А может просто написать?

Сижу — не знаю, что сказать, а может, просто написать? А может, в плаванье пуститься, Ну или в хлам, быть может, мне напиться? А может, дочь на кладбище опять? Или же сына в начинаниях поддержать? Не знаю, я устал уже писать, И корабля уж нет, чтоб в плаванье подать. И рюмки все разбил себе назло, А дочь уж не на кладбище давно. А сын теперь уж с матушкой своей — Не пишет мне он никаких вестей. Устал я, устал, как чёрт, Сижу, гнию в квартире я сырой. Сижу и думаю: что бы мне сказать? А может, просто написать? А что писать? О чём и как? О том, что я устал жену искать? О том, как я за сыном заскучал? Или же о том, как рюмки разбивал? А может, интересно им, как дочь свою люблю? Ай, всё равно — плевать им всем. Как вдруг загорелся тусклый свет. Тот тусклый свет мне так в глаза ударил, Что на секунду я забыл про этих тварей, Забыл про то, что жены давно уж нет, И то, что сын теперь под кладбищем гниёт, И то, что дочь теперь, как я, безмолвно пьёт. И понял я — я понял, что писать: О том, как корабли умел чинить, И в крестик смело мог я шить, О том, как с женушкой сидел И дочке нежно-нежно пел, А сыну помогал в футбол играть. Но только свет тот тусклый вновь пропал — И снова я не знал, что написать. А может, всё-таки сказать? И вот я понял, что сказать. Нет, я хотел прям выкрикнуть, кричать. Кричал я долго, очень долго им, Кричал, что очень сильно хотел жить, Что понял мысль я жены своей, Что не хотел бы видеться я с ней, Что не хочу бросать я дочь одну, И то, что сын мой — он всё ещё вот тут. И ткнул я с силой в грудь свою, Да так я ткнул, что больно стало тут. И понял я, что нету сына тут, И перестал кричать я — навёл я тишину. Молчал я долго, на вопросы я молчал, Вопросов было много, начиная с: «Что ты сказал?» Я был подавлен, сломлен и убит. Меня везли куда-то взрослые мужчины. Те мужчины были крепче, лучше, В белой форме — Они курили очень много. Я только вышел из машины — Лицо в асфальт мне тут же придавили. Не понял я сначала ничего, Потом как объяснил мне доктор молодой: «Ты псих, никак иначе. Жену свою ты сам же заколачивал, А сына в рабство ты продал, Но только с дочерью играл». И я вдруг понял — бред несёт тот врач. Не мог, не мог! — кричал я снова и опять. Везли меня куда-то те врачи, Ну больно ж долго они меня везли. Приехав, я столкнулся с ним опять, И снова захотел я закричать, И снова понял, что сказать. Я бил его, я много бил, Я думал, что почти убил. Но вот он — снова тусклый свет. Меня как будто больше нет. И нету боли, Нет вины — Есть только силуэт один. Он нежный, милый, но большой, Он гладил меня тёплою рукой И говорил, что я не виноват. Но вдруг тот тусклый свет пропал, И снова боль я повидал, И снова я забыл, что говорить… А может, лучше просто пить? И вот, вновь разобравшись наконец, Я шёл глубоким, мрачным вечером. Прошёл я мимо милых дам, Что выпивали по ночам. Зашёл в кафе одно — прогнали, Зашёл в другое — пинка дали. Решил направиться домой, Придя, увидел дочь больной. Я быстро сделал ей чайку, Прибрался в доме наяву. Так чисто было уж давно, Всё напоминало об одном. И запах, мебель, кофе, сок — Она пленила юный мозг. Пленила, как не смог никто. — Так а зачем убил её? — Спросил меня всё тот же доктор. Я судорожно пожимал плечами, Пытаясь выбраться с той ямы, Что сам же выкопал себе. И тут меня ослепил тот свет, Но с дикой болью прямо в шее. Я видел женский силуэт, Её же смех, глаза и рот, Её улыбка, нежный звон. И я проснулся — и всё вспомнил. Я принял, что я монстр, но на воле. Я вспомнил то, что это был я. Ведь я её убил, не так ли? Задал вопрос я у врача — А тот, кивнув, сказал мне: «Да». И, испарившись наяву, Пропала боль — пришла вина. Не мог я вытерпеть того, Ушёл из дома я больной. Ушёл в квартиру я свою И сел на пол, и начал думать: Что лучше сделать — написать? Ну или, может, рассказать? Кому сказать? Да и зачем? Чтобы мне стало чуть-чуть легче? Или чтобы взять — и всё? Я знал, что я хотел. Я знал. Но что конкретно?.. Написать??...