Диагноз: Любовь

Любовь прокралась в сердце Полины незаметно. Словно тигр, выжидающий свою добычу. Она ждала её, пригнувшись в кустах, тихо-тихо высматривая подходящего момента, а потом напрыгнула и вгрызлась своими клыками той в глотку. Любовь душила её, раздирала на мелкие кусочки, но Полине даже нравилось это. Нравилось тонуть, утопать в этой любви. А имя ей было... – Как тебя зовут? – спросила Полина, подойдя к отставшей от их компании незнакомке. Они обе оказались на прогулке с общими друзьями, которые уже давно планировали их свести. – Люба, – ответила она почти безразлично. Полина же округлила глаза. – Люба... То есть... твое полное имя – Любовь? – Ага, – выдохнула Люба, а затем поморщилась. Полину словно обожгло током. Любовь... Они шли рядом, а воздух между ними сгущался. Люба говорила мало, много курила, её движения были резкими, будто она вечно от чего-то защищалась. А Полина ловила каждое её слово, каждый взгляд, и что-то в груди пускало корни. Сначала это были часы разговоров до рассвета. Тихий голос Любы в телефонной трубке был спасением от всего мира. Ничего не было важно – только лишь их беседы обо всём и ни о чём. Потом – осторожные прикосновения и мурашки по коже. Первый поцелуй у подъезда Любы, после которого Полина летела домой, не чувствуя асфальта под ногами. – Почему ты не любишь свое имя? – спросила как-то Полина. Люба скривила лицо. – Потому что оно обязывает. Накладывает модель поведения. Люди ждут, что я буду милой, доброй, ну просто ангелочком. К чёрту... – она достала сигарету и закурила. Полина не любила запах табака. Но любила целоваться после того, как та покурит, чтобы их поцелуи были с привкусом горечи. И жизнь Полины заиграла новыми красками. В глазах появился блеск, а в душе – желание гулять целыми днями и радоваться жизни. Она влюбилась в Любовь. В её светлые кудри, в то, как она щурилась на солнце, будто всегда была недовольна светом, и в её чёрный, сухой юмор. Полина пыталась растопить лёд, которым была скована Люба. Приносила ей книги с закладками с котиками, варила имбирный чай от простуды, гладила её волосы, когда та засыпала, сжавшись калачиком. – Зачем ты всё это делаешь? – однажды спросила Люба, глядя куда-то в стену, а не на неё. – Потому что люблю тебя, – с легкой улыбкой ответила Полина. Люба фыркнула. – Не говори этого слова. – Какое? «Люблю»? – Да. И особенно – не называй меня полным именем. Ненавижу его. Но Полина не могла сдерживаться. От этого имени внутри неё текло тепло. Оно смешивалось с кровью, наполняло органы, вынуждало её думать о нём, говорить его... «Любовь моя», – шептала она ей на ухо, пробираясь руками под футболку, и в какой-то момент Люба даже начала улыбаться. Показывать свои ямочки на щёчках, искриться и доказывать, что её имя – это и есть она сама. А потом, в один осенний день, когда дождь поливал улицы серыми и тягучими каплями, Люба сказала, что так продолжаться не может. Она произнесла это спокойно, обыденно, сидя на подоконнике и глядя на струи, стекающие по стеклу. Как будто говорила о погоде. – Ты о чём? – спросила Полина, тонким, как стеклышко, голосом. Словно осознавая надвигающийся сезон дождей. – Я... тебя не люблю, – сказала Люба так холодно, что у Полины замёрзли руки. – По крайней мере так, как любишь ты. Мне казалось, что смогу. Но нет. – она замолчала, кусая губу. – Ты заставляешь меня меняться. Я становлюсь слишком хорошей, слишком... милой... рядом с тобой. Не той, кем хочу быть. Наступила тишина. Полина не кричала. Она наблюдала, как Люба собирает вещи. Свою зубную щетку, забытую на раковине заколку, зарядку от телефона. Полина заметила, как та аккуратно сняла с книжной полки одну из тех самых книг с закладкой-котиком, задержала на ней взгляд несколько секунд, а затем вынула закладку из книги и положила на стол. – Можешь оставить, – прошептала Полина. Люба покачала головой. – Незачем. – Ну, вот и всё, – сказала она, дособирав вещи. Её сумка была маленькой – всё-таки съехаться они не успели. Хотя Люба бывала у неё в гостях так часто, что её запах, казалось, въелся в подушки и стены квартиры. – Люб, подожди... – Полина схватила её за рукав. Голос дрогнул. – Скажи хоть что-нибудь настоящее. Люба замерла, её взгляд нервно скользнул по лицу Полины, по её мокрым от слёз глазам. – Я не люблю имбирный чай, – тихо произнесла она. – Он мне никогда не нравился. И закладки с котиками... они глупые. – она мягко высвободилась из Полининой хватки, сделала шаг к двери, но на пороге обернулась. – И слушать это «Любовь моя»... было невыносимо. Дверь закрылась тихим щелчком. Полина просто стояла. Ей даже не хотелось плакать. И в груди у неё тоже не рвалось и не болело. Там была тишина. Полная, абсолютная, мёртвая тишина. Тигр выпустил свою добычу, оставив на теле рваные раны. Имя «Любовь» стало для Полины не словом, а диагнозом. Травмой, от которой сохранилось отвращение к запаху имбиря, ко всему светлому и колючему. И появилась аллергия на смех и улыбки. Но иногда, в самые тихие вечера, когда она шептала на ухо то самое, запретное имя, она отчетливо слышала её голос, чувствовала аромат её духов, ощущала во рту вкус табака. А потом стало приедаться, забываться. И про любовь она уже не вспоминала. И про светлые кудри, и про ямочки. Незачем. И так, в принципе, хорошо. Было. До момента, пока на телефон не пришло сообщение с незнакомого номера. «Я соврала. На самом деле, я люблю имбирный чай. И храню твои закладки с котиками. И, кажется, я даже скучаю по твоему шепоту...» И Полина поняла, что тигр не ушёл. Он всё это время продолжал смотреть, наблюдать за ней в тени... чтобы нанести последний, самый болезненный удар – не когтями, не клыками, а острой, ядовитой надеждой.