Толстые, как воры

Быть или не быть, вот в чём вопрос.

Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться.

И знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная? Скончаться. Сном забыться.

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

© У. Шекспир, «Гамлет».

***

Осень 1952 года I. — Ты злишься? — Нет. — Да брось, Риддл. Красивые люди страшные, когда злятся. Тебе ужасно не идёт; становишься похож на какого-то… Инопланетянина. Того и гляди, глаза красным светиться начнут! — Признаться, Лайонс, я даже не знаю, что тебе ответить. — Спасибо. Я мастер комплиментов. — Весьма сомнительных. — Ну вот видишь — ты повеселел! Значит, хорошо работаю. — Ты иногда настолько бестолков, непрошибаем и придурковат, что мне кажется, будто Распределяющая Шляпа была не в себе, когда отправила тебя на Слизерин. — А вот и мой любимый нудный староста вернулся… — Бога ради! Умолкни уже. — Мерлина, Риддл, Мерлина! По скромному мнению Нила, которое никто не спрашивал с тех пор, как он осиротел лет эдак восемь назад, руки старосты Риддла были совершенно девчоночьими, слишком уж утончёнными и изящными для мужчины. Трогательные запястья, длинные пальцы, нежная кожа и хрупкие костяшки… Будь он девицей, проходу бы никто не давал. Правда, сейчас с ним было что-то не так. После последнего путешествия Тома что-то в нём неуловимо изменилось; появился какой-то тревожный надлом или, быть может, то просто была игра света, но Нил, на чьём пороге несколько ночей назад объявился бывший староста, рассматривал его, будто незнакомца, угрожающе уперев кончик волшебной палочки в незащищённую шею. Том изломил рот, силясь выдать приличную улыбку, не похожую на оскал. Нил выжидательно вскинул брови и, не дожидаясь слов приветствия после двухлетней разлуки, отступил к стене, благодушно позволяя войти. И всё же. Так странно!.. На добротном дубовом столе царил абсолютный хаос: отношения с уборкой у Нила были так себе, а домовых эльфов он при себе принципиально не держал. Печально лежали научные трактаты, заботливо обёрнутые в телячью кожу; беспорядочно громоздились пожелтевшие стопки выцветших рабочих пергаментов и забытых писем, где разобрать написанное уже не представлялось возможным; то тут, то там прятались пустые склянки из-под тонизирующих зелий, позволяющих пахать в мракоборческои центре круглые сутки напролёт. — Я слышал, будто ты был в Болгарии. — Был, но недолго. — Понял, попытка в светскую беседу провалилась. Зачем ты пришёл, староста Риддл? — В светских беседах ты всегда был слаб, капитан Лайонс. Нил раздражённо скривился. Из слизеринской команды по квиддичу он с позором вылетел на седьмом курсе и вспоминать этот некрасивый факт из своей биографии желанием не горел — до сих пор было обидно, что на его место взяли криворукого недоумка, которому можно было доверить метлу лишь в том случае, если он решит заняться уборкой территории. Впрочем, за унижение Нил отомстил сполна, с лёгкой руки и небрежного кивка старосты, который сделал вид, что зла не видит и не слышит. Вот бывший капитан справедливо поменял кое-кому (сопернику) голову с задницей… — Серьёзно, Том. Я ничего не слышал о тебе последние пару лет. Ты пропал после того, как уволился из той жуткой лавки с проклятыми артефактами. Я даже Малфою письмецо настрочил… — Вот как? И что же Абраксас ответил? — Цитирую: «Понятия не имею, где твой ненаглядный шляется. Сказал, что ему надо подумать о будущем и исчез вместе с двумя тысячами галлеонов. Если свяжется с тобой, то передай, что та ещё скотина. Вообще-то я думал, что он займёт место шафера на свадьбе». И он всё ещё бесится. — Абраксас отходчив, а потому рано или поздно сменит гнев на милость. А вот для тебя, Нил, у меня есть одна замечательная история… Мерцание свечей, отражавшееся в тёмных и обычно непроницаемых глазах Тома, наделяло его взгляд чем-то… Да, пожалуй, то была причудливейшая вещь: казалось, будто в глубине зрачков поселился багряный блеск. Том был красив, словно тёмный идол из обожжённой глины; маленькая копия Иисуса с распятия, раскрывшая руки в жесте любящего и всепрощающего; милый мальчик, готовый обнять каждую заблудшую душу, решившую искупить грех. Нил в это дерьмо не верил. Том безмолвно начертал палочкой пару сложных рун; ярко вспыхнули буквы его имени, перестраиваясь, превращаясь в забавный ребус. Том Риддл равно Я — Лорд Волде- Том Риддл никогда не был Нилу Лайонсу другом. Нил вообще не понимал, что их связывало, кроме тех двух лет, что они провели за одним библиотечным столом; да, ему было плохо после смерти Боба и мамы, а Риддл умел делать сопереживающее личико, делиться конспектами и не задавать лишних вопросов. Было в этом проклятом полукровке что-то странное, неправильное и жутко притягательное, эдакое восхитительное уродство, чужеродное, нечеловеческое совершенство, которые одновременно влекло и отталкивало. С Томом хотелось продолжать говорить. За Томом хотелось идти, куда бы он не позвал. Поманил Нила пальцем, как маленького ребёнка, зная, что не получит отказа. — Я говорю тебе о справедливости, Нил. О том, что случившееся в тридцать девятом больше никогда не должно повториться; о том, что хоронить уже некого — приют погребён под завалами, прямо как твои… — Перестань. Нила затошнило. Он слушал и не понимал; смотрел и не узнавал. Новый Том, виделось ему, мог выйти к толпе обезумевших магглов, попробовавших кровь и порох и теперь мучающихся жаждой заключённого семь лет назад мира, назвать себя Иисусом Христом и стать их старым-новым Богом, которого распнут на кресте любви. Том мог бы воздвигнуть новую церковь. Разрушить религию. Основать секту истинной веры… Знала бы крошка Минни, о чём Нил думал в эти бессонные ночи и бесконечные дни, которые они с Томом проводили в больных, лихорадочных беседах. О войне, о Боге, вновь о войне, о смерти Бога в трудах Ницше… А в памяти — круговерть воспоминаний. Сухость обветренных ладоней, слои пыли на прогнувшихся под книжной тяжестью полках, чихающий первокурсник с замусоленным платком, недописанное эссе по Чарам и худой, угрюмый Том Риддл, затянутый в дешёвенькую, но чистую мантию, на которой не было ни одной складочки. Опёрся на локти, сплёл пальцы, поставил на них подбородок. Покосился на растрёпанного Нила, подкатывающего рукава испачканной чернилами белой рубашки. Наклонился. Сердитый шёпот, насупленные брови, ожесточённый спор: — Ты католик или протестант, Риддл? — Я атеист. — Крестик сними, атеист. Тут все поголовно дрочат на Мерлина и Моргану. Хотя если ты хочешь поговорить с дочкой пастора, то всегда можешь обратиться к крошке Минни Макгонагалл с Гриффиндора, она кого угодно заманит на воскресную службу… — Меня пытались уговорить стать певчим в хоре. Я же относил себя к умным людям, которым не нужен пастух, чтобы принимать решения… — Дай угадаю. Они приносили тебя обратно? — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя отвратительное чувство юмора, Лайонс? — На этой неделе Оливка сказала мне это примерно восемнадцать раз. — Сегодня среда. — Посмотрим, сколько наберётся к субботе? Можешь вести счёт. Нил неловко двинул локтем; полная до краёв чернильница расплескалась длинными кляксами по пергаменту, запачкала рисунок двухголового телёнка, которого они нарисовали с Оливией на Трансфигурации, пока профессор Дамблдор жужжал что-то о законах Гастона… Нет, неправильно. Гастон — это персонаж из маггловской сказки. В пятьдесят втором Нил случайно залил чернилами письмо Оливии, которое не успел распечатать. — Том, — прервал тягучий монолог о порабощении магглов, уничтожении аристократии и о том, что каждый получит по заслугам, что было написано в Библии давным-давно, — как называется закон об относительной скорости истечения разных газов через пористую поверхность или искусственную мембрану при одинаковых условиях? Том замолчал и взглянул на него, как на непроходимого тупицу. Пролетевшие опавшими листьями годы не отняли у него этого знаменательного выражения лица академического гения номер один, не имевшего конкурентов на научном поприще в Хогвартсе: смесь скуки, презрения и недоумения. — Закон Грэма. Но я подозреваю, что ты хотел спросить о пяти исключениях из закона Гэмпа. — И об этом тоже. Покажешь ещё раз фокус с анаграммой? Я хочу научиться этому заклинанию. — Ты слышал условия, капитан Лайонс. Да или нет? Неожиданно Нил вспомнил, что летом сорок третьего, сидя в белокаменной беседке в саду, плотно увитой виноградом, склочная старуха, приходящаяся Оливии бабушкой, вслух читала Шекспира. Он любил Шекспира и ненавидел старуху. Или любил старуху и ненавидел Шекспира? Напоминаю: Нил Лайонс немного маггл, а магглы часто лгут. II. — Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий… — Не слушайте. Милорд бредит, ему плохо. — …Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто… — Принесите воды. — …И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы… — Я сказала — воды! — …Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит… — Благодарю. Можете идти. — …Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится… — Вон отсюда. — …Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится… — Если вы сейчас же не уйдёте, то я велю выпороть всю прислугу. От дворецкого до судомойки. По́тный, усталый, тяжело больной старик, лежащий в массе мятных льняных простыней, ворочался с боку на бок, беспокойно вертел седою головою, постанывал, вздыхал, ворчал и неистовствовал в своих молитвах, в то время как его молодая супруга с бледным и безучастным лицом выпроваживала вон переполошенную, нервничающую прислугу, что очевидно побаивалась эту маленькую женщину, словно та обладала некоей силой, способной разрушать горы, управлять поместьем и принимать сложные решения. А ведь так оно и было. Пара-тройка заклятий, и Аннапурна погрязнет в шквале обвалов и смертей. Оливия вытащила из широкого рукава скользкого шёлкового халата волшебную палочку и взмахнула. Раз, другой, третий… Громко щёлкнул замок на дверях покоев умирающего лорда, густые облака противоподслушивающих чар заполонили пространство у потолка, распахнулись грузные шторы из синего бархата и с противным лязгом распахнулись створки окон, впуская свежий воздух в затхлое помещение, пропахшее недугом. Агония подступала неслышно, крадучись, будто кошка на мягких лапках, лишённых когтей. Оливия, сосредоточенно нахмурив светлые брови, склонилась над супругом и принялась за диагностику. Чувств не было: она бесстрастно смотрела на измученное болезнью лицо и ничего не ощущала, грудь казалась пустой. Но сделай вдох, и в лёгкие хлынет вода. И тогда Господь превра- Старик зашёлся кашлем; на мокрых губах выступили бисеринки крови. Оливия медленно выпрямилась, спрятала палочку обратно в карман и с сожалением покачала головой. Будь её дражайший супруг волшебником или хотя бы сквибом, то она поборолась за его жизнь с помощью чар и зелий, но лорд Финч-Флетчли был обычным человеком, магглом, на которого наибо́льшая часть из имеющихся у неё средств не действовала или действовала криво, не так, как до́лжно. Не хотелось бы убить его, пытаясь спасти, потому приходилось работать с тем, что есть: маггловские врачи, маггловские лекарства и маггловская смерть, некрасивая и окрашенная в алый. Он начал кашлять кровью. Это было плохо. — Ничего, — шепнула Оливка едва ли слышно, чувствуя, что вот теперь запекло и в груди, и в глазах, — ничего, милорд. Царь Соломон говорил, что всё проходит, и это пройдёт, и то пройдёт тоже. Ещё немного и подействует обезболивающее; потом я помогу вам умыться и посижу рядом, пока вы не уснёте. Сегодня вы не умрёте. И сегодня он действительно не умер. За окном природным гневом бушевала гроза, ливень залил слезами каменный подоконник. Оливия, завязав распущенные волосы в высокий хвост, ухаживала за стариком, с которым не так давно стояла у алтаря, как за кем-то, кого по-настоящему, не притворяясь ни мгновения, искренне любят: сделала ему укол, обтёрла лицо, напоила водою, а после присела на край постели, будто крошечная птичка, нахохлилась и взяла лорда за влажную и горячую руку. Нужно было позвать слуг обратно. Велеть им обтереть его, сменить простыни… Ничего из этого Оливия не сделала, только крепче сжала слабую ладонь в своих ледяных пальцах. Бабушкин наказ выполнялся ею исправно: она вышла замуж за мужчину втрое старше себя, родила ребёнка со светлыми волосами, успешно управляла собственностью супруга, получила разрешение на поступление в университет, получила диплом с отличными оценками и превосходные рекомендации, убрала палочку, но не в дальний ящик, а в карман, регулярно появлялась в магической части Лондона, но в такие моменты, когда оставалась один на один со смертью, ненавидела то, что ей приходилась подчиняться чужой воле, а не подчинять других — своей. III. На бабушкины похороны Нил бессовестно опоздал, но это не помешало ему по-плебейски нагло растолкать толпу и добраться до Оливии, стоящей в первом ряду. Она, облачённая в строгое чёрное платье, со шляпкой и сетчатой вуалью, спадающей на гладкое, равнодушное лицо, напоминала фарфоровую куколку. Едва дождавшись, пока официальная часть подойдёт к концу, отгремят прощальные речи и процессия, состоящая сплошь из маггловской знати, черепашьим шагом двинется прочь с кладбища, Нил обхватил тоненькие плечи Оливки, прижал её к себе, игнорируя протокол, и она, девочка, с которой он дружил с тех пор, как им исполнилось по двенадцать, уткнулась в его грудь, в кои-то веки обтянутую вполне приличным пиджаком, а не камуфляжным прикидом для полевых заданий, и горько-горько заплакала. Будто ребёнок. Нил нежно гладил её по длинным светлым волосам, путался во вьющихся прядях, прижимал ладонь к затылку, а рот к виску с налипшей на него мягким завитком… Он любил Оливию, как любят самого себя, как любят правду, Родину, родственную душу, друга, сестру, золото, идею и ангела. Никогда — женщину. — Ты опоздал. Ты ужасно опоздал. — Посчитал, что могу не спешить. Всё равно старуха меня ненавидела. Оливия слабо усмехнулась, не размыкая крепких объятий и по-детски шмыгнула носом. — Неправда. Нил бесстыже стряхнул шляпку и вуаль на землю и удобно положил подбородок на её голову. — Правда-правда. Помнишь лето сорок третьего, когда я гостил у вас? Она минимум дважды в день сетовала на то, что ты плохо управишься с поместьем, когда выйдешь замуж, раз наняла такого нерасторопного садовника. А я, между прочим, по доброте душевной высадил целую кучу тюльпанов! — У неё началась деменция, Нил. — Ага. А ещё ей просто нравилось меня унижать. Они замолчали, думая каждый о своём. Оливка — о том, что вся её жизнь была подчинена тому расписанию, что цепкая пожилая леди когда-то внесла в свой ежедневник, а Нил — о том, что в этом самом ежедневнике о нём было начеркано несколько отнюдь не лестных строчек. — Бабуля спрашивала, почему ты больше не приезжаешь. — Надо же. Что ты сказала? — Что мы стали меньше общаться. — Понятно. Полуправда, немного ложь… На седьмом курсе Нил был слишком раздавлен новостями о Бобе и маме, слишком увлечён их с Риддлом зародившимся приятельством и слишком обижен на Оливию за дурацкое замечание, что он поступил с соперником на должность капитана чересчур жестоко, а потому отклонил приглашение остаться у неё на каникулах. После был мракоборческий центр, в котором выходные выдавались только по праздникам и то не всегда. Нил, конечно, виделся с Оливией и видел старуху, когда ненадолго посещал поместье. Старуха, мягко говоря, была не в восторге. Не любила тюльпаны?.. — Нил. — Да, Оливка? — Нет, ничего. Какие у тебя планы? Они всё не расцеплялись, будто приклеенные. Считали, что объятия могли излечить разбитые сердца, сжечь старые обиды и вернуть старуху к жизни громогласным: «Подождите-ка, ле-еди, я ещё не договорил!». Нил прикрыл глаза. От волос Оливии пахло очень сладко. — Ничего особенного. Том вернулся из путешествия и собирается в новое, позвал меня составить ему компанию в Албании; думаю, поеду. В Англии меня никто не держит. А ты? — Мне пришло письмо. Приглашают на работу. Очень хорошее место. — Маггловское? — Маггловское. — Понятно. Планируешь стать новым премьер-министром? — Считаешь — выйдет? — Не упраздняй смертную казнь. Твой суд будет… — …самым гуманным судом в мире. Они расхохотались, прямо как в старые-добрые времена. Разомкнули плотно сплетённые конечности и Нил, наклонившись, ловко подхватил шляпку и вуаль, скомкал и сунул к себе в карман пиджака. Оливия взяла его под локоть, и они медленно зашагали по мёрзлой земле. Свежий холм, под которым покоилась леди Бонвилл, показательно проигнорировали. Не могли смотреть. — Как муж? — Умирает. — Тебе всё равно не шла фамилия Финч-Флетчли. Как мальчик? — Слишком мал, чтобы понимать происходящее. Старому лорду, что был старше Оливию на добрые тридцать пять лет, не хватило, как он сам как-то сказал за ужином, внутренней гнили, чтобы прикоснуться к своей молодой жене иначе, чем отец может прикоснуться к дочери или, вернее, чем опекун — к воспитаннице. В том, что постель за шесть лет брака они так и не разделили, она призналась лишь одному человеку, и это был Нил. Он же когда-то и помог найти выход по старой дружбе, чтобы… Да-да. Мальчик был похож на Оливию, потому уличить её в измене не представлялось возможным; к тому же, лорд признал его, дал имя и изменил завещание в пользу долгожданного дитя. А то, что ребёнок вышел не средней степени блондинистости, как Оливия помышляла в благословенные шестнадцать, а высшей — серебристый пушок волос придавал сходство с биологическим отцом, — было даже как-то… Судьбоносно. — Абраксас спрашивал о тебе. Написал мне штук семь писем. Оливия достала платок и промокнула заплаканное лицо. Повела плечами — с показным безразличием. — Мы целовались на прошлом приёме. Нил удивлённо присвистнул и игриво ущипнул подругу за бок. Та несильно ударила его по руке. — Вчера он заключил помолвку. — Я знаю. — Невеста — милая девушка. — Я знаю. — Но тебе и в подмётки не годится. — Я знаю. — Не злишься? — А должна? Путь от могилы до входа на кладбище казался нескончаемым, затянутым до крайности. Они всё шли и шли, а ровные ряды гранитных плит с усталыми лицами мёртвых аристократов всё не кончались и не кончались. Смерть тянулась в обе стороны. Раскинула липкие паучьи сети. Когда они добрались до конца на описанного пути, то Нил выпустил Оливию, прижался спиной к кованому забору и задымил. Потом сказал, не желая говорить, но зная, что должен: — Я тоже. — Что — тоже? — Я тоже скучал по ней. По твоей бабке. Она была жуткой женщиной, но Шекспира читала замечательно. — «Гамлет», да? Ты так внимательно слушал. — Быть или не быть… Вот в чём вопрос. И я, кажется, отыскал на него ответ. Удивительно, но за последующие десять лет оказалось, что Нил Лайонс посещал могилу пожилой леди Бонвилл куда чаще, чем её собственная внучка. Смотритель кладбища возмущённо утверждал, что нахальный юноша нередко приносил с собой какую-то книгу. Много курил, много читал. Всегда клал тюльпаны. Женщина с высокомерным лицом, когда-то говорившая с богатым акцентом и осуждавшая простолюдинов за сам факт их существования, ласково смотрела на наглеца с последнего своего портрета. Её продолжение готовилось к новым и новым похоронам.