something like tragedy in the wind

Изуку очень хотелось бы понять, как именно его друзья, казалось бы, из ниоткуда перешли к теме ханахаки, но ещё больше ему хотелось бы хоть раз в жизни заткнуться. — Я просто говорю, — возмущается он, указывая на экран с фильмом, — что признание — это не панацея. Это не так работает! — А я думала, в этом и весь смысл! — Перебивает Очако, так же активно жестикулируя. — Признаёшься в любви и — пуф! Цветы исчезают, верно? Изуку стонет и зарывается лицом в ладони. — Это только если любовь взаимна, — отвечает Мидория. Снова. В миллионный раз с тех пор, как пробормотал что-то о неточности внезапного выздоровления главной героини после излияния души своему возлюбленному. — Признание только помогает смягчить эффект. Как лекарство от простуды подавляет симптомы, но не избавляет от самого вируса. Оно не устраняет болезнь полностью, после этого ее просто...можно взять под контроль. Она не исчезает, но вероятность умереть от неё напрямую значительно снижается, и с ней можно прожить достаточно лет, при условии, что ничто принудительно не усугубит её или что-то в этом роде. — Откуда ты так много знаешь об этом? — Спрашивает Тенья, сидящий по другую сторону от Очако. — Ты кажешься...лично знакомым с тем, как работает эта болезнь. — Да, Деку, — говорит Очако, хмурясь на него, — откуда ты это всё знаешь? И не говори мне, что ты просто решил однажды начать изучать редкие болезни. То есть, я бы поверила, но всё же. Зуд в горле, который успел уже стать привычным, даёт о себе знать — словно понимает, что сейчас речь о нем, и Изуку машинально прокашливается в руку. Друзья странно смотрят на него из-за такого совпадения, и Изуку вздыхает. — Потому что у меня она есть, — говорит он им, и снова кашляет. На этот раз он откашливается до тех пор, пока в его руках не оказывается горстка маленьких лепестков, и он морщится от вкуса, убирая прилипшие к языку. — Уф. К вкусу никогда не привыкаешь, это точно. — У тебя ханахаки?! — вскрикивает Очако, и Изуку внезапно очень, очень рад, что большая часть ребят сегодня вечером не в общежитии — только он, Очако, Тенья и Шото разлеглись на диване, а Кацуки засел над домашним заданием на кухне. — Какого чёрта?! Как давно?! — Эм... — Изуку задумывается на несколько секунд, прежде чем перегнуться через спинку дивана. — Эй, Каччан! Это было на твой шестой день рождения или седьмой? Ну, когда я начал откашливать цветы? — Это было на восьмой, ботан, — отвечает Кацуки, даже не поднимая глаз от домашнего задания. — В тот год мы ездили в поход. Он усмехается, прежде чем добавить: — Тётя думала, что ты наелся ядовитых растений. Изуку поворачивается обратно к широко раскрытым от шока глазам своих друзей. — Десять лет, значит, — говорит он им небрежно, — ого, уже так долго. Целое десятилетие! Время и впрямь незаметно пролетает. Очако несколько раз открывает рот, будто пытясь что-то сказать, пока Тэнья пристально смотрит куда-то в стену, а Шото бросает на него недоверчивый взгляд (который в его исполнении представляет собой лишь слегка приподнятые брови). Изуку просто ждет, так как знает, что ему не удастся избежать дальнейших объяснений, но довольно забавно наблюдать, как они обрабатывают сказанное им. Прошло уже много времени с тех пор, как ханахаки перестало быть какой-то действительно серьезной проблемой для него, и теперь моменты, когда люди впервые узнают о его болезни, абсолютно уморительны. Не то чтобы так много человек об этом знало — это не секрет, как таковой, но и не то, о чем он говорит при первой же встрече. — Десять лет? — Наконец выдавливает из себя Очако. Ее лицо немного побледнело, будто она готова вот-вот упасть в обморок. Изуку мысленно поморщился; его друзья так заботятся о нем, и это действительно не особо смешная тема, но он не может ничего с собой поделать. — Как ты еще жив? Изуку ерзает на диване, подтягивая ноги под себя. — Как я уже сказал, признание помогает смягчить симптомы. — Значит, ты признавался? — спрашивает Тенья с легкой озадаченностью в голосе. — И тебе... не ответили взаимностью? Изуку пожимает плечами. — Это было... что-то вроде вынужденного признания. И нам было восемь. — Кто это? — выпытывает Очако, и теперь в ее выражении лица есть немного ярости. — Кто бы не полюбил тебя сразу же в ответ? — Эм... — Мидория замолкает. Его наполняет неловкость, жар откуда-то изнутри доходит до зардевшихся щек. Это тревожит цветы в его груди, заставляет их щекотать легкие, и он рассеянно потирает рукой грудную клетку. Слишком усердные или долгие размышления о своей болезни, точных условиях и причинах её возникновения всегда затрудняют её игнорирование, что, в свою очередь, заставляет её проявляться сильнее. Его взгляд задерживается на Кацуки, всё ещё склонившегося над домашним заданием, и Изуку наблюдает за ним с мягкой улыбкой, прежде чем повернуться обратно к друзьям. Улыбка становится смущенной, когда они устанавливают связь и их глаза снова широко распахиваются. — Что?! — в этот раз к возгласу Очако присоединяется Тенья, и Изуку морщится не только внутренне, но и буквально. — В его защиту, — говорит Изуку, — у Каччана всегда было выстроено с десяток надежных стен между ним и его эмоциями. Я к этому привык. — Эй, — оскорбленно окликает Кацуки. — Я вообще-то тоже здесь. — Подожди, — наконец говорит Шото, и когда он смотрит на Изуку со своего места на полу, его замешательство как никогда явно читается в нахмуренных бровях. — Ты имеешь в виду, что Бакуго знает, что ты в него влюблен? И вы двое всё ещё не вместе? Изуку поджимает губы; его лицо сейчас кажется слишком горячим. Он сплетает пальцы и игнорирует желание снова закашляться. — Это очень толстые стены. — Эй. Шото просто бросает на него недовольный взгляд, а затем забирается на диван, чтобы заглянуть через спинку и бросить такой же взгляд на Кацуки. Изуку с легким весельем наблюдает, как Кацуки, движимый словно одной интуицией, не отрывая глаз от учебника поднимает руку и показывает Шото средний палец. Все это так...мило и забавно, что Изуку не может удержаться от хихиканья. — Не понимаю, что тут смешного, Деку. — Очако, кажется, наконец успокоилась, за что Изуку ей благодарен. — У тебя ханахаки. Ты буквально умираешь от безответной любви к этому придурку. — О боже блядь, — стонет Кацуки, но они игнорируют его. — Я не умираю, — протестует Мидория, а затем кашляет, просто потому что вселенная его ненавидит. — Я умираю не быстрее, чем кто-либо другой, — поправляет себя он под ее взглядом. — Это просто... то, с чем я живу. — Но разве это тебя не беспокоит? — настаивает она, наклоняясь через Шото, чтобы взять его за руку. Он позволяет ей играть со своими пальцами. — Разве тебя не беспокоит осознание, что он не— — Но он любит. — Изуку перебивает Очако решительным покачиванием головы, сжимая ее руку. — Может быть, не тем же образом, как я люблю его, но Каччан любит меня не меньше. Это никогда не подвергалось сомнению. Он вздыхает, отодвигаясь вглубь дивана. Эта часть его уже-не-секрета на самом деле не его, чтобы рассказывать, но его друзья заслуживают какого-то объяснения, и он хочет, чтобы они поняли. Шото устраивается рядом с ним, так что все четверо оказываются прижатыми друг к другу, и его рука обвивает плечи Изуку, притягивая его к себе. — Со стороны это кажется сложным, — говорит он после паузы. — Большинство людей не понимают, как я могу спокойно относиться к тому, что люблю того, кто, судя по всему, не отвечает взаимностью, но... но есть разные формы любви к кому-то. И ни одна из этих форм не лучше и не хуже любой другой. Она просто другая. Изуку ощущает чужую теплую руку в своих волосах и ластится к ней с легкой улыбкой, а поднимая голову, ловит взглядом почти нежное закатывание глаз Кацуки, который взъерошивает его кудри. — Этот ботаник пытается сказать, — обращается он к остальным, — самым чёртовски окольным путем, какой только может быть, что я ароматик. Я не испытываю романтическую любовь, как, например, этот ходячий комок эмоций. Никогда не испытывал. Изуку, все еще мягко улыбаясь, наблюдает, как его друзья обрабатывают эту информацию, пока Кацуки перемещает руку с макушки на шею и начинает нежно массировать. Это снимает напряжение, которого он не осознавал, и Изуку чувствует, как его плечи опускаются под этими манипуляциями. Он не сомневается в способности своих друзей к пониманию, и оказывается прав, когда через минуту Тенья берет слово. — Тогда почему это не считается? — Он адресует вопрос Кацуки. — Если ты... заботишься о нём, почему этого недостаточно? Кацуки пожимает плечами. — Чёрт его знает. Не то чтобы подробные описания этого дерьма валялись повсюду. Это довольно редкая болезнь, и никто ни хрена о ней не знает. — Я думаю, это потому, что иногда я все же желаю большего, — тихо говорит Изуку. Рука Кацуки на его шее останавливается лишь на мгновение, прежде чем продолжить массировать, когда Мидория тянется вверх, чтобы обхватить своей рукой его запястье. — Я доволен, не пойми меня неправильно, но, ну... Он пожимает плечами. Его грудь слегка ноет в том месте, где находится сердце, одновременно наполняя теплом и холодом. — Я тоже человек. Иногда мы хотим больше, чем другие могут нам дать. И я думаю, именно это питает её — эта боль и жажда чего-то, что мы не можем получить. Ему приходится отклониться, извечный зуд в глубине горла внезапно становится настойчивей, жжение в груди распирает изнутри с силой, которую он не чувствовал уже давно. Он влажно закашливается, пока не выплёвывает на пол целый цветок, покрытый слюной, на языке задерживается металлический привкус крови. Дышать становится легче, и Мидория откидывается назад — волосы спутаны от пота, а тело слегка ломит. — Чёрт, ботаник, — мягко бормочет Кацуки, его руки лежат на плечах Изуку и растирают их большими пальцами. — Когда ты в последний раз выкашливал целый цветок? Изуку задумчиво мычит. — Кажется, в средней школе. Пауза, которой ему отвечают на этот раз, более выраженная, руки Кацуки задерживаются у его шеи. Изуку не видит его лица, но может представить, как его челюсть, несомненно, сжата, как красные глаза отведены в сторону и сердито смотрят вдаль, полные вины и сожаления. Почему бы тебе просто не задохнуться и не избавить меня от страдания в лице тебя, таскающегося за мной по пятам? Он знает, что именно об этом сейчас думает Каччан — о том, как Изуку чуть не сделал в точности что было сказано, прямо перед ним, после того как эти слова слетели с губ Кацуки. Это был единственный раз, когда цветы были в крови. Изуку не мог избавиться от этого привкуса во рту неделями. Как и Кацуки, после того как он три минуты подряд вдыхал воздух в лёгкие Изуку, зовя кого-нибудь на помощь. Изуку тянется вверх и снова обхватывает рукой запястье Кацуки, как успокаивающий груз; он мягко сжимает его, и Кацуки фыркает, прежде чем возобновить свой импровизированный массаж. Шото теперь приобнимает Мидорию за талию, и Тенья с Очако протянули руки, чтобы в успокаивающем жесте положить их на его колени; они поглядывают на него с лицами, полными заботы и беспокойства. — Спасибо, ребята, — говорит Изуку с улыбкой. Он старается вложить больше лёгкости в свой тон, продолжая: — Приятно скинуть этот камень с души. — Прости, что мы так давили, — говорит Очако с небольшой улыбкой. — Мы не знали. Кацуки фыркает, и Изуку буквально чувствует, как тот закатывает глаза. — Конечно, не знали. Ботаник никогда не делится важными вещами, пока не помрет от них. — Похоже на него, — соглашается Шото своим обычным невозмутимым тоном, и, к облегчению Изуку, они только смеются. Они делят тихий момент, пока Кацуки снова не нарушает его, перемещаясь, чтобы устроиться по другую сторону от Изуку с самодовольным: — Кстати, мы с ботаником вместе, к вашему сведению. Изуку прижимается к его боку, когда тот добавляет: — Просто не в том смысле. Изуку берет его за руку и переплетает их пальцы, бросая на Кацуки невиннейший взгляд, когда говорит: — Каччан любит секс. Его собственное легкое смущение от произнесения этих слов стоит того, чтобы посмотреть, как его друзья давятся воздухом от неожиданного заявления. Он хихикает еще сильнее, когда Тенья открывает рот, несомненно, чтобы напомнить им о правилах поведения в общежитии, но Очако толкает его локтем в бок и бросает на него предупреждающий взгляд. Шото просто содрогается от отвращения и снова одаривает их обоих недовольным взглядом. — Не то, чтобы мы хотели это знать. — Ваша проблема, — говорит Кацуки с самодовольной ухмылкой. — Этот ботаник — самый извращенный засранец на свете, и это охуенно. Изуку шлепает Бакуго по бедру, пока его друзья снова закашливаются, словно это у них редкая болезнь легких, без слов напоминая о том, как во время их первого раза Кацуки кончил через две секунды после того, как услышал «блядь» от Мидории. Кацуки захлопывает рот и отворачивается, его щеки краснеют, и Изуку переполняет такая нежность к нему, что он не может не наклониться и не прижаться губами к уголку его рта. — Я люблю тебя, Каччан, — говорит он тихо, и чувствует, как цветы в его легких успокаиваются, а следующий вдох дается легче. Кацуки поворачивает голову назад, целует его в лоб и отвечает: — Я знаю. В конце концов, Очако настаивает, чтобы они хотя бы досмотрели фильм, о котором почти забыли, и Изуку радуется, увидев, как Бакуго хоть сперва громко и театрально стонет, но в итоге устраивается на диване, присоединяясь к просмотру. Он закидывает ноги на журнальный столик и обнимает Изуку за плечи, чуть выше рук Шото, которые всё ещё на талии Мидории, который отмечает про себя, что находиться между ними очень тепло, и Очако нажимает на воспроизведение. — У меня есть вопрос, — говорит Тенья после ещё одной минуты наблюдения за тем, как главные герои в слезах целуются. — Почему признание не полностью излечивает болезнь? Почему только смягчает, как ты это называешь? Изуку пожимает плечами со своего места между самыми тёплыми людьми, которых он знает. — Думаю, это связано с самими эмоциями. То есть, сама причина, по которой у тебя появляется ханахаки, заключается в любви, которую ты испытываешь к кому-то другому, и в том, как она сидит и... гноится в тебе, когда тебе не позволяют выпустить её наружу и поделиться ею. Вероятно, можно написать целую диссертацию о том, почему важно выражать эмоции, потому что если ты этого не делаешь, то они могут стать негативными и начать влиять не только на твоё психическое здоровье, но и на физическое тоже— — В любом случае, — продолжает он после того, как Кацуки дергает его за волосы, прежде чем он слишком углубится в рассуждения, — недостаточно зарегистрированных случаев ханахаки, чтобы провести полноценное исследование или что-то в этом роде, но мне кажется наиболее логичным думать, что цветы питаются именно эмоциями, поэтому чем больше тебе позволено выражать и делиться, тем меньше остается в тебе, чтобы подкармливать их. Признание — это способ выразить это, выпустить наружу, поэтому у цветов остается меньше пищи. — Но почему это не излечивает полностью? — Вот тут-то и всплывает взаимность, — отвечает Изуку. — Если ты признаешься, но они не отвечают взаимностью, ты все еще сохраняешь частичку этой любви для себя. Тебе не позволено поделиться всем, потому что ты не можешь навязать это другому или заставить его принять это. Кацуки сжимает их пальцы, и Изуку делает то же в ответ, прежде чем снова заговорить: — Поэтому что-то все еще остается удобрением для цветов, просто меньше, чем если бы чувства были полностью невысказанными. — И полная взаимность искореняет их, потому что ты делишься всей своей любовью, — тихо произносит Тенья, заканчивая объяснение Изуку за него. — Хм. Полагаю, это имеет смысл. — Все равно отстойно. — Очако вздыхает. — Типа... не знаю. Это несправедливо. — Жизнь в целом несправедлива, — бормочет Кацуки, и никто из них не находит ответа на это. Когда фильм заканчивается, под титры со сценами жизни главных героев после признания и взаимности Тенья и Очако наконец желают им спокойной ночи, направляясь в свои комнаты, а Шото помогает Изуку и Кацуки убрать остатки мисок из-под попкорна, прежде чем подняться наверх самому. Изуку садится на столешницу и наблюдает, как Кацуки моет посуду. — Прости, — бросает Кацуки в тишину между ними через некоторое время, и Изуку поднимает взгляд на красные глаза, в которые влюблен большую часть своей жизни. — За что? Кацуки делает глубокий вдох, откладывая в сторону последнюю тарелку. Его руки сжимаются в кулаки. — За то, что не могу любить тебя правильно, — отвечает он наконец. — Или... по крайней мере, так, как тебе нужно. Как ты, черт возьми, заслуживаешь. Это старый и утомительный спор между ними, через который они проходили множество раз в последние несколько лет, пока росли и становились достаточно взрослыми, чтобы в более полной мере понимать суть происходящего. В детстве любовь была туманным понятием, чем-то расплывчатым и неописуемым, и было легче игнорировать тот факт, что Изуку иногда кашлял цветами, когда Кацуки отвергал его привязанность. Теперь она все еще остается расплывчатой, но в ней обрисовались уровни — подводные камни, которые усложняют ее, об которые они порой слишком часто спотыкаются. Изуку сцепляет пальцы в замок у себя на коленях. — Прости, что заставляю тебя чувствовать, что ты должен, — говорит он так же тихо. В горле щекочет. — Это не должно быть обязательством. — Ты не обязательство, Изуку, — говорит Кацуки. Он обращает к нему пылающие красные глаза, и дыхание Изуку перехватывает, как происходит всегда под этим взглядом. — Чёрт тебя побери, ты думаешь, я действительно здесь только потому что— — А разве не так? — перебивает Изуку. Его голос дрожит, и он чувствует жжение подступающих слёз, быстро моргая, чтобы сдержать их. — Ты не можешь сказать мне, что это совсем не повлияло на твоё решение, Кацуки. Чувство вины — страшная штука. Не нужно врать мне. — Эй. Кацуки встает прямо перед ним, и Изуку не может противиться тому, как он прижимается ближе, успокаивая жаром своего тела. Мидория закрывает глаза и вдыхает его запах — пряный и согревающий аромат одеколона, смешанный со сладким запахом самого Бакуго. Пальцы скользят по его подбородку, и Изуку с трудом сглатывает, когда грубый большой палец проводит по его нижней губе. Когда он вновь открывает глаза, то чувствует себя нанизанным на иголку под внимательным и напористым взглядом Кацуки. — Для тебя "Каччан", ботаник, — тихо бормочет он, уголки его губ приподнимаются, и Изуку не может не ответить тем же. — И черта с два я бы стал лгать тебе, будь то из чувства вины или нет. Ты же знаешь, я не делаю того, что не хочу. Изуку знает — за все годы, что они знают друг друга, Кацуки никогда не делал, — но все же. Все же Кацуки пытался оттолкнуть его в средней школе — издевался над ним до такой степени, что Мидория стал изгоем для всего класса, — и Изуку впервые с тех пор, как начал кашлять лепестками, был вынужден скрывать любые намеки на свои чувства. Ему пришлось позволить им поселиться у него в груди, гноиться и разрастаться внутри него, не оставляя живого места, пока болезнь не расцвела в полную силу целыми бутонами, чего он никогда раньше не испытывал, и это напугало его до ужаса, потому что у него было смертельное заболевание легких, вызванное его любовью к лучшему другу, который ненавидел его— Почему бы тебе просто не задохнуться— В тот день в его рту было столько крови. О, боже, Изуку, не вздумай, блядь, умереть у меня на руках, слышишь меня?! Не смей, блядь—дыши, черт возьми! Черт, черт, ты не можешь просто— В последующие дни в его красных глазах было столько сожаления. Прости, прости, я не имел это в виду, мне так чертовски жаль— Чувство вины поутихло за эти годы, в которые они заново выстраивали свои отношения и находили общий язык, определяли, кто они друг для друга и чего друг от друга хотят. Ситуация теперь была под контролем, как и цветы в его легких. Но это не уходит бесследно. Никогда не уйдет. Как и цветы в его легких. — Знаешь, просто иногда я задумываюсь, — наконец произносит Изуку спустя несколько секунд, показавшихся вечностью, — что ты, наверное, был бы счастливее, если бы никогда не узнал. Кацуки мгновение наблюдает за ним, нахмурив брови. — Нет, — отвечает он, — нет, не думаю, что было бы так. Напряжение, которое держало Изуку натянутой струной все это время, наконец-то спадает. Он прислоняется к груди Кацуки, пряча лицо в сгибе его шее, и ощущает смыкающиеся за своей спиной руки, теплые, тяжелые, успокаивающие и знакомые. Он чувствует, как Бакуго зарывается носом в его волосы, и слышит тихое удовлетворенное хмыкание над самым ухом. — У Каччана лучшие объятия, — бормочет он через некоторое время и улыбается в ответ на смешок Кацуки, больше почувствованный, чем услышанный. — Ты чертовски прав, ботаник, — все так же мягко отвечает он, прижимаясь губами ко лбу в поцелуе. — И не смей об этом забывать. Изуку рассеянно задается вопросом, как они, должно быть, выглядят со стороны: тесно прижатые друг к другу в крепких объятиях, дышащие одним воздухом. Вероятно, как пара, думает он, двое влюбленных, заботящихся и поддерживающих друг друга словами или маленькими жестами. Он благодарен Кацуки за то, что тот позволяет ему эти тихие интимные моменты, любит быть с ним нежным и мягким, как он того желает, даже если это не все, чего он хочет. Сейчас этого достаточно. Боль в его сердце отдает скорее теплом, чем пробирающим изнутри холодом, даже когда лепестки щекочут его легкие.