы было видно, что тут кто-то жил. Веселился. Майк хмыкает, но это был не весёлый, а какой-то обречённый звук. — «Веселился». Крутое слово. А ты уверен, что мы ещё помним, как это — просто веселиться? Без того, чтобы всё время оглядываться? Без этой… — он бессильно махнул рукой, — …постоянной готовности к худшему? Тишина ощутимо сгущается между ними: казалось, что можно потрогать эту неприятную вязкость. Уилл смотрит на свои руки, на крошки на столе, на мигающие гирлянды, которые отражались в тёмном окне. — Нет, — тихо признаётся он. — Не уверен. Но, может, если достаточно долго притворяться… то станет немного правдой? Хоть на пару часов, — он очень хотел добавить «ради тебя и твоего праздника», однако снова словно онемел, а слова встали острыми иглами поперёк горла. Он поднимает взгляд и встречается глазами с Майком. В них не было прежнего азарта, только усталое понимание. — Притворяться, — протянул Майк. Он отпил ещё пива и покачал головой, тряхнув кудрями. — Ладно. Давай попробуем. Он пытается улыбнуться своей старой, мальчишеской ухмылкой, но она вышла кривой, с надломом. Уилл в ответ кивает и берётся за банку снова. Их взгляды встретились в молчаливом тосте — не за веселье, а за эту хрупкую, отчаянную попытку его симулировать. Духовка тихо щёлкнула, оповещая, что тарталетки готовы. Пахло тестом, сыром и чем-то безвозвратно ушедшим, что они всё ещё пытались поймать в этой чистой, на мгновение сияющей комнате. Раздаётся громкий и неоднократный звонок в дверь, и Майк переполошенно ставит почти пустую банку на стол, метнувшись к входной двери. Следом слышатся возгласы, глухой взрыв хлопушки и осыпающихся конфетти. Толпа, среди которой лишь родные голоса, скандирует «с днём рождения» и счастливо гудит, постепенно перемещаясь в дом. Дастин и Лукас неспеша проходят в кухню, приветственно обнимая Уилла, и достаточно быстро присоединяются к Макс, Робин и Стиву, что уже спустились в подвал. Уилл заканчивает последние приготовления, аккуратно собирает закуски и спускается к остальным, широко улыбаясь и являя остальным плоды своих кухонных хлопот. Майк, стоящий чуть позади, игриво болтает несколькими бутылками виски в руках и, спустя минуту, являет пяти парам глаз ещё три ящика пива. Майк действительно искусно притворяется, будто бы сейчас он снова беззаботный и не пережил никаких травм. Уилл успевает облегчённо вздохнуть, позволить себе немного отдохнуть, присев на диван. От вида резвящихся в подобии танцев под музыку друзей, что спешно и с толикой комичности вручают ему так трепетно заготовленные подарки, израненное сердце словно зажигается, наливается чувством правильности происходящего. И, может, это уже и не притворство? И они вдвоём не сходят с ума? Может быть, всё, что так стремительно крошилось вместе с Изнанкой все эти года, начинает потихоньку обрастать тонкими заплатками? Совсем не грубыми и неаккуратными, наоборот, теми самыми, будто материнскими: с ровными стежками. Поэтому для них требуется гораздо больше времени, больше усилий и кропотливой работы. Иногда это просто способность Макс включить Кейт Буш, не вздрогнув от невидимого всем ужаса. Иногда — умение Дастина посидеть у края Озера Влюблённых и коснуться кромки воды, сдерживая просящиеся слёзы скорби. Может, тихий разговор Джойс и Хоппера на кухне, который больше не прерывается вздрагиванием и прислушиванием к тишине за окном. Эти заплатки не вернут утраченного. Не склеят осколки старой, наивной веры в то, что мир безопасен. Но они позволяют натянуть эту ткань на каркас нового дня — осторожно, чтобы не порвалась, — и почувствовать, что она хоть как-то, но держит. Что в ней уже можно жить, не боясь с каждым шагом провалиться обратно в ту бездну. Уилл незаметно, быстро утирает просящиеся наружу слёзы и осматривается, не находя фигуру именинника среди голосящих друзей, горячо обсуждающих нечто очень — по-гиковски — важное. Он поднимается и тенью идёт к лестнице, поднимаясь и прикрывая за собой дверь в подвал, чтобы прислушаться к звукам дома тщательнее. Грудь словно рвёт на части, когда он слышит надрывные, прерывистые всхлипы в ванной. Такие тихие, но настолько пропитанные горечью, что, казалось, ещё немного — Майк оставит вместе с ними свою душу. Уилл несмело подходит к двери и уже заносит руку, чтобы постучаться, но в последний момент останавливается. Замирает, не решается даже окликнуть друга. Лишь поджимает и кусает губы, жмурясь и чуть вздрагивая на каждом всхлипе, приглушённом плотной дверью. Его ладонь так и остаётся висеть в сантиметре от дерева, и он прикасается рукой, облокачиваясь. Стоит так пару минут, и делает шаг назад. Он хочет быть на той стороне. Хочет спасти его от этого невыносимого стыда и боли, которые сейчас разъедают Майка изнутри. Но он понимает — лучшее, что он может сделать сейчас, это не вторгаться. Не становиться свидетелем этого абсолютного распада, который друг должен пережить сейчас сам. Потому что иногда быть рядом — это не значит ломиться в закрытую дверь. Иногда это значит молча сидеть у порога, охраняя чужое страдание от посторонних взглядов, и делить тяжесть этой тишины, пока она не перестанет душить. Послышался тихий щелчок двери, и Майк вышел. С покрасневшими глазами, разбитым и потерянным взглядом. И от вида Уилла тёмные глаза стали источать странную тоску, невыносимую боль и ту жгучую, ощутимую нужду. — Мне так больно, Уилл. Я не могу притворяться. Его голос хрипит, едва ли передаёт какие-то звуки, сколько изобилие недосказанности и внутреннего страха. Сейчас Майк перед ним уязвим, как никогда. Он снова видит того одинокого мальчика с площадки в детском саду, что так тихо подошёл и сел с ним рядом покачаться, боязливо предлагая дружбу. Он делает шаг вперед. Не для того, чтобы утешить, а потому что не может иначе. Его руки, будто помня что-то давно утраченное, сами находят правильное движение: его руки мягко касаются напряжённых, отвердевших, как сталь, плеч. Он успокаивающе оглаживает их, спускаясь к предплечьям. — Знаю, — выдыхает Уилл, и в этом шёпоте — целая вселенная понимания. Он не говорит «всё будет хорошо». Он просто признаёт эту боль. Делит её с ним. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается — прерывистое, горькое от слёз с одной стороны и тихое, выверенное с другой. И тогда Майк не отстраняется. Он, кажется, даже перестаёт дышать на секунду. Его взгляд, полный немого вопроса и бесконечной тоски, скользит по лицу Уилла, останавливаясь на губах, снова возвращаясь к глазам. Немо спрашивает разрешения, боясь нарушить эту границу «друзей». В эту секунду в головах обоих, как слайды, сменяются их совместные воспоминания. То обилие заботы, трепета, которые они проявляли лишь между собой. Никто никогда не видел этих тайных искренностей, закопанных глубоко в их сердцах и памяти. В этой тишине, где слышно лишь их общее дыхание и далёкий шум музыки из подвала, исчезает всё — гул праздника, груз прошлого, страх будущего. Остаётся только эта щель между ними, тонкая, как паутинка, и невыносимо огромная. И Уилл, чувствуя, как под его ладонью бьётся живая, раненая правда, делает последний, невероятно маленький и бесконечно большой шаг. Он просто чуть наклоняет голову, показывает жест тихого согласия. Это не страстный порыв. Это тихое падение. Это воплощение фразы «мне больно» в беззвучном «но я здесь». Губы Майка касаются его губ с той же осторожностью, с какой прикасаются к хрупкой бабочке на кончике пальца, — боясь сломать, боясь спугнуть. Это поцелуй-вопрос, поцелуй-сожаление, поцелуй-признание, в котором нет ни капли страсти. Но есть вся боль и вся нежность мира, которую оба копили друг для друга. Он длится мгновение — одно пульсирующее, вечное мгновение, в котором они оба замирают, перестав быть просто друзьями, но ещё не став ничем другим. Просто две раны, нашедшие друг друга в темноте. Чуть прохладные подушечки пальцев Уилла невесомо касаются чужих щёк, утирая дорожки слёз. Он не хочет отстраняться, но что-то тянет его назад. Страх снова сковал его по рукам и ногам, не позволяя сдвинуться с места ни на сантиметр. Парень стоит, словно оленёнок перед светом фар, ожидая то ли гибели, то ли чудесного спасения. Он видит в глазах Майка то же самое. Но под этим ужасом, на самом дне, куда не добирается свет из прихожей, есть и что-то другое. Искра надежды. Не облегчения и не счастья — ещё нет, пока слишком рано. Как будто в этом мимолётном касании проявилась та самая подноготная боли, которую они так тщательно скрывали, и оказалось, что их раны совпадают до миллиметра. Майк медленно, будто в трансе, поднимает свою руку и накрывает ею ладонь Уилла, всё ещё прижатую к своей щеке. Он не отталкивает её. Он прижимает сильнее, пальцы вплетаются в пальцы Уилла, цепляясь за них, как за трос в бушующем море их общего стыда. Уилл делает вдох, и вместе с воздухом в него будто входит не сила, а осознание всей тяжести того, что произошло. Веки дрогнули, и на длинных ресницах заблестели бусинки непрошенных слёз. — Я не знаю, — выдыхает Майк. Его голос сорванный, но глубокий, непривычно взрослый. — Я не знаю, что делать. Он говорит это не как отказ от случившегося. А как просьбу, просьбу остаться вместе, спасти друг друга от навязанного ощущения неправильности прозошедшего. И Уилл, всё ещё скованный страхом, чувствует, как в нём что-то сдвигается. Страх не уходит, но его оттесняет что-то более глубокое и давно знакомое — эта странная, будто врождённая потребность быть рядом с Майком. Даже если привязь теперь тянет их в пучину бездны. — Ничего, — тихо отвечает Уилл, и его голос звучит неуверенно, но как всегда ангельски спокойно. — Не надо ничего делать. Прямо сейчас. Просто… дыши. Это всё, что он может предложить. Не обещания, не объяснения. Только это — совместное дыхание в тишине коридора, где каждый выдох Майка становится чуть ровнее, становясь единым с его собственным. Это самый маленький шаг из всех возможных. Быть двумя тихими мальчиками в слишком громком доме. Быть частью маленькой заплатки, на которой нежно вышито слово «любовь». Картина вновь остаётся позабытой и оставленной свёрнутой. Но в этот раз Уилл не глушит в себе поток рвущегося наружу признания, лишь дожидается часа, когда они останутся наедине, и он сможет подарить её так, как хотел ещё два года назад.
