your sweet 666

спертый воздух, запах лака для волос, чужих парфюмов, громкий смех и звон бокалов за дверью.  её темные волосы как-то раздражающе касались его плеча, когда она наклоняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза. глаза, в которых через челку уже проступало зарождающееся раздражение и что-то еще….  безразличие? он и не думал, что надоест так быстро. она красивая, пиздато одевается и даже её юмор в чем-то нравился ему. но как же она была здесь неуместна. это не она должна была делить с ним бутылку вина перед концертом, не она должна была сидеть рядом с ним в вэне по пути с концерта, её поддержка была конечно приятной, но это все, сука, было не то. она не понимала его так как он. и как бы сережа не старался, когда на самом подъеме эмоций, после очередного выступления его встречали эти карие глаза, он хотел упороться до такой степени, чтобы суметь увидеть в них зеленый.  нет, стоп блять.  я могу двигаться один. без тебя. я могу и делаю это, видишь? они кричат мое имя, они тянут руки мне. в отрыве от нас, я тоже чего-то стою.  но почему же тогда, сука, мне так одиноко на этой сцене, и почему я блять думаю, что не заслуживаю этого? почему я хочу делить все это только с тобой?  пальцы бегали по телеграмм каналам, на лице старательно вырисовывалось выражение сильной занятости. нога под столом нервно тряслась, и в этой пустой, наэлектризованной тишине был слышен только стук его каблука о деревянный пол. он встал и начал нервный путь от стены к стене, в какой-то момент несильно, но с ощутимой злобой ударив в бетон. после этого неозвученного импульса, он подошел к окну гримерки и уставил взгляд в отчего-то розовеющее небо над концертной площадкой.  — малышка, оставь меня щас. надо еще продумать кое-что перед выходом, – наконец-то майс не выдержал, и, не поднимая глаз, сухим и низким голосом выдал просьбу, о которой думал последние двадцать минут.  эрика с каким-то легким разочарованием закатила глаза и быстро вышла из гримерки. столкнувшись в коридоре с арчи, кинула обеспокоено, что сережа сегодня какой-то странный.  — иди выпей с ребятами, щас узнаю у него, – аккуратно хлопнув эрику по плечу, арчи зашел в гримерку.  его обволакивает густой запах сигаретного дыма. стойкий, будто в одно время в этом помещение курила целая толпа. но в гордом одиночестве здесь стоял лишь раздраженный сережа. его спина в тусклом свете выглядела как натянутая струна.  — серег, – осторожно начал арчи. — ну как тебе эта площадка хуйни? – выпалил майс, перебивая его еще до того, как тот договорил, – я готов всем бошки уже крутить. хуй я еще оставлю организацию на кого-то, сука, кроме нас. он хватает со стола телефон, и его пальцы начинают нервно бегать по экрану. он не знал, что конкретно хотел найти. он искал подтверждение своим худшим ожиданиям, читая комментарии в фан-пабликах. — да не так всё плохо же, и не в таких выступали, – пытается успокоить арчи, – скажи, че на разогрев ставим? кай сказал, у вас какой-то плейлист был специальный. — ага. его ставь. там пиздато, – кивнул в сторону ноутбука, – мы вместе составляли. арчи улыбнулся. сережа снова провалился куда-то в себя. будто проигрывал в голове не сегодняшнее шоу, а сценарий, полный возможных провалов. в воздухе заметно с каждой секундой становилось все напряженнее.  — позови кая, – сказал он тихо, но это прозвучало и как приказ и как мольба одновременно.  дверь открылась без стука. воздух сдвинулся, стал еще гуще. в него врезался знакомый запах – древесно-цветочный, теплый. тяжелый, но для сережи сейчас – как глоток свежего воздуха. он не обернулся. знал, кто это.  шаги не слышны, но вибрация по полу – ровная, знакомая. кай остановился сзади. не касался. просто занял пространство.  — что у тебя в голове сейчас? – голос приглушенный, но уверенный, ровный. не спрашивает. достает и выворачивает всю сущность наружу. — ад блять, – а в голосе сережи все сплелось. тревога, страх, злость. казалось еще одно слово и он разнесет все к хуям, – ты видел этот зал? это консервная банка. сука. дима не спорил, не перебивал. давал ему  выплеснуть все. принимал каждый выпад. он слишком хорошо знал его. — они же нихуя не выкупят! я уже вижу эти комменты «мои пять тыщ пришли полежать на диване». они же ждут от нас драйва. а мы им дадим эту ебучую лампу и приставку.  он уже задыхался, слова вылетали слюной и ядом. а кай смотрел. его зеленые глаза в полумраке были спокойны и, казалось, этим спокойствием способны поглотить любую бурю.  он дождался, пока сережа переведет дух. и только тогда, тихо, будто размышляя вслух, сказал: — а как давно мы делаем, чтобы все выкупали? первый хеви метал выкупили? а второй через сколько?  майс фыркнул, готовый взорваться снова. но кай продолжал. с какой-то горькой улыбкой и железной уверенностью в тоне: — мы другие, сереж. и мы будем это делать, пока не сдохнем, а они будут не выкупать.  он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. сережа смотрел на него как ребенок, глазами полными обиды и восхищения. димин голос стал тише.  — пока есть хоть один человек, который выкупит, – их взгляды столкнулись, прочли друг друга без слов, — пока есть это «мы»… – у сережи что-то кольнуло под ребрами, – пока ты и я вместе думаем, что это пиздато… все остальное – фон. и я…., – он вдруг аккуратно взял майса за запястье. чтобы дать опору. – я не дам тебе опустить руки. разменять нашу охуенную, ебучую правду на то, что какие-то ебланы в интернете написали тупой коммент.  он говорил это все сбивчиво. с паузами. потому что эти слова вырывались прямо из его сердца. сережина чувствительность к критике была и его болью.  ярость в сережиных глазах медленно начала перетекать из страха быть непонятым, в ярость за то, что кто-то посмел поставить под сомнение их правду.  в этот момент холодная рука кая, сжимавшая все это время сережино запястье, медленно спустилась к кисти. его пальцы – шершавые, уверенные – нежно, но с неоспоримой силой переплелись с его пальцами. этот жест был одновременно и опорой и попыткой хоть чем-то вернуть сережу в их реальность. майс, сбитый с толку его словами, смущенно и непонимающе опустил взгляд на их сплетенные руки.  — ты не заслуживаешь всей хуйни, что они пишут тебе, – тихо, почти шепотом, но четко произнес кай, наклоняясь чуть ближе.  сердце сережи уже стучало в такт нарастающему биту из-за стены, ускоряясь, готовое вылететь из грудной клетки. он хотел верить. но вся его изломанная ненавистью к себе сущность держала эту веру в силках, и противилась, противилась. поэтому из сережи вырвалось лишь: — это ты не заслуживаешь.  кай покачал головой, недовольно выдохнул, и на лице его промелькнула смесь нежности и раздражения: — идиот, блять?  теперь он с небольшой, но безоговорочной силой поднял его за подборок, заставив встретиться взглядом. зелень его глаз наливались жестокостью и настойчивостью: — они пусть продолжают нести хуйню. но ты – не смей сравнивать себя со мной. я такой, только потому что ты всегда держал мою спину. с откуда-то взявшейся вдруг грубостью он развернул майса за талию и прижал спиной к краю стола. оперся руками по его бокам.  — если бы блять не ты, этого всего не было. одним резким движением он смахнул все со стола на пол. флаконы, бумаги, бутылки – все полетело с грохотом в сторону. сережа, будто под заклятием, на автомате запрыгнул на освободившуюся поверхность, потому что кай оказался слишком близко, заполнял собой все.  — ты, блять… – говорил дима, тыча в его грудь тонким дрожащим пальцем, пытаясь отдышаться. набраться смелости выговорить это. и его голос сорвался, – …лучшее, что случалось со мной за все время.  сережа не выдержал. эти слова – как раскаленное железо, прижатое к открытой ране. он спрыгнул со стола, толкнув кая. это был их дикий, агрессивный танец. впиваясь ему в плечи, он вжал того к холодной бетонной стене, той, что недавно принимала его удары.  — заткнись, – хрипло выдохнул он, и, не давая времени на действия, накрыл его губы своими.  сначала агрессивно, впиваясь зубами в  пухлые потрескавшиеся и без того обкусанные губы. он прикусил нижнюю губу до металлического вкуса крови во рту, потому что ему было невыносимо – слышать. верить в это. скучать. кай не отстранился. он бы не пискнул, даже если бы сережа сейчас размазывал его лицо о стенку.  а сережа хотел. его накрывало. от грязной, отравляющей зависти, – к его спокойствию, принятию, его легкости, – смешанной с ебанутой зависимостью, животным желанием и тем самым чувством, о котором он никогда не скажет вслух и не назовет по имени. он хотел отпиздить диму до полусмерти, потому что не знал как иначе выразить эту смесь, разрывающую изнутри. не умел иначе.  и дима, будто прочитав в этих голубых, наливавшихся безумием глазах, всю борьбу, смотря таким невинным, но до ужаса уверенным взглядом, прошипел: — ударь меня.  сережа, прерывисто выдыхая, хмурит брови. его сжатый кулак дрожит у бедра.  — я сказал, ударь меня, блять! – кай поднимает голос, почти срываясь на крик, и в его глазах не вызов – разрешение. приглашение.  и эти слова становятся спусковым крючком для сережи. сжатый кулак, будто на автомате, со всей накопленной яростью прилетает диме в челюсть. голова резко дергается в бок. кай лишь прикрывает глаза, принимая удар и сжимая губы. — еще, – в этом безумии его голос звучит пугающе холодным и ровным.  второй удар. точнее, твёрже. из уголка разбитых губ кая начинает стекать тонкая алая струйка. она задерживается на подбородке и падает каплей на белый рукав майса.  и с этим видом крови в сереже вдруг что-то ломается. ярость, достигнув пика, обрывается, оставляя после себя дрожащую, оголенную пустоту и леденящий ужас от содеянного. он отшатнулся, пальцы, все еще сжатые в кулак, дрогнули, зрачки расширились. но кай не дает ему упасть в эту бездну. он не дает сдачи. вместо этого делает шаг вперед к дрожающему сереже. его губы коснулись напряженной скулы. он начал целовать его с убийственной, неожиданной нежностью, невесомо. вопреки всему. его поцелуй следовал по щеке к углу челюсти медленно, смешивая на коже след от собственной крови и его слезы. дыхание кая было тяжелым, горячим на коже. каждый вдох оставлял после себя крошечную область мурашек. — ты все еще лучшее, – шепот, смешанный с запахом крови и тревоги, падал ему на шею, скользя по ключицам. разбитые губы кая аккуратно, как едва касаются икон, шепча молитвы и находя в них единственно верное признание, прикусывали разгоряченную кожу, оставляя влажные следы, — что случалось со мной за эту ебаную жизнь. он не стал ждать реакции или ответа. пока майс все еще стоял в полном ахуе от происходящего, дима тихо опустился на колени. его движения были медленными, ритуальными. он не сводил с сережи умоляющего взгляда, держа одной рукой за напряженный пресс, медленно, успокаивающе поглаживая. другой рукой он потянул за пряжку ремня, и щелкнув ею в густой тишине, начал стягивать молнию. каждый сантиметр освобождающейся кожи встречает жадные, но до одури нежные поцелуи. внутренняя сторона бедер. резкая линия таза. кожа – тонкая, горячая, покрывается мурашками под губами.  сережа стоял, опершись затылком о стену, пытаясь хоть как-то удержать равновесие и связь с реальностью. его тело больше не дрожало от ярости. теперь его накрывало дрожью от шока, облегчения и нахлынувшей волны чего-то такого большого, что не имело названия. каждый поцелуй, каждое прикосновение будто забирало у него тревогу, меняя разрушающую злость, боль на такое же острое, но теплое, живое чувство. это было прощение, которого он не просил. принятие, которого он боялся. и обещание. что даже в самом уродливом его проявлении он не будет оставлен.  кай на мгновение замер, смотря каким-то щенячьим взглядом снизу вверх, через спадающие светлые пряди. он знал, что делает. всегда знал. сережа все еще не успел перевести дыхание, как ощутил прикосновение. сначала – кончики пальцев, которые вопросительно вели от острых коленей вверх по внутренней стороне бедер. его кожа была там ебануто чувствительной, отчего сережа коротко дернулся. потом губы – теплые, пухлые губы, аккуратно скользящие мгновение назад по бедрам обхватили его не сразу, не жадно. с его любимой, невыносимой, сучьей медлительностью. скользнули вниз, по всей длине, обжигающе влажные, и также медленно поднялись вверх, оставляя за собой тонкую порнушную полоску слюны, тянущуюся между ними.  и все это – какого хуя? – почти… нет,  идеально в такт.  тяжелый, чувственный бас из-за стены, тот самый, что разогревал толпу, теперь отбивает ритм здесь. в тесной, душной гримерке. кай ведет этот немой диалог телом. подчиняет каждое движение пульсу музыки. сука, даже на коленях он диктует правила. вместе с резким вдохом сережа инстинктивно вцепился в край стола сзади. костяшки побелели. он опустил взгляд на макушку светлых, сожженых волос, на сгиб шеи, на то, как его челюсть работала с этой невыносимой, божественной - или демонической? - уверенностью.  в груди что-то оборвалось и разлилось жгучим приливом. в этом контрасте – хрупкого, подчиненного трепета тела под ним на фоне тяжелого гитарного рифа, от которого дрожали стекла – было что-то, от чего у сережи исчезали все приличные мысли. они ждут их там. адреналин, свет, восторженные крики. но в эту секунду все превратилось в белый шум. единственное, что имело значение – это человек, который только что произнес самые искренние и самые невыносимые слова. и который стоя на коленях, отсасывал ему с такой самоотдачей, будто тот – единственный зритель в его зале.  кай продолжает скользить по напряжённой коже влажными, невероятно нежными прикосновениями. пухлые губы обводят контур, целуют вены, задерживаются в самой чувствительной точке — и всё в чётком, безумном синхроне. его пальцы бегут по ляжкам вверх-вниз. шершавые, уверенные. задерживаются на талии, неловко цепляясь ногтями, чтобы не терять равновесие. от этого точного, безумного синхрона по нему будто пускают ток по позвоночнику. зрение на секунду плывет, сменяясь тактильными галлюцинациями: ему на секунду кажется, будто его тело – гитарный гриф, а кай играет на нем, как на своем любимом инструменте, зная каждую точку, каждую струну. внутри все сжимается в горячий, тугой узел. майс впивается ладонью в светлые, мягкие, почти шелковистые волосы, не чтобы руководить, а чтобы просто не упасть. голова кружилась. хотелось исчезнуть. не просто кончить, а именно распасться на молекулы и слиться. с этим воющим рифом. с этой дрожью тела у его ног. стать одним целым с этим ебучим, безумным и неправильным моментом. с ним.  его хриплые стоны сливаются с завываниями солиста him, как назло, на строчках «and i’m longing for your touch…». кай внизу от этого теряет все остатки разума, впиваясь пальцами в кожу сильнее, до синяков, расслабляя горло. их обоих вставляет музыка. но еще больше их вставляет друг от друга. это убийственный коктейль, к которому не стоило прикасаться даже в страхе смерти, но они сейчас упивались им, смакуя каждый глоток. когда музыка утихает, в перерыве между треками, сережа покрывается густым румянцем, слыша свой собственный ломающийся голос в теперь уже полной тишине.  и в этой тишине кай замедляется еще сильнее. делает каждое прикосновение его горячего языка гипертрофированно ощутимым. пока новый, яростный бит не врывается в комнату, и он снова ускоряется. почти агрессивно. глубоко беря длину почти до основания. доводя до края.  сережа ловил себя на мысли, что проиграло уже не два и не три трека, и дико, до слёз ухмылялся от осознания того, как долго он может продолжать. с ним. и он бы растянул это, но порыв, желание, нахлынувшее на этом блядском припеве, берет верх.  он не выдерживает. его рука соскальзывает с макушки на димину скулу. большой палец нащупывает уголок его рта, растянутый вокруг него, чувствует  тепло, влагу, напряжение мышц. он тянет его за подбородок вверх, мягко, но настойчиво. кай позволяет. их взгляды встречаются. губы кая, блестящие, опухшие, приоткрыты. дыхание неровное. в его глазах мелькает предательская готовность принять все, что майс захочет с ним сделать.  тот поднимает послушное и податливое тело, развернув его лицом к столу. он губами прильнул к шее, к тому месту под мочкой уха, где пульсировала жилка. пока губы отчаянно мазали по соленой коже, его руки, холодные и уверенные, справились с застёжкой ремня, отодвинув ткань. его ладони лёгли на оголённые, узкие бёдра кая и почувствовали ту самую мелкую, предательскую дрожь.  он вплетает пальцы в светлые пряди у висков, сжимает— не грубо, но достаточно, чтобы заставить голову димы запрокинуться назад с тихим, смущённым полустоном. этот звук, полный подчинения, был лучше любой похвалы. – какая же ты сучка, – прохрипел сережа ему в ухо, чувствуя, как тело под ним пытается выгнуться, податься назад, ощутить трение.  он одной широкой ладонью, властно и удерживающе, прижал его в область поясницы, ту самую, что выгибалась сейчас по-кошачьи, с грацией и желанием. издевательски обводя холодными пальцами линии татуировок, чувствуя каждый позвонок через тонкую и нежную, как бархат, кожу, ощущая как каждая мышца под тяжестью его прикосновений сжимается и расслабляется. музыка нарастала, и на самом ебанутом моменте, сережа одним резким, глубоким движением входит в него до конца — медленно, неумолимо. замирая там, ощущая каждый внутренний сантиметр, каждую пульсацию, теплое, неоспоримое принятие. пауза. длинная, натянутая. сережа выходит почти полностью. пауза. и снова, на глухом, давящем ударе барабана, входит до конца. также медленно, также методично.  кай коротко всхлипывает, и его тело вздрагивает, как от удара током. его ногти чертят по столу, оставляя тонкие белые царапины на старом дереве. сережа замирает на секунду, упиваясь этим ощущением – полной, абсолютной власти. он чувствует каждую вибрацию, каждый спазм внутри, и это опьяняюще.  его ладонь, удерживающая поясницу, теперь обхватывает шею, пальцами пробегая по любимой татуировке. он хочет контроль даже над его дыханием. сережа хитро ухмыляется, услышав довольное шипение кая.  — дыши, — горячо шепчет он ему в самое ухо, сам делая глубокий, шумных вдох, будто показывая, как надо, — со мной. и кай, захлебываясь, пытаясь втянуть воздух сквозь это давление, подчиняется. его грудная клетка расширяется в такт вдоху сережи. потом выдох — общий, сдавленный, влажный. их дыхание слилось в неровный, хриплый унисон со сбивающимся ритмом за стеной.  сережа каждым толчком вбивал тело под собой к твердой поверхности. и с каждым движением его рука на шее то сжималась сильнее, заставляя шею выгнуться назад, то слегка отпускала, давая глотнуть воздуха, который тут же превращался в стон.  майс наклонил голову, прижался губами к виску димы. кожа была горячей, солоноватой от слез или пота, он не разбирал. сквозь шум крови в ушах, сквозь вой гитары и стук собственного сердца, он услышал сладкий шепот. срывавшийся все это время на каждом выдохе с пересохших, разбитых губ, будто самое желанное: — сережа... его собственное имя, произнесённое вот так – сдавленно, с болью и полным отчаянием, – сносит последние барьеры. тот, готовый спустить только от этого звука, стискивает зубы. закрывает глаза. его движения становятся глубже. отчаяннее. теряют выверенный ритм, но обретают дикую, живую правду. он держит его за шею. за волосы. вдавливает в стол. и каждый его стон, каждый хриплый выдох теперь обращен только к тому, кто лежит под ним и отдаётся полностью. без остатка. мир сузился до этой точки. до совершенного синхрона боли, музыки и принятия. такого абсолютного, что слова здесь – лишний шум. и где-то в глубине, под слоями ярости и обладания, просыпается что-то теплое, липкое, как смола. что-то, что всегда было там. что и было причиной всей этой ярости. страх потерять это. этот взгляд. этот шепот. этот единственный в мире уголок, где его принимают во всех проявлениях. поэтому он впивается сильнее. входит глубже. чтобы оставить след. чтобы он помнил. чтобы боялся потерять также, как боится он.  услышав снова вырывающееся с диминых губ собственное имя, отчетливо улавливая в голосе ноты мольбы, ощущая, как тот ведет задницей все ближе, как дрожь в ногах вот-вот не даст больше удерживать стойку, сережа дожидается очередного дропа, чтобы ускориться еще сильнее. он грубо накрывает ослабленные димины ладони своими, чтобы удержать обоих. наклонившись к уху, кусает нежную мочку и сквозь зубы шипит: — сейчас, ангел. они кончают одновременно, ровно на последних секундах трека, и сквозь густую тишину слышат за стеной крики ожидающих их уже гораздо дольше заявленного, фанатов. — теперь готов? – на него смотрят мокрые от наслаждения глаза, разбитая и опухшая губа поднимается в ухмылке.  — с тобой всегда готов, – бросает майс, и оставляя невесомый поцелуй на остром подбородке, легким нежным касанием поддевает ладонь кая, уводя за собой к выходу.