Иной мир

Напряжение достигло пика на пятый день. Элодия прекратила наблюдать. Она начала действовать с прямолинейной жестокостью солдата, штурмующего вражескую позицию. Она нашла письма — старые, безобидные, которые Аврора писала подруге в другом городе лет в пятнадцать. Среди невинных строк о книгах и погоде Элодия вычленила обрывки фраз: «иногда мне так страшно», «чувствую себя в ловушке», «Норн сегодня опять…». Вырванные из контекста, они стали для неё неоспоримым доказательством. Она не стала устраивать сцену. Она пошла ва-банк. Вечером, когда они оба были в гостиной — Норн у окна, Аврора пыталась вязать дрожащими руками — Элодия вошла с папкой в руках. Её лицо было каменным. — Хватит, — сказала она, и её голос звучал как удар топора по дереву. — Игра окончена. Я связалась с адвокатом и с санитарной службой. В комнате повисла мёртвая тишина. — Адвокат подтвердил: ваше проживание здесь, несмотря на моральные права, юридически зыбко. Особенно если будет доказано, что среда… деструктивна. — Она бросила взгляд на Аврору. — А с санитарной службой я обсудила возможность принудительного освидетельствования. Для обоих. На основании свидетельств о… неадекватных внутрисемейных связях. Аврора вскрикнула, уронив клубок. Её мир рухнул в одно мгновение. Психиатрия. Освидетельствование. Разлука. Это было страшнее любой простыни, любой угрозы. — Вы не можете… — прошептала она. — Могу, — отрезала Элодия. — И сделаю. Завтра утром приедет комиссия. Пусть разберутся, что здесь происходит. А после их заключения, я уверена, суд без колебаний лишит вас права здесь жить. Вас определят в… соответствующие учреждения. Отдельно. Последнее слово она произнесла с особой чёткостью. Это был смертный приговор их миру. Норн не двигался. Но его спокойствие было теперь не игрой, а ледяной глыбой. Вся его тактика, все манёвры оказались бесполезны против грубой, административной силы. Его исследовательский интерес погас, сменившись чистой, беспощадной яростью. — Вы глупы, тётя, — сказал он тихо. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Вы ткёте палкой в змеиное гнездо, думая, что змеи будут соблюдать ваши правила. Он сделал шаг вперёд. Воздух в комнате, и без того тяжёлый, стал густым, почти вязким. Лампы на стенах померкли, затем замигали, наполняя комнану пульсирующим, нервным светом. Со стен посыпалась мелкая пыль, хотя ничто не тряслось. — Что это? — Элодия оглянулась, в её уверенности появилась трещина страха перед непонятным. — Это ответ, — прошипел Норн. Он не контролировал это. Это контролировало его. Вся накопленная энергия их извращённой связи, их лжи, их страха и ярости выплёскивалась наружу, находя резонанс в чём-то древнем, дремавшем в фундаменте дома. Аврора почувствовала это физически — как будто её внутренности сжали в тисках, а в ушах зазвучал нарастающий, невыносимый гул. Она упала на колени, зажимая уши. — Прекрати! — закричала Элодия, но её голос потонул в нарастающем гуле. Норн подошёл к Авроре, схватил её за волосы, заставив поднять голову. Его глаза горели нечеловеческим светом. Это была не ярость к тёте. Это была ярость ко всему миру, который пытался их разлучить. — Ты видишь? — прошептал он ей в лицо. — Она хотела порядка. Получит хаос. С потолка посыпалась штукатурка. Воздух в центре комнаты начал искриться и изгибаться, как над раскалённым асфальтом. Образовалась вихревая воронка, втягивающая в себя свет, звук, саму реальность. Мебель начала скользить к центру. Элодия с криком бросилась к двери, но дверной проём изогнулся, как в кривом зеркале, и она отшатнулась, натыкаясь на падающую полку. Её прямолинейный мир ломался на глазах. Норн, не выпуская Авроры, смотрел на растущую воронку. В его взгляде был не страх, а лихорадочное, победное любопытство. Он понял. Это не конец. Это дверь. Бегство. Иного выбора не было. — Всё равно что, лишь бы вместе, — пробормотал он, почти неосознанно. Он потянул за собой обезумевшую от ужаса Аврору, сделав шаг навстречу искрящемуся вихрю. Элодия протянула руку, кричала что-то, но её слова терялись в рёве разрывающейся реальности. Их тела натянулись, как струны, и… Резкая тишина. Темнота.