Очки

      Это был его первый за долгие, долгие годы День Семейного Очага (и, пока что, неделя перед ним), встречаемый вне королевского дворца. Обычно Томасон считал своим долгом проводить это время в столичной резиденции, там, где можно было собрать всю семью в как можно более полном составе. По его мнению, а все мнения Его Высочества в его сознании причислялись к неоспоримым принципам, именно в этом и заключался главный смысл такого праздника. Иногда они отмечали его с достойным их статуса размахом, и тогда Томасон лично следил за каждым украшением, иногда, если братья того хотели — тише, камернее — и тогда Томасону следовало обеспечить каждому предпочитаемый тип комфорта. Но, в любом случае, неизменными оставались большой семейный ужин и общее дарение подарков. В любом из вариантов кое-кто, досконально знавший предпочтения и пожелания каждого члена своей семьи, оказывался очень кстати — и чувствовал себя прекрасно. Что бы они ни переживали, вместе или порознь, как бы ни хотели иногда вцепиться друг другу в глотки, Томасон всегда старался сделать так, чтобы хотя бы на один день в году они могли об этом забыть.       Но в этот раз Майрин, как и случалось все чаще в последние годы, предпочел остаться на праздники во Владениях Ледяных, прислав лишь весточку о том, что подарки уже в пути, и обещание «навестить как-нибудь весной». Джарлона с женой пригласили к семье зятя: там ужасно хотели увидеть внучку. Дэйвид, посмотрев на младших, тоже выразил желание полноценно отдохнуть — что само по себе было желанием столь редким, что Том никак не мог ему отказать — где-нибудь в уединенной резиденции у моря, без какого-либо шума, кроме северного ветра, и без какой-либо компании, кроме своей взрослой дочери. Отец, узнав о планах троих из четырех сыновей, со спокойной душой укатил примерно в том же направлении, только в замок своего супруга. Он звал Томасона с собой, и тот уже подумывал согласиться, тем более, что там, скорее всего, как обычно будет и его лучший друг. У папиного мужа была огромная семья, давно считающая «Сашку», как звали его по второму имени, за своего, и справить День Семейного Очага с ними, в большой, шумной и уютной атмосфере было бы прекрасно. Но тут вмешался Тай.       Вернее, не то, чтобы вмешался. Строить грандиозные планы за месяцы до праздника никогда не было в его духе: он, кажется, вспоминал о событии за неделю и считал, что этого времени с лихвой хватает. Он просто однажды, как раз незадолго после того, как отец начал готовить подарки, валяясь на кровати рядом с Томом, задумчиво пробормотал:        — Может, с девочками у меня отметим? Ну, в Вистнэле. Раз уж такое дело.       А Томасон… согласился.       В конце концов, они с Таем были женаты уже несколько лет, и предложение впервые отметить День Семейного Очага в качестве отдельной, полноценной семейной ячейки — тем более, что не так давно она и правда стала полноценной — казалась очень заманчивым.       Так что теперь они находились здесь, на севере Вистнэльского герцогства, в тысячах фраунов от столицы, в небольшом имении, служившем семейству Викфидов дачей, по словам самого Тая, уже несколько поколений. Этот двухэтажный дом с обнесенным старым забором двором, который язык не поворачивался назвать садом, да парой хозяйственных построек — единственное, что осталось у него от семьи. Дом в столице Тай давно продал. Как он сам говорил, «за ненадобностью». Хотя едва ли имение столь отдаленное, что появляться в нем чаще, чем раз в несколько лет, он, постоянно привязанный к королевскому дворцу, никак не мог, было нужно ему сильнее. Сентиментальные воспоминания, знал Томасон.       Здесь было тихо и спокойно. По крайней мере снаружи. Там шуметь было попросту нечему: вокруг со всех сторон лишь густая, утепленная снежным мехом тайга, да нетронутые сугробы выше пояса — до ближайшего города часа три езды, не меньше. Только по ночам где-то вдали завывали волки. Злющие и голодные, как любил отметить Тай в каждую прошлую поездку, но в этот раз он не обращал на них никакого внимания. Снег валил без остановки. Мягкий и пушистый, он делал дом — почти полностью деревянный, как и большинство построек здесь, покрытый очаровательной резьбой, — похожим на сливочный пирог или пряник с глазурью. Внутри же кипела жизнь. Теплая, чуть суетливая, пахнущая медом, чаем и свежей выпечкой, пропитанная негромким, но заразительным смехом и духом предстоящего праздника.       Атмосфера была мирной и уютной в самом полном значении этих слов, будто в какой-нибудь волшебной детской сказке. Причем той, где героям не нужно ни сражаться с чудищами, ни снимать проклятия, ни даже носиться по опасным лесам и островам за сокровищами. Это была жизнь из сказки для трехлетних детей, такой, где главный герой — скорее всего мышка в фартуке или кролик в соломенной шляпке, а главная проблема — украденная капуста. Том, по словам отца, любил их в совсем раннем детстве, которого уже не помнил: самые первые воспоминания у него уже были захвачены принцессами и замками. Но совсем недавно пришлось вспомнить снова и книжки для трехлетних.       Да, сравнение было весьма точным. Этот маленький, в несколько раз меньше даже самой небольшой резиденции королевской семьи, домик казался олицетворением простой, беззаботной загородной жизни. Здесь было всего около десятка жилых комнат, во дворе — лишь сарай да конюшня, слуг — только пять штук. Смешно. Главная спальня, в которой располагались супруги, была размером от силы с комнату придворного дворецкого, и только она имела личную ванную, и то ужасно тесную. Не имение, а уютная, крошечная норка на окраине леса, только и всего. Это было… почти романтично. Забыть на время о своем статусе и роскоши (что было невероятной жертвой со стороны Его Высочества), и представить себя кем-нибудь бедным: бароном там или виконтом.       Когда-то Томасон не сильно любил это место. О, были времена, когда он не сильно-то любил и самого Тая. Он бывал здесь лишь изредка, если его присутствие требовалось (в большинстве случаев — он сам требовал своего присутствия, и едва ли что-то могло оспорить его решение) на северо-востоке в ходе разбирательств с непосредственными вистнэльскими соседями. В те времена леса здесь были опасны не только из-за волков. Тогда маленькое, далекое убежище оказывалось весьма кстати. И Его Высочество неизменно жаловался на слишком простую еду, слишком скрипучие половицы, ужасно тонкие стены, из-за чего здесь было совершенно невозможно спать, и еще тысячу других неудобных, неприятных мелочей. Теперь же… теперь все эти мелочи все еще были на месте. Пожалуй, еще и усилены многократно мелочами жизни новоиспеченных отцов: когда сквозь тонкие стены слышен не просто шум, а восторженные визги и топот как от тысячи лошадей, издаваемый при этом всего лишь одной маленькой девочкой, а к потертостям на обоях добавляются карандашные каракули и брызги акварели. И они вовсе не стали резко незаметными от нахлынувшего семейного счастья. Как и полагается предпраздничной суете, все были слегка на взводе, периодически ворчали друг на друга, раздражались, выматывались от подготовки. И поэтому это было правильно. Это и было семьей в понимании Томасона: целый день провести, крича друг на друга, но так, чтобы никто всерьез не обиделся, а потом все равно устроиться вместе — и тоже обязательно беспокойно, неидеально, шумно, возможно, не слишком удобно. Вероятно, братья не разделяли такое представление об уютном семейном празднике, учитывая их собственную любовь к более спокойным способам его отмечать. Но их присутствие все равно неизменно приносило нюансов и капризов, добавлявших любимого Томом шума. Тишину он не переносил. Она только больше выводила его из себя. Тишина была неестественной, предвестницей беды или одиночества. Ни то, ни другое с праздником не ассоциировалось.       Последний раз Томасон проводил День Семейного Очага вдали от дворца еще когда ему не стукнуло двух циклов: целых десять лет подряд, все время пока учился в отдаленной академии на восточной границе королевства. Там не было никакого семейного ужина, никаких споров на тему украшения еловых ветвей, никто не устраивался по вечерам у камина, толкаясь и рассказывая свою версию семейноочажных сказок. Была только елка, на которую собирался весь скудный бюджет академии и оттого целой несчастной толпе детей в лучших (абсолютно одинаковых) парадных костюмчиках запрещалось трогать вообще что-либо. Можно было только декларировать стихи, заученные скорее мышечной памятью рта, потому что голова уже занята мыслями о доме или по крайней мере сладкими подарками. А потом — двухмесячные каникулы. Долгие и невыносимо спокойные в опустевшей академии, когда все разъехались по домам и остались лишь единицы несчастных, которых забрать невозможно. Том был несчастной единицей все десять лет.       Возможно поэтому порядок, который Его Высочество так ценил в своей повседневной, королевской и министерской жизни, тоже никак не был совместим с понятием праздника. Сразу вспоминались накрахмаленные до хруста воротнички и ненавистные таблицы и схемы с уроков магии, которые приходилось посещать и в каникулы. Тай же порядок не любил в принципе. Поэтому Том не стал мучать супруга и дочерей судьбой юного себя и брать их в личный дворец, куда более подходящий им по положению. «Пусть отдохнут от тирании этикета, ” — подумал он.       Мысль эта длилась ровно до конца первого дня. А с утра Его Высочество основательно, со всеми навыками управления персональным дворцом на юге и самого громкого соучастия в жизни главного дворца, взялся за крошечное имение мужа.       Слуги, все пять штук, нанятые из местных, наверное, еще тогда, когда Тай ходил пешком под стол, и все это время ставившие в приоритет лишь функцию «не дать дому зарасти пылью и травой», превратились в идеально отлаженный механизм. Который даже не нуждался в смазке постоянными корректировками и поправками в приказы через многочисленных дворецких и управляющих, как требовалось при работе со штатом из сотен слуг. Тут он мог общаться с ними напрямую, и от присутствия королевской особы они были в таком ужасе и восхищении, что мчались исполнять поручения едва Его Высочество успевал открыть рот. И делали это со всем старанием, пусть им и не доставало столичной выучки. Так что превратить особняк в еще более уютную, чем он был до этого, картинку из книжки, увитую пушистыми еловыми гирляндами, венками, ленточками и фарфоровыми шариками, у Тома получилось довольно резво. Ровно как и распланировать все приемы пищи (кроме завтраков и выходных дней, которые Тай все-таки отвоевал у «тирании этикета»), дать указания по поводу одежды, которую следовало готовить каждому члену семьи на каждый день и на сам праздник, продумать еще несколько важных только ему мелочей и, самое главное, упаковать подарки детям. Это можно было сделать еще во дворце, сразу после покупки, но рисковать помять праздничную упаковку при перевозке не хотелось. Поэтому они с Таем вдвоем делали это поздними вечерами, когда малышки уже спали. Или, по крайней мере, усердно делали вид, ведь без родителей они все равно засыпать отказывались, то ли от привязанности, то ли от непослушания.       Тай на выходки мужа лишь усмехался, но не препятствовал. Он, наверное и ждал чего-то подобного: за все годы брака и два десятка лет, что они знали друг друга до него, выучить поведение друг друга не составляло труда. Сам он принялся за более практичную часть наведения порядка. Самостоятельно пошел помогать слугам, с которыми непозволительно фамильярничал (вплоть до обращения по именам!), расчищать снег: пяти рук, три-четыре из которых были заняты дома, явно не хватало, и массивная фигура Тая в борьбе с вистнэльским объемом осадков приходилась весьма кстати. То, что по статусу ему это было не положено, его никогда не заботило. Он и дров для камина порывался нарубить сам, но тогда даже слуги смутились. Зато Тайсон успешно отвоевал себе кухню. Отдельного повара среди слуг не было, привозить личного он мужу запретил, а имеющиеся стряпали сносно, но без изысков. Так что изысками, в своем стиле, семью баловал Тай. На завтрак, начинавшийся когда ему вздумается, пек оладьи — толстые, золотистые, кривоватые и бесформенные, обильно политые медом, вареньем из лесных ягод или сливками. Девочки их обожали. Тай заваривал крепкий чай с какими-то местными травами, хранившийся на местной кухне, и всегда следил, чтобы у Тома перед носом было достаточно молока и сахара, хотя сам не терпел ни того, ни другого. В обед и ужин он тоже крутился вокруг кухни, периодически помогая с чем-то: то с удивительно нежным грибным супом-пюре, то с запеченной ветчиной для него и дочерей, то с салатами для принца, диктуя слугам, как именно лучше резать сыр, чтоб ему нравилось. На выходные и на праздничный стол он обещал свою знаменитую картошку с сыром.       Еще Тай затеял ремонт. Да, прямо в предпраздничной суете: «Как раз самое время, отпуск!». Впрочем, Томасон, с его любовью покомандовать и навести красоту, совсем не возражал.       Обновить он решил одну из старых комнат. Ту самую, что хоть и находилась рядом с основной спальней, всегда была заперта на ключ, лежавший где-то в старом комоде, и никогда не использовалась. Том бывал внутри. Он знал, что там находится. Стены с тканевыми обоями нежного оттенка, оклеенные не до конца — часть осталась голой. Старая мебель, тоже не в полном наборе, явно сколоченная вручную. По крайней мере почерк Тая читался в колыбели. Вырезанные в качестве украшений котята были подозрительно похожи на те игрушки, что он однажды вырезал для их дочерей. А еще вещи. Тоже еще — и больше уже никогда — не полностью закупленные, недоделанные, недовязанные, недошитые. Не разложенные по пустым, пыльным полкам с треснутой от времени краской. Так и оставшиеся лежать на полу, на табуретах, застывшие в моменте, о котором не следовало и не требовалось говорить. Тай никогда ничего не рассказывал. Том никогда ничего не спрашивал.       Но в этот приезд все было иначе. Тайсон деловито распахнул дверь в первый же день, будто и не было всех этих лет отрешенных взглядов и тяжелого молчания. Затем чихнул от пыли, огляделся и хмыкнул:       — Да уж, не дело это. Хорошая детская для наших мелких пропадает. Солнце, там мебель уже привезли?       «Мелкие» и правда срочно нуждались в отдельных комнатах. Маленькие гостевые особняка не были рассчитаны на детей: слишком взрослые, скучные, далекие — если к небольшим пространствам имения это слово вообще можно было применить — и не очень-то чистые (по мнению Тома), с жесткими кроватями (по мнению самих девочек). Томасон сразу выразил скептицизм относительно отсутствия в доме полноценной детской, который дочери радостно подхватили как предлог спать в большой отцовской кровати каждую ночь, облепляя их со всех сторон, прижимаясь, громко сопя, и довольно ощутимо пинаясь. Тай закатил глаза, пробурчал что-то вроде «я в детстве вообще спать в лес убегал, только в радость было…», но принялся за работу с энтузиазмом. Благо мебель была заказана заранее, у лучших плотников, ее оставалось только установить и кое-где собрать, чем он и занялся.       Сдавалось Тому, это желание тяжелого физического труда взыграло в его муже не только от затекших во дворце мышц. Таю нравилось после долгих часов разгребания снега или работы на кухне либо в детской скидывать с себя насквозь промокшую потом рубашку и демонстративно щеголять так перед самым носом у Томасона, спокойно проводящего вечер за книгой, вышиванием или вязанием.       — Бесстыдник, — шипел он, пряча лицо за рукоделием, но глазами продолжая жадно бегать по широкому, плотному телу, покрытому густыми, слипшимися рыжими волосами.       — А то, — усмехался Тай, хватая его руку и утягивая в сторону ванной. — Пойдем, поможешь спинку потереть.       Ванная была единственным местом, где у них, несмотря на тонкие стены, было хоть немного приватности, без снующих всюду дочерей и слуг. Хотя ни один из них нисколь не смущался демонстрировать привязанность и при свидетелях. Их и во дворце-то останавливал лишь этикет, и то — не всегда. Здесь же никаких рамок и указаний о том, как следует держаться супружеской паре не существовало. Здесь довольный Тай мог неожиданно подхватывать ахающего Тома на руки когда угодно, таскать его с собой хоть целый день, покрывать жадными и щекочащими поцелуями его лицо, шею, грудь, мурлыча при этом громче, чем храпел по ночам. Здесь Том мог цепляться к Таю когда только вздумается, мог без колебаний обхватывать его шею или талию, прижиматься к спине, наклоняться и целовать в щеку, или слегка привставать на носочки, чтобы чмокнуть в макушку, мог зарываться носом в любую складочку и плюхаться на теплые колени по своему первому капризу. Здесь не было долгого рабочего дня, в течение которого надо было держать спину прямо, а костюм не помятым. Здесь они были просто двумя мужьями, безумно влюбленными друг в друга и не сдерживающими в выражениях этой любви ни рук, ни других частей тела. Здесь были только Том и Тай. И две их дочери, конечно же.       Девочки, за весь тот год что они с ними уже прожили, успели привыкнуть к нежностям отцов и сейчас их ничего не смущало. Тем более куда там, обращать внимание на взрослых, когда вокруг столько всего интересного.       Особенно для пятилетней Альберты, маленькой рыженькой искательницы приключений, воспринимавшей весь окружающий мир как свою личную детскую площадку. Она не была проказницей, какой была принцесса в ее возрасте: не приходилось чинить порванные шторы — да и платья она едва цепляла, больше пачкала, не приходилось отбирать рогатки и убирать осколки около серванта с фарфором, не приходилось снимать ее с крыш, куда строго-настрого запрещали лезть — ничего из того, что уже привык делать Том за годы воспитания племянницы. Нет, Альберта не пыталась нарочно найти себе каких-то опасных приключений: она искала любых, самых обычных, с радостью принимая те, что найдут ее сами. Она носилась по двум этажам дома, заглядывая в открытые комнаты, просто радуясь тому, что их теперь больше: во дворце пространство, доступное пятилетней малышке, было очень ограничено. Ее часто можно было найти за игрой в прятки или догонялки с сестрой или доброй горничной, если, разумеется, она не просила поиграть самих пап. Она катала мячик, махала игрушечным деревянным мячом, шлепала по заснеженному двору, подбрасывала снежную пыль и валялась в сугробах, делая снежных летучих мышей (или «птичек», как тоже иногда называли эти силуэты). Но чаще всего она следовала за слугами, пытаясь подружиться с ними, или отцами, особенно за Таем, ведь он всегда был занят чем-то интересным. Она наблюдала, как он работает лопатой, сновала под ногами во время готовки, цеплялась к его хвосту, и карабкалась на спину. А тот лишь смеялся и таскал ее с собой. Как бесполезного и гиперактивного, но безобидного и ужасно очаровательного помощника. Том периодически ловил ее, усаживая на колени, чтобы переплести растрепавшиеся косички, менял измоченные снегом и грязью платьица, и окрикивал, когда та норовила снова попрыгать на диване или кровати. Единственное непослушание, от которого она никак не хотела отказываться. Альберта прибегала к нему вечерами, устраиваясь в кресле, прижимаясь и слушая, как он выразительно читает вслух.       Аврора, точная копия сестры, только на год помладше, на голову пониже и с одеждой порозовее, напротив, совсем не бегала и не резвилась. Она предпочитала тихие занятия. Правда, тишина ее означала игру в куколки где-нибудь в углу лишь в половине случаев, а в остальной половине была предвестником планирования чего-нибудь страшного, гарантирующего последствия хуже, чем все, к чему когда-либо могло привести мельтешение Альберты. И, возможно, сравниться с тем, что любила вытворить Ее Высочество — просто та была шумнее. Поэтому Том не рисковал. Он держал свою тихую дочурку поблизости, пока та молча наблюдала за его рукоделием и спокойно соглашалась побыть моделью для всех новых платьиц, а он мог придумывать ей новые образы хоть несколько раз на дню. Иногда Аврора задавала вежливые, осторожные вопросы, не с целью перебить, а с искренним интересом. Вроде «Кто правит, если злой король сейчас гоняется за принцем?» или «А этот волшебный артефакт был зарегистирован?» Слово «зарегистрирован» она произносила пока очень неловко, подслушав его, видимо, когда возилась у Тома в кабинете: работать с детьми на коленях вошло у него в привычку еще четверть века назад. Но она была удивительно вдумчива, когда спрашивала это, и над этим даже смеяться не хотелось. Тай не щелкал ее по носу, называя «маленьким умником», как он порой делал с зазнавшимися племянниками. От Авроры он сам порой впадал в ступор. Особенно когда четырехлетняя дочь подсказала ему шахматный ход. Элементарнейший, на самом деле, как раз на уровне ее возраста, просто Тай, казалось, так и не выучил ни одного правила, несмотря на все попытки мужа его приучить к этой утонченной игре. После этого же случая он и вовсе обиделся и спрятал доску, заявив, что в его имении надо отдыхать нормально, а не головы ломать с двумя занудами. И ушел клеить обои. Но, несмотря на все ее «занудство», младшую дочь Тайсон нежно любил и обращался с ней очень бережно. Носил на руках, укачивая ко сну, целовал в крошечные щечки, и пристраивал у себя на груди, где она казалась совсем крохой, поглаживая ее светло-рыжие волосы, когда семья собиралась в гостиной у камина.       Так и проходили их предпраздничные дни. Тепло, уютно, с прилипаниями, вопросами и шахматными обидами — по-семейному.       Но в самый канун Дня Семейного Очага случилось нечто непредвиденное.       В то расслабленное, ленивое утро, когда все приготовления к празднику уже были почти окончены и даже слуги отдыхали, Тай возился с чем-то на кухне, напевая глупую солдатскую походную песенку, а девочки еще мирно спали в новенькой, уже даже не пахнущей мебельной стружкой детской, Том, в последний раз убедившись, что к завтрашнему дню все готово, чмокнув мужа в щеку и завязав ему на фартуке бантик, тоже решил расслабиться с какой-нибудь книжкой. Все взятые с собой в дорогу он уже перечитал: времени на это у него здесь было непривычно больше. Стоило попросить одного из слуг, как раз отправившегося в город пополнять запасы на следующую неделю (в особенности докупать сливок и черники — Том надеялся, что Джар с семьей все же найдут время заехать к ним, они сейчас были в Вистнэльской столице), зайти и в книжную лавку тоже. Просто из интереса. Вряд ли там могло обнаружиться хоть что-то приличное, что нельзя было найти в придворной библиотеке, крупнейшей на континенте. В имении же отдельной библиотеки не было вовсе. И это Его Высочество считал главным кощунством и нарушением всех правил построения порядочного дворянского хозяйства.        — Посмотри что-нибудь в старом отцовском кабинете, — бросил Тай, не отрываясь от замешивания начинок для пирогов, сразу двух в отдельных мисках: мясная для него и девочек, картофельно-сырная для него, девочек и Тома. — Он, конечно, в основном всякое по военному делу собирал, не художественное, и по охоте-рыбалке. Но я помню я в детстве у него таскал оттуда какие-то приключенческие романы. Весьма хорошие, если твое чувство прекрасного, конечно, выдержит то, как людей мухи заживо съедают.       Томасон громко и выразительно фыркнул, но все же пошел. Кабинет находился в самом конце коридора. Там было слабо освещено, и временно все уставлено старой мебелью из детской. Тай пока не решил, что с ней делать: отправить в мусор рука все-таки не поднялась, а свалить на чердак догнивать казалось бессмысленным. Так что до нужной двери приходилось добираться через деревянные нагромождения. Том был достаточно изящен, чтобы ловко лавировать между ними, и даже придерживал полы своего длинного шелкового халата, чтобы не зацепиться за какой-нибудь выступ. Однако, видимо, этих мер оказалось недостаточно. И какой-то гвоздь торчащий снизу, почти у самого пола, впился в его штанину. Раздался неприятный треск ткани, и Том потерял равновесие, шлепнувшись прямо в груду мебели, ударившись лицом и животом. В дополнение, груда зашевелилась и сверху на него, еще не успевшего отойти от шока и боли, свалилось что-то длинное и тяжелое, со всей силы дав по затылку. Он всхлипнул от боли и беспомощно обмяк, возможно, даже отключился на пару секунду, точно понять не мог.       Но Тай прибежал на грохот почти сразу. Послышался скрип раздвигаемой мебели и тяжелое дыхание, а затем Тома подхватили на руки, прижав к знакомой, теплой груди.       — Солнце, ты меня слышишь? Все хорошо, не двигайся… сейчас… вот же тебя угораздило, давно надо было эти старые доски сжечь ко всем кошачьим…       К моменту, когда муж отнес его в спальню, усадив на кровать, укрыв ноги тяжелым одеялом и осмотрев голову на предмет серьезных повреждений, Том уже пришел в себя. Голова и живот нестерпимо ныли, однако тошноты и головокружения не было — хорошо. Тай уже сбегал за склянкой с лечебным зельем, и теперь ловко обрабатывал им все ссадины, мгновенно затягивающиеся под его толстыми пальцами. Постепенно боль в теле ушла, а вот голова продолжала раскалываться. А еще мир вокруг подозрительно… посерел.       — Точно слабости нет? Все равно отлежаться надо, тебя неплохо так прибило… тем более с твоими-то хрупкими костями… ты слуге амулет для связи давал? Может ему записку с духом послать, чтоб лекаря привел?       — Не паникуй, я в порядке, — вздохнул Том, с неудовольствием оглядывая бесцветное, как и все остальное, лицо мужа. — У меня уже череп к ударам устойчивый после стольких лет обмороков.       — Я серьезно, может…       — Я скажу, если станет хуже. А пока намажь мне еще и лицо этой штукой, у меня наверняка оно опухает, и если я увижу это в зеркале, то устрою истерику.       Тай вздохнул и принялся за синяк на лице. Проведя под глазами, он вдруг замер и уставился на них.       — Слушай, у тебя…       — Что, заметно, да? Какого цвета?       — Твоего… ну, разного то есть. Один серый, другой зеленый.       Это тоже было хорошо. Обычно под линзами его глаза были полностью серыми, окрашенными магической энергией. Если присмотреться, можно было заметить, что зрачок самую малость тусклее обычного, а переливы радужки напоминают клубы дыма. Когда состояние ухудшалось, это становилось еще более явным, вплоть до затягивания дымной пеленой всего глаза. Но сейчас магия Тома была стабильна. Удивительно для этой поры года: он помнил, как уже в середине зимы, как раз к праздникам, душа начинала реагировать на скорое изменение лун, и порой День Семейного Очага приходилось справлять в палатах лекаря. Но годы тренировок, не без помощи любимого и друзей, принесли плоды. Он знал, что к Новому Году, скорее всего, опять почувствует себя хуже, но уже не смертельно: сейчас его душа была в полном порядке настолько, что даже к глазами вернулся натуральный цвет.       Это, к сожалению, не избавляло от главной проблемы со зрением. Дальтонизм, а именно полная цветовая слепота, сопровождал его с девяти лет, когда магия начала проявляться. Это была главная причина, по которой он носил линзы. Зачарованные, ярко-зеленого неестественного цвета, придававшего его взгляду знаменитую пугающую остроту, они были нужны не только для сокрытия магических изменений на самих глазах, но и полностью избавляли от самого неприятного и неудобного побочного эффекта его и без того сломанной магии. Линзы стали просто частью рутины. Необходимой тому, кому различать оттенки было жизненно важно: как без этого проконтролируешь идеальный образ, идеальный макияж, идеальный интерьер? Да и кучу других, приземленных бытовых нюансов.       Но сейчас линзы, видимо, выбитые ударом, чего обычно не случалось, валялись где-то в коридоре, очевидно, безнадежно испорченные — магический материал был хрупок. Да и если они каким-то чудом уцелели, то вставлять их в глаза после пыльного пола было бы очень глупо, а никто из слуг Тая уж точно не смыслил в правильном уходе за волшебным артефактом, стоившим больше годового жалования всех пятерых вместе взятых.       Запасные линзы он забыл. Это Том понял, роясь в их поисках по сумкам, когда Тай, окончательно убедившись, что тот не умирает от кровоизлияния в мозг, ушел вынимать пироги из печи. Обычно вторая пара всегда была в списке его самого необходимого багажа, пусть в ней и редко возникала нужда. Но в этот раз положить ее совершенно вылетело у него из головы. Такое бывает, когда ты отец двоих детей и нужно думать о том, чтобы взять им сменную одежду, расчесочки, бантики, кукол (о, кукол особенно нельзя было доверять слугам, они же их не различали и не помнили, кто какую роль играет в придуманном мире девочек), а еще проследить, чтобы положили правильные шампуни, правильные чулочки, правильные лакомства в дорогу…       Но альтернатива у него все-таки была. Она находилась в чемодане с вещами, сборку которых он почти не контролировал: они из поездки в поездку были одни и те же, и прислуга давно клала их сама, механически, по установленному списку. Там, среди запасного постельного белья на всякий случай, базовых уходовых средств и верхней одежды, в отдельном кармашке лежал футляр с очками. Слуги не знали об их настоящем назначении, Том просто еще в юности внес их в список и никогда оттуда не убирал. Вполне возможно, их и доставали из этого кармана только в случае чистки чемодана или замены его на новый, более модный.       Все равно Его Высочество надевал их последний раз только в академии.       И, если честно, не хотел надевать больше никогда в жизни. Но если до завтрака он мог еще потерпеть внезапное окрашивание всего мира в оттенки серого, то после это стало настоящей катастрофой. Он должен был оценить новый рисунок Авроры! И не просто кивнуть, как Тай, а похвалить использование переливов и смешений цветов, которому он ее учил! И Альберта нечаянно свалилась с лестницы, благо, без синяков, но порвав своего любимого плюшевого енота. Том должен был знать цвет нитей и заплатки, чтобы починить его. И если это он еще мог спросить у слуг или Тая, то звать их во время вечернего вышивания каждый раз, когда он думал сменить оттенок, было бы ужасно утомительно. И для них, и для него. А уж встречать так завтрашний праздник… семейный праздник в полной серости. Нет, нет, это было совершенно неприемлемо.       Так что, скрепя сердце, он все же достал очки из футляра. Они были… весьма громоздкие. Очки в принципе меняли все впечатление от лица, отвлекая внимание от столь любимого Томом макияжа — а он предпочитал акцент именно на глаза, золотые тени и острые стрелки. Но магические очки к тому же почти всегда были именно такими, как эти: с большими круглыми оправами. Зачаровывать стекло было тяжелой, трудоемкой работой, так что основные чары всегда накладывались именно на оправу — там с материалом было куда проще. Оттого и получались оптимальные форма и размер. Да, для королевской семьи дорогие очки с зачарованным стеклами не были бы проблемой, но они были сравнимы по стоимости с линзами, которые Том и заказывал. А эти остались с его ученических времен, когда никто особо не спрашивал ребенка, запертого в далекой академии, какой именно полезный аксессуар он хочет. Делает работу — и хорошо.       В подростковом возрасте он даже научился любить эти очки. При правильном ношении они казались стильными, он это признавал. В Криатэнском герцогстве, с их вечной университетской ученой эстетикой, они вообще всегда были в моде. Но в сознании Томасона они навсегда отпечатались ассоциациями именно с Грэйнарийским, самым восточным из всех. Точнее даже маленьком его закутке, где-то рядом с небольшим городком, за которым уже начинались промышленные карьеры. Безвылазные десять лет. Без праздников, без семьи, без… без даже полного осознания, кто он такой. Просто принц, которого никто не знает, кроме учителей, запуганных учить его магии. Нет, учить его сдерживать свою магию. Десять лет, проведенных, по сути, впустую. Если бы в них была хоть какая-то польза, кроме дисциплины, не было бы всех последующих лет обмороков, кровотечений, потери контроля, потери разума. Сейчас это было столь редко, что казалось каким-то кошмаром. И благодаря чему? Явно не тому, что в праздничные каникулы он сидел в холодной, пустой классной комнате, переписывая параграфы из энциклопедий, клеймящих его чудовищем. Явно не тому, что в девятнадцать лет он был накачан стабилизаторами и заперт в изолированном крыле, получая еду как заключенный или собака в клетке.       Томасон тяжело вздохнул, отгоняя ненужные вспоминания, чтобы руки не дрожали так сильно. А затем надел очки.       И ничего не произошло.       Он остался на том же месте, в кануне Дня Семейного Очага, в крошечном имении своего любимого мужа где-то на севере Вистнэльского герцогства, только что позавтракавший картофельно-сырным пирогом и сладким чаем с брусничным вареньем. В теплой спальне, куда уже рвались Аврора с новым рисунком и Альберта с енотом. Он был отцом, супругом, министром и принцем. Не мальчиком за толстыми серыми стенами. Тот все так же был где-то далеко, неприятным воспоминанием, с которым следует сравнивать завтрашний день, когда здесь будет еще больше тепла, еще больше смеха и еще больше пирогов.       — Отлично выглядишь, глянь-ка, — хмыкнул Тай, вошедший следом за дочерьми, обняв мужа за талию и поцеловав в шею. За приятным щекотанием щетины последовал игривый шлепок чуть ниже места, которому шлепки предназначались наедине. — И ляжки уплотнились, на моей-то еде. Наконец-то.       Том усмехнулся и шутливо оттолкнул его, поцеловав в щеку.       — Да-да, ты уже это говорил. Даже бутылку вина однажды выпил целиком в честь этой своей «личной победы».       Тайсон рассмеялся.       — Я убрал кстати эти старые развалины. Сказал слугам сжечь во дворе, а то не дай орк и девчонки споткнутся.       — Ну и славно, — Томасон повернулся к девочкам, с легким любопытством осматривающим новый аксессуар отца. — Аврора, покажи… да, милая, вот здесь отлично золотистый перетекает в персиковый, ну прямо заглядение, умница! Альберта, давай сюда енотика. И принеси, пожалуйста, швейный набор. А папа Тай нам пока что что-нибудь почитает, правда? Только приличное, без мух.       Он бросил на мужа привычный шутливый взгляд, выразительно выгнув бровь. И поправил очки.