Jane Doe

Моя дорогая Jane Doe, позволь целовать твои губы. Пожухлые волосы цвета пшеницы все извалялись в грязи. До блевотины милое шоу-твоей кровью забрызганы трубы. Не замечая, ослепшие люди как шли- продолжают идти. Бывший курносеньким носик обглодали голодные крысы. Не квакают больше надутые жабы про «Завтра» в ближайшем пруду. Своего поступления в ГИТИС ждут молодые актрисы. Ты ведь тоже когда-то была в их числе и про вуз пиздела отцу. Что первый семестр окончен без троек, что в общаге подружка нашлась, что на стипуху нормально живется, что в общем-то жизнь удалась. По субботам звонила маме, лгала, мол, «все хорошо». И за горьким враньем ты сама не заметила, что лето давно прошло. Моя дорогая Jane Doe, попробуй считать по звездам, насколько давно твое тело гниет под небом бетонных штор. Кажется, раз уже третий воробьи успели свить гнезда. И кажется, раз уже третий птенцов их стащил ворон-вор. Позволь мне, родная, позволь, разреши мне обнять тебя крепче. Ты столь же холодная, как и гранит, на котором распластался труп. Разреши, я молю, разреши! Я мечтаю обнять твои плечи! Ты прости, что при жизни я был на объятия скуп… Я на вечность запомнил, поверь же, глаза твои синие-синие. Ты пустыми глазницами смотришь на чугунный над нами люк. Ты прости, что теперь они же, третий год, покрываются инеем, пока по бетонному гробу раздаётся ритмичный стук. Куколка, ты не бойся, когда-то тебя найдут. Труповозка поедет до морга, но ты всё останешься тут, взаперти и в обиде на всё вокруг, на бесчувствие окружающих, на собравшихся тухлой кучкой зевак, по тебе лицемерно вздыхающих. Прости, дорогая, прости, и позволь мне стать чуточку ближе. Каждый день я, знаешь, Богу молюсь, чтоб смогла протянуться рука. Но мы оба остались безмолвны, даже Он меня не услышит. И мне остается смотреть на тебя одним глазом исподтишка. Моя дорогая Jane Doe, я надеюсь, ты молишься тоже, пока наша плоть разлагается, пока мы с тобой тут вдвоём. Моя дорогая Jane Doe, наши беды ужасно похожи! Ведь я тоже был на дороге тем холодным декабрьским днём.